Страшный прапорщик любил свою работу в гауптвахте с той страстью, с какой маньяк любит безлунные ночи. Он был педагогом от Неба, если допустить, что у Неба специфическое чувство юмора и тяжелая рука. Был он гурманом страдания, и было у него два любимых блюда.

Первое — «залетные» офицеры. Своих, гаджиевских, он еще как-то терпел сквозь зубы, как неизбежное зло с которым так или иначе приходится встречаться на тропках гарнизона. Но если на пороге появлялся лейтенант из Полярного или, упаси Посейдон, из Оленьей Губы — у Прапора загорались глаза. Он смотрел на чужака, как мясник на мраморную говядину.

— Оленья Губа? — ласково переспрашивал он, пробуя слова на вкус. — Это там, где устав читают по диагонали? И начиналось. Чужие лейтенанты у него учились ходить, дышать и отдавать честь заново. Он находил несоответствие формы одежды, даже если офицер был голым в душе. Он мариновал их в ожидании оформления сутками, превращая гордых сынов флота в дрожащих невротиков.

Второе блюдо, десертное — «годки». Это те самые старослужащие, что уже чуяли запах свободы. Тут надо сделать важное лингвистическое отступление. На флоте нет слова «дембель». «Дембель» — это у «сапогов», в пехоте, где портянки и пыль. На флоте говорят «ДМБ». Сказать «дембель» в приличном кубрике — это как испортить воздух в подводном положении: не смертельно, но уважение теряешь мгновенно.

Так вот, «годков», ожидающих ДМБ, Прапор любил особой, извращенной любовью. Обычный матрос сидит, чтобы выйти. «Годок» сидит, чтобы уйти домой. И Прапор играл на этой струне, как Паганини. Попал на десять суток? Ха. Прапорщик находил к чему придраться, хоть к пылинке на тумбочке и добавлял еще с десяток Потом еще. Он держал их в камерах до полного, химически чистого отчаяния.

— Домой торопишься? — спрашивал он с отеческой улыбкой. — А Родина тебя еще не отлюбила. Люди у него сидели месяцами. «Годки» выходили с кичи с прозрачными лицами, забыв, как выглядят девушки и гражданская одежда, готовые зубами драить гальюн, лишь бы этот усатый черт просто перестал на них смотреть.

И вот, переполненный чувством собственного величия, этот вершитель судеб взял свою жену (женщину, способную остановить авианосец своим суровым взглядом) и поехал на Черное море. Отдыхать.

Карма, как известно, дама с иронией. На том же пляже, среди кукурузы и чурчхелы, загорал бывший матрос. Тот самый юноша, которого Прапор «воспитывал» два месяца подряд, превращая его ДМБ в бесконечный день сурка.

Узнавание прошло без радостных криков. Юноша просто свистнул своим друзьям — таким же отчаянным представителям люмпен-пролетариата. В их арсенале совершенно случайно оказалась ручная машинка для стрижки овец. Видимо, шли стричь купоны, а нашли Прапора.

Расправа была быстрой и кинематографичной. Прапора и его супругу спеленали, как младенцев-переростков. Выкопали две уютные ямки в горячем песке. Закопали по шею. Получился такой натюрморт: «Две головы на блюде пляжа».

— Ну что, товарищ старший прапорщик, — сказал юноша, щелкая тугими лезвиями машинки. — Объявляю вам ДМБ. Досрочное Моделирование Башки.

Их обрили обоих. Наголо. До синевы. Тупой овечьей машинкой, которая не столько резала, сколько безжалостно выдирала волосы вместе с корнями, спесью и мыслями о собственной безнаказанности. Жена Прапора выла так, что чайки падали в обморок, имитируя звук сирены ядерной тревоги.

И на этот вой закономерно отреагировало гражданское общество. Мимо как раз проходила стайка крепких, загорелых парней, явно настроенных на курортные подвиги. Увидев столь вопиющую экзекуцию — две отпиленные головы торчат из песка, а над ними кто-то лязгает ржавым металлом, — парни возмутились. Они поиграли бицепсами и уверенно двинулись восстанавливать социальную справедливость.

