Серия «Флотские байки»

О чем думали родители товарища Мамедова, когда нарекали его Исхагом, науке доподлинно неизвестно. Возможно, о высоком и вечном. Но фонетика — дама бессердечная, а в суровых северных широтах она еще и цинична. Имя это мгновенно и безвозвратно мутировало в созвучное «Ишак». Как вы яхту назовете, так она и поплывет. В случае с Мамедовым яхта поплыла строго по заданному курсу — курсу трудолюбивого, феноменально упрямого и перманентно похотливого непарнокопытного. Эволюция обычно держит тонкий баланс между размером агрегата и объемом головного мозга, но здесь чаша весов с интеллектом с грохотом улетела в стратосферу.

Сам Исхаг, надувая щеки, гордо бил себя в грудь и заявлял, что прибыл прямиком из Баку. Но пара его земляков, настоящих столичных бакинцев, услышав это, лишь брезгливо кривились. Они авторитетно клялись здоровьем своих матушек, что до родного аула Исхага от бакинских огней нужно скакать на перекладных ослах километров триста. «Колхозник», — коротко и безжалостно резюмировали они.

Как этот спецпроект матушки-природы, чудом миновал выбраковку, никто не знает. Я до сих пор, когда не спится, смотрю в подволок и мучаюсь экзистенциальным вопросом: как, через какие фильтры и медицинские турникеты этот сын гор просочился на атомный флот? Медкомиссия в его райцентре, видимо, руководствовалась одним критерием: если при ударе молоточком по колену пациент не кусает врача, значит — годен к строевой. Писать наш Исхаг умел условно, читать — со словарем и большими паузами на отдых, и то, только азербайджанско-талышские тексты, а таблица умножения для него вообще являлась высшей эзотерикой, недоступной пониманию смертных. Пытаться объяснить ему, сколько будет семью восемь, было всё равно что читать лекцию по квантовой механики табуретке. И вот это дитя природы Родина радостно забрила и отправила охранять ядерные рубежи.

Исхаг не отрицал. По-русски он изъяснялся так, словно каждый падеж причинял ему невыносимую физическую боль, а служить его Родина отправила в самое унылое место, какое только могла родить военно-морская мысль — на консервации. Там, где у пирсов ржавели мертвые корабли да подлодки, из которых давно вытряхнули душу. Жили “консерваторы” в казарме на берегу, и маршрут Исхага представлял собой унылый ежедневный маятник: утром пятьдесят минут по сопкам пешком на свои «консервные банки», вечером — обратно в казарму.

Истинная природа его прозвища раскрылась в первый же банный день. Когда Исхаг стянул робу и предстал перед личным составом в чем мать родила, в моечном отделении повисла звенящая тишина. Между ног у этого невысокого, сутуловатого парня болтался агрегат такого стратегического калибра, что стоять с ним рядом у соседней шайки было банально страшно. ОНО свисало у колен, и было диаметром с консервную банку (и это в спящем режиме гибернации!). Казалось, при резком повороте туловища он нанесет соседу черепно-мозговую травму, несовместимую с дальнейшим несением службы.

А тогда, в казарме бербазы, он был звездой. А время-то какое стояло! Эпоха великого культурного прозрения, когда рушились запреты. До советского народа как раз докатились четыре  главных шедевра кинематографа: «Новые Амазонки», «Команда-33», «Маленькая Вера» и, прости Господи, «Интердевочка». Видак крутили до расплавления видеоголовок. Для изголодавшегося матросского организма это был не просто кинематограф, это было окно в плотский рай. Но как смотрел эти фильмы Исхаг! Это надо было видеть. Если для остальных срочников это был просто повод поржать и вспомнить гражданку, то для него — чистое, незамутненное религиозное откровение.

