0 просмотренных постов скрыто
Длань
Проклятый колодец. Глава 1
Деревня Большие Курки расположилась в далеких и глухих местах. На десятки верст вокруг не было ни одного мало-мальски крупного поселения, разве что дикие села, где не осталось никого кроме парочки оглохших стариков. До столичного города Северного царства — Среброграда — более двух недель пути по вымершим деревням и лесам, по которым шныряют порождения Великого Побоища. С тех пор прошло уже больше ста пятидесяти лет, но вычистить обнаглевшую нечисть, захватившую почти что весь мир, было практически невозможно.
Но не нечисть беспокоила жителей деревни. От тварей в Больших Курках стояла положенная защита, благодаря которой никто кроме человека не смог бы пересечь границу. Люди пожаловались на то, что в окрестности деревушки пришел колдун. Сам староста Брог Зашевич в письме, направленном Длани, рассказывал, что "окаянную падаль" и "мерзейшего родственника утопца" видели по ночам, ходящим по улицам. Высказываний и описаний колдуну присваивали десятками. Насколько ума простого люда хватало. Но староста признавал, что никто не мог описать или рассказать, как выглядит тот самый колдун. Однако все свидетели как один твердили о темном балахоне, полностью закрывающим тенью лицо, и посохе, на который чародей опирался при ходьбе.
Письмо от Зашевича было длинное с кучей ошибок и непонятных высказываний. И к сути староста подобрался только в самом конце. Колдун этот, побродив по округе и нагнав страху на людей, проклял единственный колодец. Второй источник питья в деревне был, но он пересох еще позапрошлым летом.
А после проклятья вода в колодце стала отдавать тухлятиной. Люди, выпившие ее, валились с ног от болезней, лежали по несколько дней со страшной лихорадкой, покрывались сыпью. Иные даже умирали.
Да и скотина страдала. Поить было больше нечем, поэтому деревенские лишились уже почти всех домашних животных.
После всего случившегося уставшие и напуганные жители решили обращаться к Длани. Староста не стал ждать, пока вся деревня вымрет, и вызвал безглазого ворона, который отнес письмо-прошение к ближайшей заставе. В самом конце послания Брог Зашевич слезно умолял Длань не оставить его людей в беде и прислать своих охотников, чтобы те выследили чародея. Ну и заодно сделали что-то с проклятием на колодце.
Никто не знал, что это за Курки и по какой причине они большие. Но придираться к названиям у Нежича желания не было. Еще несколько дней назад он на одной из восточных застав Длани надирался хмелем вместе с Пустыром, а теперь им приходится отбивать задницу на лениво скачущих лошадях, отмахиваясь от вездесущего гнуса, лезущего из-под кромки деревьев. Чуть спереди над ними кружил безглазый ворон, указывая дорогу и периодически покрикивая на нерасторопных охотников.
На плащах у них красовались вышитые символы. Четыре вытянутые вверх пальца, прижатые друг к другу, а пятый — большой — прижат к ладони. Знак Длани, который никто даже в самом глухом краю не перепутает ни с чем.
— Проклятая птица, — сплюнул Пустыр, глядя на безглазого ворона. — Не иначе, как эту нежить вывели колдуны еще до Побоища. Поубивать бы их по-хорошему, колдовское отродье...
Ехавший рядом Нежич усмехнулся:
— Эдак надо все истребить. Снесем идолища древних богов, чтобы деревни остались без защиты. Убьем безглазых и будем неделями ждать письма, или плутать там, где карты неверны. Молвики свои тоже сожги, чтобы никакие наговоры и заговоры не приводить в силу. Ведьм и мечом можно взять, верно ведь?
— Ну что ты сразу, — насупился Пустыр. — Я же не имею ввиду, что прямо так все нужно изничтожить. Нет. Но птицы эти... Явно будь их воля, они бы и чародеям прислуживали. Нежить, что с них взять. Вон как ругается.
Безглазый ворон летал и крыл их последними словами, призывая поторопиться.
— Напоминаю, друже, что и мы тоже своего рода колдовские отродья, — Нежич поднял правую руку и показал ему ладонь. Появившийся глаз с укоризной посмотрел на Пустыра и зажмурился. — Утробники наши как раз пришли из той эпохи. До Побоища.
— Да? А я всегда считал, что их вывели.
Молодой Пустыр еще, подумал Нежич. Много чего не знает. Не так давно дланником стал. А памяти о прошлой жизни и совсем не осталось. Впрочем, как и у всех, кто служит Длани. Ничего, опыт — дело наживное, придет со временем. Нежич вспомнил, что много-много лет назад и он был на его месте. Улыбнулся и терпеливо объяснил:
— Вывели. Создали искусственно, да, ты прав. Но создали именно те чародеи, которые встали на сторону смертных. Считай, предали своих, но сделали этим самым благое дело. Вряд ли люди тогда смогли бы выстоять против колдунов и их войск... К чему я это? А, точно. Учи историю, бездарь!