— Эй, мужики, вы берега попутали? — сурово окликнул их вожак спасателей, сжимая кулаки. — Вы зачем над отдыхающими глумитесь?!

Бывший матрос даже не вздрогнул. Он спокойно остановил машинку, смахнул с лезвий клок прапорщичьих волос, вытер пот со лба и коротко, с обезоруживающей честностью пояснил:

— Да это, братцы, начальник гауптвахты с Северного флота. Гнида редкостная. Людей в одиночках месяцами гноил.

В раскаленном воздухе повисла философская пауза. Спасательная экспедиция остановилась и переглянулась. Градус праведного гнева испарился с шипением капли спирта на раскаленном коллекторе. Понятия «начальник губы» и «гноил срочников» имели на нашем постсоветском пространстве универсальный, сакральный статус абсолютного зла, интуитивно понятный любому отслужившему срочку мужику от Мурманска до Сочи.

Вожак спасателей сменил гнев на глубокое, почти религиозное понимание. Он посмотрел на торчащую из песка багровую голову Прапора, затем на матроса, и уважительно кивнул:

— А-а-а... Ну так бы сразу и сказал. Святое дело делаете, пацаны. Бог в помощь. Машинку только маслицем смазывать не забывайте, чтоб не заклинило. И компания, выдав полнейшую моральную индульгенцию на этот праведный беспредел, мирно удалилась пить теплое пиво, оставив Прапора наедине с неотвратимостью его кармы.

Сам же Прапор, видя, как рушится его последняя надежда на спасение, пытался отдавать команды песку, угрожал расстрелом, но песок оказался глух к уставу

Вернулся он в Гаджиево злым, как тысяча чертей, и лысым, как коленка и в синяках. Мстил он теперь всему миру. Девять суток превращались в месяц. Любой «залетный» офицер хотел застрелиться прямо с порога. «Годки» плакали по ночам.

Беспредел длился до тех пор, пока комендант гарнизона, уставший от потока жалоб и суицидальных настроений вверенного личного состава, не вызвал Прапора. Посмотрел на его блестящий череп, вспомнил слухи про машинку для овец и тихо сказал: — Слышь, воспитатель. Тормози. А то я ведь тоже могу парикмахера вызвать. И закопаю уже не в песок, а в устав. Глубоко.

И Прапор, как ни странно, понял. Потому что на флоте, как и в жизни, всегда найдется рыба крупнее.

З.Ы. Коль кто из гаджибейских, знает эту байку в иных подробностях - просьба откомментировать. Остальным - врать не мешать!

«Владимир Ильич стоит на броневике перед рабочими Путиловского завода. Речь, разумеется, должна быть зафиксирована летописцем революции — Бонч-Бруевичем. Но летописец устал от исторического процесса и заперся внутри броневика. Ленин спускается, и стучит в дверь:
— Бонч-Бгуевич, выходи!
— Не выйду!
— Бонч-Бгуевич, выходи!
— Не выйду!
— Бонч-Бгуевич, выходи!
— Идите на х** товарищ Ленин!
Тогда Ильич, повернувшись к массам, произносит:
— Товагищи габочие, ломайте фанегу!»
(Любимый анекдот рабочих Ленинградского Кировского Завода)

Весной восемьдесят девятого Семипалатинск напоминал затянувшийся похмельный сон. Воздух был липким от сырости и тяжелым от запаха тлена, который шел от плакатов «Слава КПСС!». Я стоял в горкоме комсомола, и этот их «завтрашний день» казался мне не светлым будущим, а бесконечным субботником в пыльном подвале. Передо мной на столе лежал комсомольский билет — маленькая книжица, которая к тому времени грела душу примерно так же, как мокрая ветошь. ИБД — Имитация Бурной Деятельности — цвела пышным цветом, и меня от этой пустоты уже натурально подташнивало.