Особенно те самые моменты. Ну, вы понимаете. С обнаженной натурой. Когда на пузатом экране появлялась женская грудь, Исхаг замирал. Он кричал, просил поставить на паузу, и переставал дышать. Его глаза, обычно выражавшие лишь легкую тоску по домашней еде, расширялись до размеров суповых тарелок. Ради него, исключительно из гуманистических соображений и спортивного интереса, кассету перематывали назад. Раз по двадцать. Пленка уже скрипела и сыпалась, экран шел полосами, а Мамедов сидел, вцепившись в банку, и с благоговейным придыханием, как заклинание, повторял одну и ту же фразу: «Баба голая... баба голая...». Народ вокруг лежал вповалку, ржал до колик в животе, а Исхаку было глубоко наплевать на насмешки. Он пребывал в нирване. Он познавал искусство.

Как вы уже поняли, с физиологией у него были связаны самые яркие моменты службы. Банный день на флоте — это святое. Шум, пар, хлорка, звон шаек и скользкий кафель. Был у них на базе один кадр, Сержио Сириченко. Парень с неиссякаемым запасом дури и таким специфическим юмором, за который на гражданке бьют монтировкой, а на флоте — искренне уважают.

Заваливает как-то Сирич в моечное отделение. Пар коромыслом. А под лейкой стоит наш Исхаг, весь в мыле, щурится, башку намыливает, фыркает от удовольствия. Сирич подходит, шлепает босыми ногами по лужам. Исхаг, протирая глаза от пены, радостно выдает:

— Здорово, Сирич!

— Здорово, Мамедушка! — отвечает Серега с интонацией английского лорда.

И вместо того, чтобы по-пролетарски пожать протянутую мокрую руку, Сириченко делает резкий выпад вниз, намертво хватает Мамедова за его главное мужское достоинство и от души, по-братски так, трясет.

Исхаг взвыл. Это был крик раненого марала, помноженный на акустику кафельного помещения. Он мгновенно присел на корточки, позеленел, схватился за пострадавший орган обеими руками и выдал на чистейшем, лишенном акцента русском:

— Да ты охренел в корягу?!

А Сирич, стоя над ним, невинно хлопает ресницами и с неподражаемым изумлением разводит руками:

— Ой, извини, братуха... Перепутал! Тут не мудрено перепутать!

Ну и началось! Баня просто рухнула. Матросня поскальзывались на мыле, роняли тазики, сползали по стенам и выли от смеха. Даже вечно хмурый дежурный по бане, заглянув в “помоечное отделение”, ржал так, что чуть не проглотил свой окурок. А Мамедов еще долго ходил враскоряку, бросая на Сирича подозрительные взгляды и, на всякий случай, прикрывая стратегические места тазиком.

Как вы уже поняли, к его монументальному оборудованию прилагался мозг, до самых краев залитый густым, концентрированным тестостероном. Женским полом Ишак интересовался с одержимостью серийного маньяка.

— Я, панымаешь, тут должэн два-три баба вы… ну, осчастливить обязательно, — доверительно сообщал он каждому, кто имел неосторожность присесть с ним рядом в курилке.

Но суровая заполярная реальность вносила свои коррективы. Господь снабдил бодливого быка отменным рогом, а кого бодать - не предоставил.  Местный женский пол, едва завидев Исхага, шарахался от него, как от прокаженного. У него на лбу сияла такая первобытная, не обезображенная интеллектом похоть, что дамы предпочитали переходить на другую сторону обледенелой улицы. Завидев любое существо женского пола, он тут же приоткрывал рот, начинал идиотски улыбаться и пускать слюну на гюйс. У него случился грандиозный облом даже с местной легендой, безотказной гарнизонной жрицей любви Ферди, которая обычно не брезговала никем, у кого был пульс и пачка сигарет. Но даже она, посмотрев на Ишака, нервно перекрестилась и ушла в туман. Как он вообще прошел призывную медкомиссию и не вызвал вопросов у психиатра — величайшая загадка советской карательной медицины.