Нежич хохотнул и пятками слегка ударил лошадь по бокам, отчего та поскакала быстрее. Пустыр сплюнул еще раз и поспешил за другом.
К Большим Куркам они прибыли к закату. Деревню почти со всех сторон окружал лес, поля были только там, откуда прискакали охотники. Солнце последними лучами силилось достать до верхушек простых деревянных изб, но мешалась густая листва окружающих деревьев.
На подъезде к деревне матерящая птица куда-то исчезла. Злого умысла со стороны летающей нежити не было — свою задачу безглазый ворон выполнил и улетел по другим делам.
На улицах Больших Курков почти не было людей, но Нежича это не напрягло. Все в это время воздают благодарность Первобогу и молятся за спасение душ грешных. А вон и покосившаяся от времени деревянная часовенка, расположившаяся на возвышенности. Охотник хмыкнул и направил коня не туда, а в противоположную сторону вглубь деревушки. Пустыр, увидевший дома и уже спрыгнувший с лошади, побрел за ним, недовольно фыркая.
Расслабился соратник.
Дланники добрались до дома старосты и остановились. Жилище Брога выделялось на фоне остальных изб некоторым намеком на зажиточность. Насколько себе мог позволить староста глухой деревушки. Забор у него был высокий и крепкий, нигде не отваливалось ни одно бревнышко. Крыша с виду не прохудилась, а тропинка от калитки до двери была выложена камнем. Невиданная роскошь! Нежич хмыкнул и решил подождать возвращения Зашевича из церкви, но дверь дома вдруг открылась. На пороге показался толстый плешивый человек с огромными темными пятнами под глазами, говорящими о долгом недосыпе. Увидев охотников он всплеснул руками и подбежал к калитке. Открыл ее и упал на колени прямо на грязные камни.
— Дланники, батюшки, приехали! — завопил тот противным голосом. — Я уж думал — все. Перемрем тут как мухи! Мы уж и Первобогу молимся чуть ли не от рассвета до заката, и идолищу подношения вне очереди сделали! И это самое...
Нежич устал слушать вопли мужика и спрыгнул с коня. Человек сразу же потянулся к сапогам охотника. Видимо, захотел поцеловать. Нежич брезгливо отодвинул ноги, наклонился к нему и дернул за шиворот, принуждая встать.
— Меня зовут Нежич Кметых, — сказал он, глядя в бегающие глаза мужичка. Кивнул на друга. — А это Пустыр... Это ты здешний староста?
Тот быстро быстро закивал.
— Да, я, батюшка, я. Брог меня звать. Я письмецо-то вам писал про колодец. Ух беда какая, получилась, колдун...
— Хватит, — прервал его Пустыр. — Давай в дом. Там поговорим.
Староста еще раз кивнул и улетел в дом с неожиданной для такого тучного человека скоростью. Охотники пошли за ним. Внутри их встретила суета. Зашевичи оказались большим семейством. Жена Брога орала на нерасторопных детей, которые носились из одной комнаты в другую, таская на стол все съестное, что попадалось под руку. Брог в свою очередь орал на супругу, попутно раздавая тумаков детям. Отпрысков у них оказалось трое. Двое младшеньких пареньков, лет десяти отроду, похожих друг на друга как две капли воды. И их старшая сестра — уже взрослая девица красавица. Нежич взглянул на нее и вспомнил, что уже давно не посещал добрую баньку с соблазнительными натиральщицами.
От мыслей его избавил Брог. Он усадил дорогих гостей за стол, налил им хмельного по полной кружке и начал представлять семейство:
— Это женушка моя, Черница, — приобнял он женщину и кивнул на сыновей. — Эти два бесенка — Орка и Корка. А это — Малька.
Старшая дочь при упоминании своего имени слегка вздрогнула, но тут же улыбнулась гостям. Нежич машинально отметил это, но не придал значения. Мало ли девушке имя свое не нравится. Или повздорили с отцом накануне из-за чего-то. Козу не подоила, или убралась в комнатах не так тщательно, как обычно. Да и проклятье на колодце нервов людям не добавляет. Кстати о колодце, вспомнил охотник.
— Садись, хозяин, рассказывай, — кивнул он Брогу и отхлебнул из кружки. Пиво было вкусное, прохладное, дланник зажмурился от удовольствия.
Староста сел напротив охотников и сбивчиво начал рассказывать. С год тому назад в Больших Курках обосновался здравник по имени Зелан. Пришел издалека, рассказал, что на его деревню напала нежить, а он, мол, единственный, кто смог сбежать. Добрые люди приютили Зелана, помогли подлатать ему один из заброшенных домов на окраине. Взамен здравник пообещал лечить людей с помощью своего мастерства — травами, да настоями. И жили все себе спокойно, пока по деревне не начал ходить по ночам колдун.