Напротив сидела секретарша комсомольской ячейки. Девушка миловидная, но с таким начесом на голове, что им можно было бы заделывать пробоины в легком корпусе — прямое попадание торпеды выдержал бы, не шелохнувшись. Глаза её лучились тем особым государственным укором, который обычно приберегают для злостных дезертиров и расхитителей соцсобственности.

— Алексей, ну ты же понимаешь, — вещала она, и в голосе её дрожало фальшивое сострадание пополам с угрозой. — Комсомол — это кузница! Без билета ты в этой жизни просто… статистическая единица. Одумайся, за нами будущее!

Я тогда пророком не числился, но это «будущее» учуял сразу. Оно пахло не космосом, а спекуляцией. Сдал билет и вышел на улицу, чувствуя, как с плеч свалилась невидимая, но очень нудная бетонная плита. Прошло всего пять лет, и я встретил это «будущее» в ЦУМе. Та самая секретарша, напрочь позабыв про заветы Ильича и кузницу кадров, бодро командовала тремя бутиками. Торговала турецким кожзамом и китайским ширпотребом с таким же фанатизмом, с каким раньше цитировала устав. Видимо, под «завтрашним днем» она изначально подразумевала день завоза новой коллекции курток-варенок.

Но рок — штука с крайне извращенным чувством юмора. В тот самый миг, когда я в Семипалатинске с облегчением закрывал свою политическую лавочку, в Полярном матрос по фамилии Ковальчук решил этот самый крест добровольно на себя взвалить. Батя его, суровый донецкий парторг, вытесанный из куска антрацита, внушил сыну: красная книжица — это пропуск в касту небожителей, стальной щит и надежда флота.

Мизансцена была величественная. Завтрашний день должен был вписать Ковальчука в анналы истории Северного флота. Торжественное собрание, президиум в кумаче, замполит с глазами голодного ксендза. Замполит наш, честно говоря, напоминал тех самых Алоизия Морошека и Кушаковского, что охмуряли несчастного Адама Козлевича. Он уже грезил, как заарканит живую матросскую душу в идеологическое стойло, поставит галочку в отчете и выдохнет в лицо новобранцу смесь казенного восторга и несвежего чая. Ковальчук для него был не человеком, а идеальной «Антилопой-Гну», которая должна была послушно катить по рельсам генеральной линии.

Перспективы сияли, как свежевыкрашенная рубка РПК СН. Белая кость, доверие командования, золотой мост в гражданскую жизнь… Но флотская судьба — это не прямая линия, а кривая Коха, уходящая в бесконечный абсурд.

За сутки до триумфа Ковальчук неосторожно присел в курилке. Душа требовала общения, и он выдал серию анекдотов. Репертуар был из тех, за которые в тридцать седьмом ставили к стенке, а в восемьдесят девятом — просто брали «на карандаш». Ильич, Бонч-Бруевич, броневики и фанера — классика жанра. В тени за мусорным контейнером, сложив уши в трубочку, затаился персонаж. Классическая гарнизонная крыса, из тех, кто питается чужими оговорками. Это чмо по жизни и стукач по призванию уже к утру стояло в кабинете особиста, усердно скрипя пером и излагая подробности «интимной жизни вождей» в вольном пересказе Ковальчука.

Когда до Ковальчука дошло, что его сдали, писать апелляции он не стал. В душе несостоявшегося коммуниста схлестнулись две доктрины: ленинская дисциплина и дедовский завет о том, что крыс надо бить больно и сразу. Победила морская душа. Воспитательная работа была проведена с таким размахом и вдохновением, что через пять минут стукач превратился в живое учебное пособие по патологической анатомии — стал абсолютно черным, как уголь в шахтах Донецка.