Вся эта грандиозная провокация, вошедшая в золотой фонд гарнизонного фольклора, не могла родиться в простой матросской голове. Для такого требовался холодный, изощренный ум, наглухо отравленный столичным снобизмом и тотальной полярной скукой. И вот, глядя на эти экзистенциальные муки, москвич Столица, и его собутыльник, меланхоличный литовец Альгис — решили проявить гуманизм. Они решили помочь боевому товарищу устроить личную жизнь, благо план созрел быстро и отличался поистине дьявольским изяществом.

Столица со своим литовским корешем презирали Север, флот, перловую кашу и всё человечество оптом. Но больше всего они ненавидели скуку. Чтобы не сойти с ума среди ржавеющих у пирсов посудин консервации, они превратили окружающую действительность в свой личный театр абсурда. И когда на сцену этого театра вывалился Исхаг Мамедов со своей гипертрофированной физиологией и мозгом инфузории, Столица сразу понял — вот он, идеальный солист для великой трагикомедии.

Исхаг страдал. Его монументальный, пугающий товарищей помывочный агрегат требовал срочного применения, но суровые женщины Заполярья шарахались от матроса, как от прокаженного. Столица, изобразив на лице искреннее сочувствие, взял шефство над страждущим.

— Пойми, дорогой, — вещал Столица, лениво стряхивая пепел в баночку из-под гуталина, — северная женщина — это загадка. Ей твои дешевые подкаты не нужны. Ей нужен масштаб. Развернутая презентация. Понимаешь? Товар лицом.

Исхаг не понимал слова «презентация», но интонации столичного гуру действовали на него гипнотически.

— Что делать надо, брат? — тоскливо вопрошал дитя гор, с надеждой заглядывая в циничные глаза москвича.

И Столица расписал ему диспозицию с точностью генштабиста. Место засады было выбрано стратегически безупречно. Длинный, крутой деревянный трап от пирса на сопку, по которому вечерами возвращались с катера жены офицеров и вольнонаемные. Столица лично вывел Исхага на огневой рубеж, проинструктировал запахнуть шинель и приготовиться.

— Главное, Исхаг, — напутствовал режиссер, растворяясь в спасительной тени теплотрассы, — улыбайся. Улыбка растопит лед их сердец. Как только они поднимутся — распахивай полы. Пусть видят, что ты пришел с добром и богатыми дарами.

События развернулись в точности по партитуре. Толпа замерзших, уставших женщин вскарабкалась на сопку. Навстречу им из сумерек шагнул пылкий Исхаг. Шинель распахнулась, как занавес в Большом театре, явив изумленной публике анатомическое чудо в сопровождении самой лучезарной и бессмысленной улыбки Востока.

Ультразвуковой женский визг разорвал полярную мглу. Дамы, теряя равновесие и роняя дефицитную колбасу, с яростью валькирий бросились врукопашную. Исхаг, чудом уклонившись от удара острым каблуком в выставочный агрегат, позорно бежал.

Вечером в казарме Мамедов сидел на рундуке, обхватив голову руками. Он был сломлен. Женская природа оказалась к нему жестока. Но Столица, давясь от смеха в курилке, и не думал останавливаться. Спектакль требовал второго акта.

— Ты просто не дожал, — доверительно шептал Столица на ухо окончательно деморализованному Исхагу. — Они же испугались общественного мнения. Толпа, понимаешь? Никто не хочет первой показать слабину. Но я точно знаю — одна из них положила на тебя глаз.

Столица выдумал эту даму с КНС — канализационной насосной станции — прямо на ходу. Глухое место, запах хлорки, одиночество. Идеальные декорации для любовного фиаско. Он заверил Исхага, что женщина работает там в ночную смену, помнит его во всех деталях и сгорает от страсти.

Заряженный столичными бреднями, Исхаг отправился на штурм КНС. Когда ничего не подозревающая вольнонаемная — к слову, та самая, что едва не забила его сумкой на сопке — подошла к насосной, из мрака материализовался горный орел.

— Слюшай, давай знакомиться! — плотоядно прохрипел Исхаг, делая шаг навстречу.

