Я не боялась. Мне казалось, что это знаки. Что кто-то хочет со мной говорить.

И я начала говорить в ответ.

Я шептала в пустоту. Я улыбалась теням. Я называла его «наш молчаливый друг». Я не знала тогда, что каждое моё слово, каждая мысль, каждый взгляд, брошенный в пустоту, — это пища.

Я питала его.

Томас — тот самый жених из прошлого столетия, чья невеста умерла в ночь перед свадьбой — не был просто призраком. Он был голодом. И я, сама того не понимая, стала его источником. Моё внимание, моя жалость, моя готовность романтизировать его как «печального жениха» — это было топливо.

Он стал сильнее. Ярче. Реальнее.

А потом он пришёл ко мне.

Я помню ту ночь. Бальная зала. Лунный свет. И он — Томас — стоящий в центре, живой, красивый, полный такой страсти, что у меня перехватило дыхание. Он танцевал с Эммелин — с той, что умерла. Но я видела, что его взгляд направлен на меня.

Я думала, это судьба.

Я не знала, что это охота.

Он выбрал меня, потому что я была открыта. Потому что я чувствовала его. Потому что я, сама того не желая, ответила на его зов. И теперь он хотел забрать меня с собой. В свою вечность. В свою тюрьму.

Моя сестра Амелия спасла меня. Она заключила сделку с домом, пожертвовала собой, чтобы я могла уйти.

И я ушла.

Но иногда, когда я остаюсь одна и тишина становится плотной, я слышу его голос. Тот самый, который я разбудила. И он шепчет: «Ты моя. Ты всегда была моей».

Я не знаю, правда ли это.

Но я знаю, что он был прав в одном: я заметила его первой.

Я посмотрела на неё при свете лампы. На материале был налёт — серый, мучнистый, как плесень на старом хлебе. Но это была не плесень. Это было что-то другое. Что-то, что жило своей жизнью.

Я не знала тогда, что эта вещь была из склепа. Что её достали из могилы девушки, которая умерла больше ста лет назад. Что тот, кто принёс её, был не просто владельцем — он был одержим.

Я узнала это позже.

А тогда я просто чувствовала, как по пальцам пробегает холод. Как он поднимается выше, к запястью, к локтю. Как кожа под перчатками начинает чесаться — нестерпимо, навязчиво, как будто что-то пытается прорасти изнутри.

Я списала это на аллергию. На старый материал. На усталость.

Но я знала правду.

Кожа помнит всё. Она впитывает время. Она хранит прикосновения, слёзы, пот, кровь. И когда ты касаешься чужой кожи — особенно той, что слишком долго лежала в земле, — она передаёт тебе не только текстуру.

Она передаёт память.

Я не должна была трогать ту сумку. Но теперь я ношу эту память под своей коже. И иногда, когда я остаюсь одна в мастерской, мне кажется, что я слышу шёпот. Тот самый, что впитался в старую кожу. И он говорит: «Ты теперь тоже часть этой истории».

— Любовь? — прошептала Лилиан.

— К дому. И к той, что должна была стать его хозяйкой. Эммелин. Привёз её из города невестой. Готовились к свадьбе. Весь дом лилиями уставили — чёрными, с болота. А в ночь накануне…

Она замолчала. Её взгляд стал пустым, как у человека, который слишком часто пересказывал эту историю и каждый раз видел её заново.

— Эммелин исчезла. Будто сквозь землю.

Томаса нашли в саду наутро. Не мёртвым — живым. Но глаза у него были пустые. Он сидел на полу, обняв горшок с чёрным цветком, и что-то напевал. И в лице его было столько спокойствия, сколько не бывает у живых.

Через неделю его нашли в пруду. Говорили, утонул. Но те, кто видел его лицо накануне говорили другое: это не случайность. Он утопился, потому что понял, что натворил. Что он сделал в ту ночь одному Богу известно.

— Деревенские сказки, — фыркнул отец.

Но Лилиан почувствовала, как холодок пробежал по её спине.

Томас де ла Мер. Имя легло ей на душу, как отзвук давно забытого колокола. Она ещё не знала, что этот звон будет длиться вечно.

Чёрные лилии, что он посадил, не завяли. Они цветут до сих пор. Их корни уходят глубоко — туда, где спит то, что он разбудил. И каждый год, когда сумерки становятся гуще, они напоминают: Томас де ла Мер не просто умер. Он стал частью того, что не должно было проснуться.

Я не выбираю своих обитателей. Они приходят сами.

Их приводит любопытство. Или отчаяние. Или обещание, данное в тумане давно минувших сумерек. Я впускаю их. Позволяю расставить мебель, разжечь камин, повесить портреты в золочёных рамах. Они думают, что владеют мной.

Но это я владею ими.

Я не убиваю. Я не нападаю. Это слишком грубо, слишком примитивно. Я делаю то, что умею лучше всего — я жду.

Жду, когда они забудут, что дверь была открыта. Жду, когда они перестанут замечать, что тени в углах стали длиннее, чем должны быть. Жду, когда они привыкнут к моему дыханию и перестанут вздрагивать от скрипа половиц — потому что это значит, что они уже не хотят уходить.

В моём саду цветут чёрные лилии.

Их нет ни в одном каталоге. Их не выращивают в оранжереях. Они появляются сами — там, где земля помнит слишком много. Их лепестки — бархатные, угольно-чёрные — впитывают свет, не отражая его. Их пыльца окрашивает сумерки в цвет старой крови.

Они — мои глаза. Они видят всё.

Они видели, как Томас стоял у алтаря с кинжалом в руке и говорил о вечности. Они видели, как Эммелин падала на каменный пол, и её платье цвета слоновой кости становилось алым. Они видели, как Амелия сжимала в руке осколок фарфора и шептала: «Я остаюсь».

Они видели всё. И они молчат.

Но ты уже чувствуешь их запах? Тяжёлый, приторный, сладкий до тошноты. Он просачивается сквозь закрытые окна, сквозь запертые двери, сквозь стены, которые, как тебе кажется, защищают тебя от внешнего мира.

Если ты чувствуешь его — значит, ты уже близко.

Ты уже стоишь на пороге.

И вопрос не в том, войдёшь ли ты. Вопрос в том — заметишь ли ты, что дверь за тобой уже закрылась?