Осознав, что партбилет теперь светит ему разве что в альтернативной реальности, Ковальчук решил: «Сгорел сарай — гори и хата!». Пока дежурная служба чесала затылки, он ушел в глубокий автономный поход по Полярному. Трое суток город вздрагивал. Ковальчук гулял так, словно завтра не просто дембель, а тепловая смерть вселенной. Музыка, спирт, всеприемлющие вохрушки с СРЗ — его ловили всей комендатурой, а он просачивался сквозь облавы, как ртуть в трюмных пайолах.

Когда его наконец «приземлили», северное сияние померкло от накала страстей. За политическую незрелость и выдающийся мордобой Ковальчуку выписали рекордные сорок пять суток губы. Причем срок обновлялся автоматически по приказу командующего: «Держать этого гладиатора под замком, пока он чего-нибудь еще не аннигилировал!». В итоге систему заклинило. Его так боялись выпускать в казарму, что продержали в застенках до самого приказа о демобилизации.

В часть его не вернули — от греха подальше. Прямо там, в комендатуре, сунули в руки предписание и вытолкнули за ворота: «Вали, Ковальчук, пока у нас стены целы».

Земляки-донетчане из экипажа успели подкинуть ему гражданские шмотки. И пошагал Ковальчук к вокзалу, чувствуя, что выполнил свой долг гораздо честнее, чем если бы стоял на трибуне. Стукачей на флоте не любили при любом строе — от царя Гороха до развитого социализма. И Ковальчук знал: он поступил верно. Ведь сам Владимир Ильич говаривал, что предателей надо карать беспощадно. До расстрела не дошло, но челюсть стукача явно требовала капитального ремонта, который ни одна партия в мире бы не оплатила. Так он и уехал — без красного билета, но с чистой совестью и тяжелым кулаком, который оказался весомее любых лозунгов.

Иногда от молодых солдат и матросов можно услышать, что к ним напрасно предъявляются повышенные требования, что сейчас не война, а вот если она разразится, тогда и посмотрим, кто на что способен. Это мнение, вероятно, идет оттого, что даже кое-кто из ветеранов считает, что в годы войны и недисциплинированные люди в бою могут быть смелыми.

Нет, недисциплинированный человек на подвиг не способен, а в разведку, например, такого и посылать нельзя. Там все построено на жесткой дисциплине, на четком выполнении каждым своих обязанностей, и малейшее отклонение от плана общих действий может привести к невыполнению задачи и даже гибели людей. Самое большое, на что способен этакий парень-ухарь, это совершить лихой поступок в азарте боя. Так разойдется иной раз, что забывает даже о том, что от него требуется, крушит направо и налево, не согласовывая свои действия с действиями товарищей. Уметь обуздать свои порывы, желания, зажать нервы в кулак и направить свои усилия на выполнение поставленной боевой задачи может только человек с высокой, сознательной дисциплиной.

Однажды группа разведчиков в составе пяти человек была высажена в тыл противника с целью наблюдения. Группа имела указание себя не обнаруживать и только в крайнем случае, если «соседи» окажутся в тяжелом положении, принять удар на себя. Несколько суток разведчики находились в тылу врага, все шло хорошо, но вдруг они не выдержали. Заметив группу гитлеровцев из 60 человек, беспечно идущих по лощине, решили окружить их и уничтожить. Фашисты были перебиты, документы собраны, оружие или уничтожено, или взято с собой.

Вернувшись без потерь, разведчики рассчитывали на похвалу начальника, а вместо этого командир группы получил 15 суток гауптвахты. Почему? А потому, что была нарушена дисциплина. Группа не до конца выполнила свою задачу - она обнаружила себя, вследствие чего было сорвано выполнение задачи второй группой. Противник начал поиск и обнаружил вторую группу, которая была вынуждена, не выполнив задания, вернуться на свою базу. А выполнение задачи второй группой было гораздо важнее, нежели уничтожение 60 фашистов.

Этот случай недисциплинированности обошелся без жертв. Но бывает и хуже.

Дважды Герой Советского Союза, разведчик, Виктор Николаевич Леонов, «Готовься к подвигу сегодня»