Женщина взяла старт с такой пробуксовкой, что из-под сапог полетела ледяная крошка. Она успела заскочить за спасительную тяжелую дверь насосной и задвинуть железный засов. А брошенный любовник, чье сердце разрывалось от непонимания, колотил в железо прогарами и ревел на весь гарнизон:

— Стой! Я же Мамедов! Ты же сама интересовалась! Мнэ пэрэдали!

На счастье дамы, внутри был телефон. Подмога в лице мужа-мичмана и пары его крепких товарищей прибыла стремительно. Они застали Ромео в тот самый момент, когда он уже почти сорвал дверь с петель.

Били его жестко, молча и с глубоким пониманием флотской анатомии, стараясь не оставлять следов на лице, но гарантируя длительные проблемы с передвижением.

После того как экзекуция у дверей насосной станции завершилась, а бдительные мужья, тяжело дыша и поправляя сбитые костяшки пальцев, удалились во мрак, судьба Мамедова была предрешена окончательно. Столица, этот великий московский комбинатор и злой гений нашего гарнизона, философски докурил «Беломор», щелчком отправил окурок в сугроб и умыл руки. Пьеса была сыграна, занавес опущен, а главный солист отправился в бессрочную, глухую заполярную ссылку.

Исхаг Мамедов продолжал появляться на тропах, проложенных по сопкам возле полярного, выскакивая перед представителями женского пола как бес из табакерки.

Командование бригады, осознав, что изолировать этот пульсирующий сгусток либидо в пределах населенного пункта невозможно физически, сослало Исхага на остров Кильдин. На ту самую точку, что носит жизнеутверждающее название мыс Могильный. Это даже не край земли. Это голая, свинцовая скала, выплюнутая океаном на границе Баренцева моря, где из развлечений — только ржавые остатки береговых батарей, пронзительный ветер да истеричные вопли полярных чаек. Ни одной женщины на десятки миль вокруг. Абсолютный, стерильный вакуум.

Именно там, в условиях жесточайшей сенсорной депривации, мозговая деятельность Исхага, и без того не обремененная сложными нейронными связями, дала фатальный сбой. Тестостерон, который раньше хоть как-то сублимировался в походах по гарнизону и мечтах о большой любви, оказался заперт в замкнутом объеме. Не найдя естественных путей отхода, он закипел, прорвал кровяно-мозговой барьер и затопил лобные доли раскаленной лавой.

Там у Мамедова окончательно, бесповоротно и грандиозно снесло крышу. В какой-то момент земные женщины с их капризами, криками и тяжелыми сумками перестали его интересовать. Его сознание мутировало, отринув мелкую мирскую суету, и вышло на новый, запредельный уровень экзистенциального прозрения. Исхаг осознал свое истинное предназначение. Его грандиозный, стратегический калибр, которым его так щедро наградила природа, был создан не для банального размножения. Он был создан для Искусства. Для диалога с самой Вечностью.

Исхаг стал отшельником-эксгибиционистом масштаба полярного бассейна.

Его ритуал обрел черты строгой, почти мистической литургии. Каждое утро, когда над серыми волнами Баренцева моря вставало тусклое северное солнце, Исхаг поднимался на самую высокую скалу Кильдина. На нем была только флотская шинель — длинная, черная, развевающаяся на штормовом ветру, словно крылья гигантского ворона.

Он стоял на краю пропасти, гордо вскинув подбородок, и ждал.

Когда на горизонте показывался силуэт — будь то наш тральщик, возвращающийся с полигона атомный ракетный крейсер или случайный норвежский сухогруз — Мамедов делал глубокий вдох. Он распахивал шинель широким, царственным жестом, являя суровому северному миру свое обнаженное, обдуваемое арктическими ветрами естество.

Это было эпично. В этом жесте не осталось ничего от жалкой гарнизонной похоти. Это был вызов стихии. Одинокий титан, бросающий свое мужское достоинство в лицо бушующему океану и ледяным шквалам.

