Следователь, который через адвоката озвучил своё волеизъявление, узнав об отказе подследственного сотрудничать со следствием буквально рассвирепел. Нурдина арестовали и закрыли в СИЗО. Там он пробыл до суда. Его ещё несколько раз водили на допросы, на следственные действия, в том числе и на показ, где в тот злополучный вечер произошло происшествие. Зевак собралось тогда приличное количество и все они смотрели на него с неким сочувствием что ли. Суд прошёл очень быстро. Нурдин надеялся, что судья, выслушав показания женщины, которая публично расскажет, что погибший ударил Нурдина первым, всё-таки вынесет более-менее смягчающий приговор учитывая это обстоятельство, но он ошибся. По неизвестным для него причинам, женщины этой на суде не было, а её показания судья так и не зачитал вслух. Ну а адвокат Нурдина не отстаивал его права и не перечил ни судье, ни стороне обвинения. Не выдвигал никаких ходатайств. Вот как-то так…Нурдину вынесли приговор – десять лет строгого режима с отбыванием срока в колонии, расположенной в северной части Республики Коми. Его, теплолюбивого человека отправили туда, где как оказалось зима продолжительная, холодная и снежная. Нурдин до своего срока ещё никогда не жил в таком леденящем аду, где снег лежит около двухсот дней в году. Но раз на раз не приходилось, бывало и более. А вот лето хоть и короткое, но сравнительно тёплое. Ещё находясь в СИЗО, он внимательно слушал своих сокамерников, которые пусть и мало, но вполне доходчиво разъясняли ему некоторые понятия о жизни в неволе. Особо уделили они его внимание теме этапирования к месту заключения. Нурдин готовился к трудностям. Однако слово «трудности» уже скоро заменило другое слово – выживание. Этап прошёл терпимо. Он ни с кем не конфликтовал и в основном всегда молчал. Нурдин быстро освоил такую вещь, что молчание на воле это всего лишь молчание, и если ты не хочешь с кем-то общаться, то ты просто не общаешься. А вот за колючей проволокой, как говорят сами заключённые, это не прокатывает. И если у тебя кто-то и что-то спросил, то ответ нужно держать, а иначе твоё молчание, по сути, является оскорблением для собеседника. Конечно, не обошлось и без стычек. Поначалу всех морально убивало его спокойствие, его непоколебимость, но Нурдин не хотел меняться в негативную сторону. Нецензурно он не выражался, а любой разговор в колонии был буквально напичкан бранными словами, которые по Корану ему произносить было не то, чтобы нельзя, а категорически запрещено. И он не гневил аллаха. Держался. К нему в отряде стали понемногу привыкать. Не привык лишь один человек - инспектор отдела безопасности режима по фамилии Царёв. Тому было около тридцати пяти лет, на голову выше Нурдина, да и в плечах пошире. Свою грубость и агрессию тот использовал против Нурдина практически ежедневно. Он не обращался к Нурдину ни по фамилии, ни со словами: заключённый такой-то. Он называл его кратко и оскорбительно «чурка». Причём называл его так при всех заключённых, показывая над ним вроде как своё превосходство и создавая тем самым отрицательное расположение к Нурдину со стороны других заключённых. Однажды Нурдин еле сдержавшись ответил ему прохладным тоном, что он не «чурка» и потребовал, чтобы тот больше никогда не обращался к нему употребляя это выражение. В тот же вечер инспектор Царёв, оставшись на суточное дежурство устроил Нурдину урок вежливости. А именно, Царёв, взяв с собой двух заключённых, которые были активными помощниками режиму, а попросту лизоблюдами, разбудил Нурдина и пригласил его в сушильное помещение для одежды и обуви. Там он нанёс ему несколько ударов резиновой дубинкой по спине, по рукам и ногам. После чего он позволил двум своим помощникам повалить Нурдина на пол и уже те удерживая Нурдина своими исколотыми в татуировках руками попытались надругаться над ним, но в какой-то момент Царёв внезапно остановил их и эмоционально крикнул Нурдину в лицо брызгая при этом своими слюнями: «В следующий раз я не буду их останавливать, и они сделают с тобой всё, что захотят! Ты меня понял, чурка?!» Нурдин ничего не ответил. Тогда шёл только первый год его отсидки за колючей проволокой, к тому же в чужой для него стране, где ждать помощи было фактически неоткуда. С того момента жизнь в заключении для Нурдина становилась невыносимой. Царёв нашёл себе среди заключённых ещё несколько сторонников для того, чтобы гнобить Нурдина, а в благодарность за это он многое тем позволил в режиме распорядка, вплоть до помощи в свиданках с жёнами и родителями, что являлось для любого заключённого подарком судьбы. Причину такой ненависти к себе со стороны Царёва, Нурдин понять не мог. К тому же, как назло, Царёва повысили вскоре в должности и тот просто озверел по отношению к Нурдину. Шло время, но ничего не менялось и список недоброжелателей со стороны заключённых в отношении Нурдина разве что вырос. Он был близок к эмоциональному срыву особенно тогда, когда ему перестали выдавать письма из дома от родителей. А ему самому запретили писать письма. Выглядело это так, как будто ему перекрыли доступ к кислороду. Иногда Нурдину казалось, что он ходил по лезвию очень острого ножа, точно такого же, какой есть у него есть дома в Узбекистане для разделки бараньего мяса. Выручала работа в мебельном цехе на территории их колонии. Месяц проучившись ремеслу плотника у своего наставника по имени Павел, который через три месяца после прибытия Нурдина в заключение освободился по окончанию срока также за убийство, но только любовника своей жены. Нурдин полноправно осваивал свои навыки и качественно изготовлял различную мебель: скамейки, табуреты, шкафы, лестницы и многое другое. Работая, он хоть как-то отвлекался от преследующего его Царёва. И вот уже прошло семь лет заключения. Он хорошо помнит практически каждый день. Очень помогала Нурдину ежедневная молитва перед работой. Молиться и благодарить за всё аллаха Нурдину никто не мешал, да и мало кто знал, что за пять – семь минут до работы он в тесном уголке раздевалки в цехе вставал на колени и потрескавшимися от мороза губами произносил имя пророка Мухаммада.