— Ну все же хорошо понимали, что колдуном не может быть никто из наших, да? — рассказывал Зашевич. — Верно я говорю, господа дланники?
Нежич переглянулся с Пустыром переглянулись и решил промолчать. Он кивнул Брогу, призывая продолжить историю.
Сначала никто не обращал внимания на странную фигуру, шляющуюся по улицам в балахоне. Ну мало ли какой дед на старости лет решил херней пострадать. Однако затем фигура пропала, а местные начали травиться. Первыми слегли Мещяки — семья, живущая возле колодца. Сначала у всех появился жар, затем сразу же пришла страшная рвота, а после этого руки и ноги начала покрывать красная сыпь. Пришедший к ним Зелан только разводил руками. Причину недуга ему установить так и не удалось, но облегчить состояние больных он смог. Правда на следующий день с такими же признаками слегли еще несколько людей.
Ходящую по деревне болезнь удалось остановить не у всех. Пять человек умерли в одну ночь, тихо скончавшись от обезвоживания. К тому моменту здравник уже понял, что причина хвори кроется в воде из колодца.
Тут-то все вспомнили про ходящую по ночам фигуру в балахоне. Сомнений к тому моменту у жителей не осталось: в деревне обитает колдун. И этот самый ворожей, по их мнению, проклял их единственный источник питья. Второй колодец, как уже указывалось в письме, пересох, а др ручья нужно было идти добрые две версты. Да и не факт, что дойдешь и обратно вернешься. Чуть сунешься за границу деревни, там и звери дикие поджидают и нечисть неведомая сцапать может.
Горевал люд честной недолго. Сообща решили найти колдуна и наказать его при благословении Первобога. Церковь в лице местного священника Ивряша дала добро, после чего в деревне началась настоящая охота на ведьм.
— Мы тогда решили, что колдуном оказался здравник Зелан, — рассказывал Брог. Все семейство сидело на скамье рядом с ним. Мальчишки весело переругивались, Черница шипела на них, а Малька сидела отрешенно, будто погруженная в свои мысли. Изредка ее взгляд быстро проходил по охотникам, но сразу же убегал куда-то в другое место. Стол, кружку, тарелку с щами — неважно.
— И, значится, ночью мы решили схватить этого здравника-самозванца, — продолжал староста. — Вооружились кто чем. Сенька топор боевой прихватил, Миха с вилами пошел, я — с палицей, которая мне от прапрадеда досталась. Он у меня этот прапрадед в Великом Побоище голову сложил. Только палица от него и осталась — друг его привез в Большие Курки и отдал семье нашей. Реликвия! Мы ее храним, как зеницу ока... Ах да, здравник. И пошли мы на него. Двадцать мужиков, да не с пустыми руками представляете? Ясное дело, что тот нас испугался, колдунишко. Завизжал, убежать попытался, да куда там ему против верных слуг Первобога!
Нежич хмыкнул. Видал он таких тварей-чародеев, что никакие двадцать мужиков с вилами их бы даже поморщиться на заставили. И тридцать, и сорок. Да и сотня оборванцев ничего бы такому ворожею не сделали. Одно только правильно сплетенное заклинание — и пожалуйста. Нет больше народного ополчения. Одни вилы лежать на земле и остались бы. А тут так. Колдунишка со слегка проклюнувшимся даром, который, по какой-то странной причине не заметил никто из охотников во время объездов.
Вспомнил он облаву на одного десятилетиями скрывавшегося выродка.
Игрид Арденский. Чернокнижник в высшей степени владел искусством некромантии. Нежич, будучи тогда еще совсем новичком, пришел в один городишко, что стоял на границе с Западным царством. Длань долго искала Игрида, а после того, как удалось установить его точное местонахождение, отправила десятерых охотников. Дланники прибыли в городишко под названием Скамест. И встретила их на улице звенящая натянутая тишина, что бывает перед бурей. Глава отряда гнал их и не обращал внимания на то, что охотники идут в ловушку.
Когда дланники оказались на главное площади города, на них отовсюду полезли мертвецы. Бывшие еще совсем недавно живыми жители Скаместа шли, подгоняемые одной лишь только волей некроманта. Тогда в битве мертвяки разорвали шестерых охотников. Четверым удалось спастись и сбежать из города. А что до чернокнижника... Игрид, уничтоживший всех жителей Скаместа, чтобы поднять их послушными болванчиками из мертвых, тогда смог сбежать. Дланникам не только не удалось вступить с ним в прямой бой, нет. Они не смогли его даже найти за сонмищем мертвых.
И не помог тогда охотникам ни Первобог, которого почитает царь, ни древние уже давно покинувшие этот мир боги, которых официальная церковь называет языческими. Никто не помог, кроме молвиков и добрых мечей.