Говорили, что чайки, пролетавшие в этот момент над скалой, забывали, как махать крыльями, и камнем падали в воду от эстетического шока. Вахтенные офицеры на проходящих кораблях, глядя в цейсовские бинокли, крестились и молча наливали себе спирта. Акустики на американских подводных лодках класса «Лос-Анджелес», патрулировавших те квадраты, регулярно докладывали в Пентагон о странных низкочастотных вибрациях, исходящих с мыса Могильный — они не могли классифицировать этот звук, не догадываясь, что это просто ветер гудит, огибая монументальные формы обезумевшего матроса.

Он стоял там, сливаясь с пейзажем, неподвижный и страшный в своем величии. Человек, потерявший разум, но обретший гармонию. И, наверное, до самого конца своих дней, пока цинга или полярная стужа не забрали его, Исхаг Мамедов оставался единственным в мире маяком, который светил кораблям не ксеноновой лампой, а голой, первобытной правдой матросской души, доведенной до абсолютного абсурда.

Но остров Кильдин, при всей его свинцовой безысходности, не мог стать финалом этой эпической саги. Рухнула Империя, затрещали по швам границы, и флот, с облегчением выдохнув, выплюнул старшего матроса Мамедова в гражданскую жизнь. Исхаг вернулся в родные горы, гремя дембельским дипломатом и пылая нерастраченным первобытным огнем.

Родня, как водится на Кавказе, тут же постановила: парня надо срочно женить, пока он не натворил дел в масштабах района. Но тут в дело вмешалась генетика, беспощадная, как трибунал. Если ниже пояса природа одарила Исхага с щедростью античного скульптора, то на лице она явно отдохнула, причем в грязных сапогах. Кривые зубы, напоминающие противотанковые надолбы, и рябое от оспы лицо делали его похожим на неудачный дубль Франкенштейна.

Сватовство превратилось в демографическую катастрофу. Гордые горные девы, едва завидев жениха, бросали кувшины, с визгом уходили в альпийские луга и прятались в карстовых пещерах. Никакой, даже самый фантастический калым в виде отар жирных овец не мог заставить их спуститься обратно. Старейшины аула схватились за головы. Ситуация пахла позором.

А тут как раз полыхнул Карабах. Война, с ее циничной прагматичностью, всё спишет. Исхага, от греха подальше, спешно упаковали в камуфляж и отправили на передовую — защищать исторические рубежи и, по возможности, пугать противника одним своим видом.

Но фронтовая грязь, окопные вши и свист пуль не смогли перепрограммировать эту мятущуюся душу. Тестостерон, настоянный на пороховом дыме, требовал выхода. И в одно прекрасное утро, когда над перепаханными снарядами склонами повисла хрупкая тишина, Мамедов не выдержал. Он вылез на бруствер. Повернулся лицом к вражеским позициям, гордо вскинул рябую физиономию к небу и, распахнув камуфляжную куртку, явил опешившему противнику свой главный калибр.

Это была не просто демонстрация. Это была психическая атака, вызов самой смерти.

И надо же было такому случиться, что ровно в эту секунду на той стороне фронта, в замаскированном блиндаже, к наглазнику снайперского прицела ПСО-1 прильнула армянская снайперша.

Это была женщина трудной, монументальной судьбы. Природа обошлась с ней столь же сурово, сколь и с Мамедовым. Густая, сросшаяся монобровь, тяжелый взгляд убийцы и такая плотная, кучерявая растительность на теле, что черные волосы хищно выбивались даже из-под наглухо, до самого горла, застегнутой гимнастерки. Замуж эту валькирию не звали даже в самые отчаянные, мирные годы. Мужчины боялись ее больше, чем артиллерийского налета.

Она вела оптику по линии окопов, готовясь привычным движением нажать на спуск, как вдруг в перекрестии прицела возник ОН.