Скамест теперь навеки остался покинутым городом, по которому бродит нежить, лишившаяся хозяина. Некромант, давший отпор самой Длани, чего не удавалось практически никому из колдунов и ведьм, скрылся в Западном царстве. Там его начали преследовать местные охотники из другой ветви, но они быстро отстали. Теперь же выродка и след простыл.
Нежич про себя давно решил, что в Скамест он не сунется даже под угрозой смерти. Убить его теперь не так-то легко, но целый город мертвяков не стал бы с ним состязаться во владении мечом.
— ...И повели мы суку эту в деревню, — вывел Нежича из раздумий голос Брога. Староста слегка запыхался, живо рассказывая историю и жестикулируя руками. Он отпил из кружки и вытер пену с усов.
— Так давай мы допросим этого вашего здравника, да выясним, какое такое проклятие он наложил на ваш колодец, — сказал Пустыр, пережевывая кусок хлеба с ароматным сыром. — Он у нас быстро расколется, да снимет его. Делов-то.
— Да и есть подозрение, что Зелан и не колдун вовсе, — вкрадчиво сказал Нежич. — Не будет колдун от мужиков с вилами и палицами просто так бегать, разве что какой-то совсем ослабленный или неумеючий. Что-то у меня в голове все не особо сейчас сложилось... Брог, так где он? Веди.
Староста замялся и нервно начал барабанить пухлыми пальцами по столу.
— Тут какое дело, господа, — начал он. — Не получится его допросить-то.
— В смысле не получится? — вскинул брови Нежич. — Вы ему язык отрезали что ли? Дак зря. Колдуны и без слов плести могут.
Брог вытер выступивший на лбу пот рукавом рубахи и еще раз отхлебнул из кружки.
— Нет, язык мы ему не резали. Да и вообще мы ничего у него не отнимали. Сожгли мы Зелана. Целиком.
Продолжение следует...
Предыдущая часть: Длань. Интерлюдия 1
Хей-хей, обещал же ж проду? Вот, пожалуйста. Еще прода выйдет завтра) Но на АТ выходить будет это все чуть быстрее. Точнее там уже вышло и продолжение. Не дискриминация, я просто тестирую алгоритмы) в один момент время выпуска сравняется, думаю.
Крч, я дальше пошел писать главку, пока меня прет. А вам всем желаю дожить до пятницы) Уже среда скоро, крепитесь, работяги!
Ссылочки вот крепятся:
Показать полностью
2
У меня нет брата
Друзья, если любите страшные история, приглашаю вас к себе на канал.
Небольшая аннотация.
Рассказ — мрачная исповедь взрослого человека, вспоминающего одно лето своего детства, проведённое в глухой деревне у жестокой и пугающей бабушки. Тайная находка братьев — пещера в овраге — становится для них источником опасного азарта и постепенно превращается в испытание на страх, ответственность и трусость. Атмосфера нарастающего ужаса сочетается с бытовой жестокостью и беспомощностью детей перед миром взрослых. Это история о вине, которая не ослабевает с годами, и о том, как одно детское решение может навсегда определить чью-то жизнь.
Дух Старого Нового года бродит по Питеру
Показать полностью
2
Я живу в глуши, но та старуха все стучится в мою дверь
Я живу в самой глуши Западной Виргинии – одинокий фермерский дом стоит среди акров бескрайних пастбищ. Я живу здесь один уже почти четыре года – если не считать редких бездомных котов, заглядывающих ко мне за ломтиком ветчины.
Ко мне никто не приходит. Ни гости, ни коммивояжеры, ни Свидетели Иеговы, ни мормоны с их магическими кальсонами.
Никто не приходил – до прошлого четверга.
Я сидел, как обычно, перед старым пузатым телевизором и смотрел один из тех немногих каналов, которые еще ловит антенна. Меня трудно заставить оторваться от кресла, но стук в кухонную дверь просто подбросил меня на месте. Я осторожно выглянул через арку, ведущую в кухню.
Ее силуэт за мутным дверным стеклом заставил меня замереть.
Сквозь тонкую белую занавеску я видел, как она смотрит прямо на меня.
Она снова постучала, стекло жалобно звякнуло.
Ну вот. Придется открывать.
Я взглянул на часы на деревянной стене. 22:17.
Вздохнул и поплелся к двери.
Скривился – в нос ударил тошнотворный запах ириски и перечной мази, просачивавшийся сквозь щели в раме.
Латунная ручка казалась странно холодной на ощупь – как предупреждение.
Но я все же открыл дверь на дюйм.
В кухню хлынул влажный ночной воздух – и ее смрад.
Передо мной стояла старуха, согнутая в три погибели, будто должна передвигаться только с тростью или ходунками. Но ни того, ни другого не оказалось.
Я сжал зубы, глядя в белесые безжизненные глаза, с отвисшими нижними веками. И выпалил:
– Ты как сюда забралась?
Ее дрожащие руки разглаживали грязь, плотно запятнавшую цветастое платье. Под грибковыми ногтями – земля и занозы, будто она ползла ко мне на холм.
Она ответила голосом, приторно-сладким, как запах ириски:
– Пришла пешком.
Я глянул через ее плечо вниз по длинной грунтовке, уходящей в темноту на мили.
– Вот уж нет. Возвращайся туда, откуда пришла.
И захлопнул дверь перед ее лицом.
Не самый достойный поступок.
Я не отрывал от старухи взгляда сквозь стекло, щелкая замком и выключая свет на кухне.
Она больше не стучала.
Остаток ночи прошел обычно – я сидел в кресле и смотрел старые серии “Дымка из ствола”, пока не потянуло ко сну.
***
На следующий день я и не вспомнил про старуху.
Мой распорядок прост: черный кофе за кухонным столом, потом – на крыльцо, смотреть на коров и горох. Жизнь не для всех, но если бы вам достался старый фермерский дом и наследство от бабушки с дедушкой, вы бы наверняка не жаловались.
В августе солнце заходит около половины девятого.
Я стоял напротив окна над раковиной: небо стало темно-синим, за горами тлея остатками желтого. Тем вечером решил испечь хлеб – занятие приятное, простое, и делает меня толстым и довольным.
Посыпал мукой скалку, раскатывал тесто на столешнице…
Когда вокруг так тихо, глаза сами блуждают – я все время поглядывал в окно.
Всегда любил смотреть, как телята прижимаются к матерям на ночь.
И в тот вечер – тоже.
Пока не заметил одну странную корову – короткую, неуклюжую, двигавшуюся скорее как раненая собака, чем как телка.
Я перестал катать тесто и прищурился.
Остальные коровы мычали от ужаса и разбегались от нее. Все мои коровы – черные ангусы. А у той была белая голова. Чужая. Может, сбежала с соседнего ранчо за несколько миль отсюда…
Я решил разобраться сней утром – пока не услышал, как она «мычит».
Этот звук был неправильным.
Слишком высоким.
Слишком влажным.
Слишком… ирисковым.
Я схватил ружье, стоявшее у старой дровяной печи, и выскочил на крыльцо. Теперь «телка» стояла на двух ногах и смотрела на меня.
Хотя нет – это была не телка.
Старуха.
В темноте я различал ее сморщенную кожу и пустые глаза. И длинное черное платье, волочившееся по мокрой траве.
Не раздумывая, я крикнул:
– Лучше тебе, старая, убраться отсюда к чертовой матери!
Она склонила голову, как плохо обученная собака.
А потом встала на четвереньки – и рванула ко мне.
Она приблизилась почти вплотную быстрее, чем я успел моргнуть.
Я должен был выстрелить.
Но сердце ушло в пятки, и единственное, что я смог – это броситься в дом.
Я захлопнул дверь, задвинул засов и уставился в узкое окно.
Она стояла прямо по ту сторону, прижав потную ладонь к окошку.
Из ее рта вырывалось тяжелое, хриплое дыхание, осевшее облачком на стекле.
Мне понадобился час, чтобы прийти в себя.
И я даже теперь не могу понять, что тогда произошло.
В ту ночь я заклеил окно двери мусорным пакетом, проверил замки на всех окнах и на двери в погреб.
Спал с ружьем, прислоненным к вычурным цветочным обоям спальни.
Сами обои напоминали платье этой ведьмы – от одного взгляда хотелось зажмуриться и молиться о сне.
***
Утром я, признаюсь, дрожал.
В зеркале комода – отразились тяжелые тени под глазами.
Я все тер лицо ладонями, надеясь стереть хоть немного безумия бессонной ночи.
Та старуха не была человеком.
Я невольно думал – что было бы, догони она меня тогда.
Молился, чтобы она ушла, но был готов к возвращению.
Я спустился вниз, заставил себя приготовить яичницу. Налил в старый термос «Стэнли» крепкий кофе. Открыл ящик и достал дедов ржавый нож. Осторожно приоткрыл кухонную дверь и выглянул на крыльцо.
Старухи не было.
Даже странно – при дневном свете она, пожалуй, не выглядела бы столь страшной.
Я решил проверить скот и вышел наружу.
Поднялся на холм, проходя мимо коров, – все на месте, пасутся, немного раздраженные моим вниманием.
Но, дойдя до вершины, понял – не все были целы.
На боку лежал бык. Мертвый. Над ним уже жужжали мухи.
Вокруг его шеи чернело кружевное платье, затянутое, как удавка.
Я похолодел, осмотрелся – не следит ли ведьма.
Потом наклонился, поднял голову быка – и услышал хруст сломанной шеи.