Снайперша замерла. Палец, уже выбравший свободный ход курка, дрогнул. Оптика безжалостно приближала детали, и перед взором одинокой, ожесточившейся женщины предстал не враг. Перед ней предстал монумент. Шедевр анатомической архитектуры, гордо реющий над линией фронта в лучах утреннего солнца.

В ее суровой, заросшей волосами груди что-то предательски екнуло. То ли проснулся древний, спавший летаргическим сном материнский инстинкт, то ли банальная женская тоска прорвала окопную броню.

— Такое добро портить — грех перед Господом, — прошептала снайперша, принимая единственно верное тактическое решение.

Она чуть сместила перекрестие прицела ниже и правее, аккурат на мясистую часть бедра, и плавно потянула спуск.

Выстрел хлестнул по ущелью. Исхаг ойкнул, подкосился и кубарем скатился в нейтральную полосу, обиженно прижимая к себе свое простреленное великолепие.

Дожидаться ночи валькирия не стала. Она перемахнула через бруствер, рывком преодолела заминированную нейтралку, взвалила скулящего от боли и неожиданности кавказского Ромео на свои могучие волосатые плечи и уволокла его к себе в блиндаж.

Что там происходило в первые часы плена — история, как и военные архивы, тактично умалчивает. Но доподлинно известно одно: на фронт они больше не вернулись. Любовь, вспыхнувшая между двумя генетическими катастрофами на фоне геополитического конфликта, оказалась сильнее приказов и национальных предрассудков.

Они дезертировали вместе. Перешли тайными горными тропами через границы, растворились в хаосе девяностых и осели в какой-то богом забытой турецкой деревушке.

Говорят, они живут там до сих пор. Исхаг хромает на простреленную ногу, но ходит гоголем, а его суровая жена готовит долму и варит чай в пятидесятилитровом самоваре и больше не берет в руки винтовку. И самое абсурдное во всей этой истории, доказывающее, что у мироздания весьма специфическое, но гениальное чувство юмора, — это их дети. Двенадцать штук. Глядя на этих отпрысков, заезжие туристы теряют дар речи. Ни одного кривого зуба, ни одной рябинки. От слияния двух абсолютных, эталонных некрасавцев на свет появились ангелы с картин Возрождения.

Природа, посмеявшись над родителями, отдала детям все долги с процентами. Ибо, как говорят на флоте, если долго и упорно смешивать два минуса, в итоге обязательно бабахнет жирный, красивый плюс.

...преисподняя. Здесь воздух можно резать ножовкой по металлу, а потом намазывать на хлеб. Пахнет солярой, перегретым железом, озоном и той специфической мужской тоской, которая кристаллизуется только на глубине ста метров.

Но сейчас, глубокой ночью, когда начальство мирно плющит лица в каютах, в глухом трюме шестого отсека происходила тайная вечеря. Пахло не солярой. Пахло праздником.

Вокруг канистры с заботливо набодяженным «шампанским шилом» — спиртом, разведенным компотом из сухофруктов и зверски взболтанным до образования легкомысленных пузырьков — сидел триумвират.

Первым был Витёк, трюмный машинист. До призыва он успел закончить сталелитейный техникум где-то на Урале и теперь воспринимал лодку исключительно как недоделанную доменную печь. Вторым сидел Саня, моторист, прибывший прямиком из речного училища на Оби, где он два года крутил гайки на ржавых буксирах. А третьим, как экзотический попугай в курятнике, затесался Эдик.

Эдик был секретчиком. Обитателем железного сейфа рубки ЗАС. Птица гордая, запертая, с первой формой допуска. До того как Родина обрила его под ноль, Эдик учился на филфаке, специализировался на античной литературе и знал древнегреческий лучше, чем устройство родного противогаза. Сюда, в трюмную мглу, он спустился на запах этилового чуда, принеся с собой интеллигентную бледность и желание поговорить о высоком.

«Шило» пошло по кругу в помятой алюминиевой кружке. Запили, занюхали промасленной ветошью. Души развернулись.