Я заставил себя не думать об этом.
Не думать о том, как старуха смогла сломать быку шею платьем.
И не думать о голой бабке, бегающей по моим полям.
Весь вечер ушел на то, чтобы отвезти тушу в яму для падали.
Я сбросил быка поверх костей его предшественников, посыпал его известью – чтобы не тянуло смрадом на мили.
Потом сел на крыльце в качалку. Цикады орали как сумасшедшие.
Я пил сладкий чай, будто крепкий виски, и смотрел на зелень и первое золото августовских деревьев.
Август – медленная смерть. Моргни – и листья исчезнут. Придет осень. Все своим чередом.
Остаток дня прошел спокойно.
Я, впрочем, все время прислушивался.
***
Наступила ночь.
23:49.
Старуха не стучала.
Может, сдалась.
Я лег, натянул бабушкины колючие вязаные одеяла и уставился в потолок запятнанный разводами воды.
Было не по себе.
Я знал почему – просто не хотел признавать.
Глаза слипались, но разум не позволял.
Я смотрел по сторонам – на худо сделанные чучела, на оленьи рога, на свадебные фото бабушки и дедушки шестидесятых годов.
На крюк в углу, где висел бабушкин бархатный халат.
На стену, увешанную крестами всех форм и размеров.
В этом доме нет почти ничего моего – только ящик с одеждой.
Он все еще принадлежит им.
Пахнет лосьоном дедушки.
Сохранил энергию бабушки.
Каждый раз, входя на кухню, я полусознательно жду увидеть ее у плиты, мешающую подливу.
Я уже начал дремать, когда снаружи раздался громкий удар.
Я вскочил, сбросил одеяла, босые ноги коснулись холодного пола.
Схватил ружье и вышел в коридор.
Спускался осторожно, стараясь не скрипнуть половицами, не задеть семейные портреты.
Внизу желтел ковер гостиной.
Все спокойно.
Вентилятор гудит.
Кресла пусты.
Телевизор выключен.
Стакан молока на столике – нетронут.
Тишина.
Я подняв ружье, крался к арке, ведущей на кухню.
Резко выглянул…
Пусто.
Стекло на двери заклеено.
Тьма.
Но меня не проведешь.
Не в доме – не значит, не рядом.
Я посмотрел в окно над раковиной. Пустые холмы. Ни следа скота.
Прислонил ружье к шкафу, поддел мусорный пакет и выглянул наружу.
Крыльцо – пусто.
Я стоял так, слушая, минут двадцать.
Потом решил – можно спать.
***
Дышать ночью было тяжело. Словно кто-то сидел у меня на груди, выжимая воздух из легких.
Я заставил себя дышать ровно. И только тогда понял – в комнате два дыхания.
Собачье прерывистое дыхание из темного угла.
Сердце застучало в горле, кровь отхлынула лица.
Я думал притвориться спящим. Не смог.
Приоткрыл глаза.
Угол был черным.
Дыхание стало громче.
Возбужденное. Голодное.
Зрение привыкло к темноте, и я различил желтые зубы и мутные глаза.
Она смотрела прямо на меня.
Я вцепился в одеяло, будто в спасательный круг.
Взгляд сам метнулся к стене, туда, где должно было стоять ружье.
Должно было.
Но оно осталось внизу.
Меня трясло так, что зубы стучали.
Минут через тридцать я все же смог выдавить:
– Ч-чего ты хочешь от меня?..
Она не ответила.
Не шевельнулась.
Только дыхание стало ровнее. Почти… довольным.
Кукушка куковала каждый час.
Двенадцать. Час. Два. Три. Четыре.
Я не спал. Все смотрел на нее.
В шесть утра улыбка сползла с ее лица. Оно стало пустым.
Старуха поднялась, вышла из комнаты, заскрипев ступеньками, словно собственными костями.
Не стыжусь признаться – я заплакал.
Слезы, которые сдерживал всю ночь, хлынули наружу. Я так боялся, что громкий звук заставит ее броситься на меня.
Я с трудом встал, оделся, снял со стены крест и сжал его в руке, спускаясь вниз.
Но это не помогло.
***
Она сидела за моим кухонным столом и ела сухие хлопья, о существовании которых я и не знал. Старуха не могла как следует закрыть рот – молоко вытекало сквозь щели между зубами и капало обратно в миску.
Аппетит я потерял мгновенно.
Полчаса смотрел, как она хлюпает одним и тем же молоком.
Она чувствовала себя как дома: растопила дровяную печь так, что кухня превратилась в ад. Потом забралась в дедовское кресло и просидела там весь день.
Я пытался говорить. Просил уйти. Умолял.
Бесполезно.
Я решил – убью ее.
Нужно было только сделать это.
Вечером, после ужина, она рылась в старых газетах. Облизывала пальцы, листая страницы. Долго сидела над некрологами, потом – над кроссвордом. Застряла на «6 по вертикали»: восьмибуквенное слово, означающее «бесконечность».
Я знал ответ, но не смог произнести.
Потом она взяла ручку и обвела объявления о работе – в похоронных бюро, на мясокомбинатах, в бойнях. Подняла мутные глаза, встретившись с моими, и пододвинула газету ко мне.
Это стало последней каплей.
Я отодвинул стул, резко встал.
Дошел до ружья.
Заряжено.
Прижал к плечу, снял с предохранителя.
Сейчас или никогда.
Навел ствол на ее затылок.
Нажал курок.
Выстрел.
Эхо заполнило кухню.
Я положил ружье на стол и подошел ближе.
Осколки черепа и мозги забрызгали столешницу. Она лежала лицом вниз, раскинув руки. Кровь медленно вытекала из дыры в затылке.
Я сломался. Опустился в гостиной на диван, закрыл глаза и заплакал…
А беспорядок уберу потом.
***
Но все это не самое худшее.
Худшее то, что через час она была снова… жива.
Стояла у плиты и мешала грибной суп.
На лбу – слабый след от пули, исчезающий с каждой секундой.
***
Я не был честен с вами до этого момента.
Я боюсь ее не потому, что она вошла в мой дом.
А потому, что она вообще жива.
И говорю с уверенностью: я уже хоронил эту старую ведьму.
1 августа.
Я помню.
Тогда она впервые поднялась по моей дороге. Я сидел на крыльце и наблюдал за бредущей фигурой. Может, у нее деменция, старуха потерялась… Она села в мое кресло-качалку, будто у себя дома. Мы молчали минут десять.
Пока она не сказала:
– Айрин и Харлан жили здесь.
Это были имена моих бабушки и дедушки.
Я нахмурился:
– Жили. А тебе-то что?
Она впервые посмотрела прямо на меня. В глазах – ни жизни, ни тепла.
– Ты был не слишком добр к ним.
Я усмехнулся:
– Я ухаживал за ними годами, пока остальные хотели сдать стариков в дом престарелых.
Старуха откинулась назад, вынула из кармана кусочек клубничной конфеты и задумчиво пожевала.
– Как они умерли? – спросила она.
Пот выступил у меня на лбу. Я прищурился.
– Дед Харлан не вынес, когда бабушке диагностировали рак. У него сердце не выдержало.
Старуха задумчиво помусолила конфетку во рту, чавкая так, что у меня мороз по коже пошел. Потом сказала:
– Странно, что у них не было похорон.
Я ощутил неловкость и пробормотал, что-то про нехватку средств.
– Их кремировали, – добавил я.
Старуха развела руками, глядя на дом и землю вокруг, и произнесла:
– А ты много нажил на их смерти.
Мне надоело ее это слушать.
– Слушай, я устал и не люблю гостей. Не знаю, как ты сюда попала и зачем, но лучше уходи. Если нужно позвонить с домашнего – не проблема. А так – убирайся.
Ее отвисшая челюсть опустилась еще ниже. Ломанно,она подняла себя из кресла и, покачиваясь, встала. Подошла ко мне, произнесла нейтрально:
– Хорошего дня.
Я вздохнул с облегчением, потянул за дверную ручку... И тут она вдруг бросила то, что приковало все мое внимание и сбило дыхание:
– Я бы их под тем старым дубом не закопала.
Я обернулся, пораженный.
– Что ты сказала?
Ее губы, дряблые и липкие, шевелились, как червяки:
– Айрин и Харлан заслуживали лучшей участи. Не такой.
Кровь ударила мне в лицо.
– Ты старая чертова треснувшая погремушка. Ты не знаешь, о чем говоришь. Уходи, сейчас же.
Она улыбнулась зловеще, показав слишком много зубов:
– Когда-нибудь это будет мой дом. Мне здесь нравится.
Ее взгляд вызвал во мне какую-то бешеную ярость и одновременно тошноту. Я помню, как холодный металл ножа моего деда обжег мне бок. И больше я ничего не помню.
Не могу объяснить, что на меня нашло. Я не маньяк. Но вот она была мертва. А я – весь в ее крови. Я похоронил ее под полом. Оторвал отвратительный желтый ковер, пробился через фанеру до старого деревянного пола, копал ветошь голыми руками, пока не добрался до земли, и вырыл ей неглубокую могилку.
Я посыпал тело известью. На ферме ее хватает – никто не хочет нюхать тухлятину.
Когда она сказала, что это будет ее дом, я не понял, о чем речь. Может, это была божественная кара, а может – жестокое наказание. Тогда, в ту первую встречу, она все болтала. Теперь молчит – и это сводит меня с ума.