— Вот вы всё ноете, братцы, — вытирая губы тыльной стороной ладони, начал Эдик, и в его голосе зазвенели лекторские нотки. — Годковщина, говорите? Офицеры звери? Палубу драить тяжело? Вы просто не понимаете исторического контекста. Вся наша флотская служба — это жалкая пародия на древнегреческий эпос. Античность — вот где был настоящий, концентрированный неуставняк!

— Ой, да ладно заливать, — хмыкнул Саня, поправляя робу. — У них там тепло было. Оливки, теплоходы белые, бабы в простынях ходят. Сиди себе на фарватере да вино глуши. Ни тебе штормов в Баренцевом, ни обледенения клапанов.

— Темнота ты речная, обская, — снисходительно вздохнул Эдик, принимая кружку на второй круг. — Там такие страсти кипели, что наш командир дивизии показался бы вам воспитателем детского сада. Взять хотя бы Гефеста. Знаете такого? Главный механик Олимпа. Чистейший маслопуп высшего разряда! Мужик день и ночь у наковальни корячится, доспехи кует, системы жизнеобеспечения богам налаживает. А жена у него — Афродита. Главная гарнизонная красавица. И пока он в трюмах, значит, молотком машет, она с Аресом — это такой местный начальник гарнизонной гауптвахты, тупой, но в красивых доспехах, — в командирской каюте любовь крутит!

Витёк, сталевар, сочувственно крякнул. Тема неверных жен на флоте всегда отзывалась тупой болью в районе печени.

— И чё механик? — нахмурился Витёк. — В табло этому Аресу прописал? Или развод и тумбочку пополам распилил?

— В том-то и дело, что он к вопросу подошел как грамотный инженер, — Эдик победно поднял палец. — Он из титана и бронзы выковал невидимую сеть. Тонкую, как паутина, но крепкую, как танковая броня. И над койкой их закрепил. Те только начали, понимаешь, стыковку агрегатов производить — а Гефест рубильник дерг! Сеть упала и зафиксировала их в самом непотребном виде. А потом он всех адмиралов Олимпа созвал поржать. Чистая техническая победа разума над грубой пехотной силой!

— Молоток мужик! — восхитился Витёк. — Это ж надо допуски так рассчитать! У нас на заводе, если блюминг заклинит, так там ломами не разгребешь, а тут — нанотехнологии, мать их! Сразу видно, с металлом человек на «ты». Уважаю.

— Это всё фигня, — отмахнулся Эдик, глаза которого уже блестели от выпитого спирта. — Римляне — вот кто умел по-настоящему оттягиваться. Слышали про Апулея? «Золотой осел» называется. Это вообще пособие по выживанию «карася» в жестких условиях.

Саня моторист с сомнением посмотрел на пустую кружку.

— Осел? Это про замполита нашего, что ли?

— Бери выше! — Эдик вдохновенно подался вперед. — Был такой пацан, Луций. Залетел по дурости. Решил с магией поиграть, мазью намазался и превратился в натурального осла. Копыта, хвост, уши. И всё — приплыли. Погнали его по этапу. И били, и грузили на него сверх нормы, и жрать не давали. Чисто первый год службы на ПТК!

— Знакомая картина, — вздохнул Саня. — У нас на барже так матросов заставляли уголь из трюма на палубу ведром таскать, когда транспортер сдох. Чистые ослы.

— Но слушайте дальше! — Эдик сделал паузу, как заправский театральный режиссер. — Попадает этот осел в услужение к богатым людям. А там — знатная матрона. Жена олигарха местного. Увидела она этого осла без штанов. А у осла, ну, вы понимаете... там не просто шпилька, там карданный вал от главного двигателя! И эту матрону, грубо говоря, перемыкает по фазе. Она понимает, что все ее патриции в тогах — это просто жалкая маломощная автоматика, а тут — дизель-генератор в чистом виде!

Трюм шестого отсека наполнился густым, почти осязаемым мужским вниманием. Звякнула кружка.

— И чё? — сглотнув слюну, хрипло спросил Витёк. — Прямо с животным?