Она мучает меня по-разному. В доме теперь всегда жарко – она постоянно топит печь. Печь всегда топил дед, я – нет… теперь она не гасит ее никогда. Мне жарко, но тело не дает потеть – я горю изнутри и не могу охладиться. Стою в доме, задыхаясь при попытке выйти на крыльцо: будто невидимые руки давят мне на горло и легкие, не дают вынырнуть. Я возвращаюсь в дом и включаю телевизор – пусть Джеймс Арнесс снова кого-то пристрелит. Она крадет пульт, убавляет звук так, что я уже почти не слышу.
Еда исчезает из шкафов – она все съедает, а у меня ощущение, что ее порции не уменьшаются. Я теряю аппетит, пока голод не превращается в онемение в животе. Таю, словно привидение; каждый мой орган угасает и гаснет.
Вчера я не вынес и вышел, чтобы отдаться удушью. Страх был невыносимый – ни на что не похожий страх смерти. Я думал, вот он, конец, как у деда и бабушки под дубом. Я помню черную пустоту, которая окутывала меня, как теплая река. Потом… ничего. Мне казалось, что это мирный конец. Но утром я очнулся под полом, выплевывая комья теплой августовской земли и кишащих червей. Над полом шипел телевизор, слышался хруст конфетной обертки – и старуха что-то жевала.
Я пытался раскопать землю, но она все сыпалась сверху. С каждым ударом паника разрывала сердце…
Наконец, я выломал пол и заполз в кресло весь в грязи. Она не взглянула в мою сторону – только крутила во рту конфету и смотрела в телевизор.
С течением времени старуха устраивалась у меня в доме все основательнее. Однажды я лег в постель, попробовал погрузиться в беспробудный сон – и услышал ее шаги. Легкий топот до самой кровати. Матрас прогнулся, она медленно, расчетливо села рядом, затем перебросила ноги через край и толкнула меня на спину. Я только с дрожью втянул воздух. Старуха прижалась к моему телу, обвив меня дряхлой рукой. Кожа ее была холодна, покрыта пятнами цвета печени, и я ощущал запах тухлой коровы. Тонкие, жесткие волоски торчали по всей поверхности ее рук. Она хрипела– ее дыхание липко блуждало по мне. Я не мог вдохнуть. Она лежала, смотрела на меня, и храп – влажный и громкий – вырывался из ее горла. Старуха спала с открытыми глазами.
Я вылез из кровати и сидел на диване до рассвета. Пусть она забирает постель – мне она не нужна. Мне уже не надо спать.
В шесть утра я пытался убить ее снова. Обмотал полотенцем шею. Она хрипела, корчилась. Я не отпускал, пока не услышал щелчок – ее трахея лопнула. Я стащил ее труп вниз и выбросил за порог. Было глупо думать, что это решит дело.
Через несколько часов я услышал ее прерывистое дыхание в спальне. Нашел старуху на коленях, вываливающей мои вещи из единственного ящика. Я ничего не мог поделать. Она положила свои цветастые платья и парочку коллекционных солонок, аккуратно завернутых в газетную бумагу, в мой ящик.
Дни сменялись неделями. Я отмечал каждый из них маркером. Наконец настало 31 августа. Я просидел весь день у стола, уставившись в календарь на холодильнике. Я трясся. Раньше бы грыз ногти – но теперь они не растут.
Старуха была чем-то занята наверху, бродила и чем-то грохотала – но меня это не трогало. Я сидел и ждал темноты, слушая шум холодильника и потрескивание печи.
Мое зрение сузилось до белого квадратика календаря. Время приближалось.
23:59.
Я молился, сжав челюсти.
Пока старики не умерли, я никогда не молился. Теперь молюсь, чтобы она меня отпустила.
5…
4…
3…
2…
1
Получилось? Август позади? И тут вся электроника дома погасла. Я оказался в кромешной тьме, холодильник замолчал, телевизор потух. Горячий воздух вонью ударил в лицо. Я не шелохнулся, не сводя глаз с календаря.
Через минуту мигнула лампочка.
Отметки с календаря исчезли. Снова первый день месяца.
1 августа. Опять.
Я, содрогаясь, засунул ружье в рот и нажал на курок.
***
Темнота накрыла меня, как прилив. Казалось, это должно было успокоить. Я проснулся с зияющей дырой во рту. Волосы и кожа головы двигались сами по себе, будто череп зашивали, кусок за куском. Боли не было. Никакой боли.
Август растянулся в вечность, и я застрял в нем. Я понял, что боюсь не самой старухи – я боюсь этой вечности. И теперь живу в доме с запахом нафталина и ириски, где по телевизору вечные вестерны, где пледы пахнут смертью. Я не могу жить и не могу умереть. Это моя вечность.
Поэтому, прошу вас: будьте осторожны. Никогда не открывайте дверь старой женщине, постучавшей в вашу дверь.
~
Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта
Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)
Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.
Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.
Показать полностью