— Абсолютно! — Эдик торжествующе кивнул. — Она его выкупает на ночь. Ведет в свою элитную каюту. Кладет на персидские ковры. Осел в шоке, думает — сейчас на живодерню сдадут или пахать заставят. А матрона его обнимает, целует в мохнатую морду и начинает... производить стыковку.

— Гидроудар мне в печень... — прошептал Саня-моторист, широко раскрыв глаза. — Это ж какие у нее сальники должны быть, чтобы такой вал выдержать?! Там же зазоры не совпадут! Разорвет же цилиндр к чертовой матери!

— Вот! — засмеялся Эдик. — Античный сопромат рыдает горючими слезами! А она — ничего! Справилась! Пишет Апулей, что полное сопряжение механизмов прошло успешно. Причем баба так втянулась в этот процесс, что потом требовала продолжения банкета каждый вечер. Осел там пахал похлеще, чем на мельнице, только в горизонтальном положении.

Витёк задумчиво почесал переносицу, испачканную суриком.

— Слушай, ну это прямо как у нас в мартене. Температура плавки такая, что шлак кипит, а чугун прет так, что желоб плавится! Баба — огонь, конечно. Рисковая. Я б на такое без защитной маски и асбестового фартука не пошел.

— Это еще что, — Саня подлил в кружку остатки «шампанского шила». — У нас на Оби как-то буксир РТ-300 сломался. Так мы туда вал от трактора примастырили через переходную муфту. Тоже думали — порвет на хрен всю корму. Ничего, притерлось! Вибрировало, правда, так, что зубы стучали, но баржу дотащили. Так что я эту римскую бабу понимаю. Главное — хорошая смазка и чтоб обороты плавно набирались.

Секретчик Эдик смотрел на своих слушателей и чувствовал катарсис. Ни на одном филологическом семинаре, ни на одной кафедре античной литературы он не встречал такого глубокого, такого технически точного понимания текстов второго века нашей эры. Здесь, на глубине ста метров под свинцовыми волнами, Луций в ослиной шкуре и похотливая римская матрона обретали плоть, кровь и вписывались в строгие законы механики.

— Выпьем, братья, — торжественно сказал Эдик, поднимая алюминиевую тару. — За надежность конструкций! За бесперебойную работу механизмов! И за тех героических женщин, которые не боятся нестандартных габаритов!

Они сдвинули кружки. В глухой тишине дизельного отсека звякнул металл. «Шампанское шило» обожгло горло, оставляя послевкусие компота, машинного масла и легкой античной грусти. А где-то наверху, над их головами, мерно катил свои ледяные волны суровый, не знающий ни мифов, ни сопромата океан.

Поезд «Мурманск — Москва» раскачивался с равномерностью старого маятника. Ложечки позвякивали в гранёных стаканах с подстаканниками — кажется, это было единственное, что государство не успело ни продать, ни переименовать, ни реформировать. Я лежал на верхней полке, отвернувшись к стене с линялым цветочным узором, и делал вид, что сплю. Притворство это было честное: меня не трогают, я не мешаю людям хоронить прошлое под водку и стук колёс.

Внизу сидели двое. Немолодые уже мужики. По коротким фразам, по аккуратности, с которой они разливали водку, по особому флотскому мату — не базарному, а рабочему, как гаечный ключ, — я быстро понял: подводники.

Люди, которые когда-то добровольно лезли в железную трубу и уходили под воду, потому что Родина просила.

Родина потом сделала вид, что не просила.

Разговор начался негромко, как начинаются все настоящие разговоры — не с главного, а с того, что стоит перед главным и не даёт к нему сразу подойти.

— Серёга… а помнишь, как мы по сопкам за ягодой ходили?

Второй тихо усмехнулся.

— Такое забудешь.

— Уйдёшь в пять утра. Вернёшься в десять вечера. Белокаменка, Кимсы, Горячие Ручьи… петля километров на двадцать. И народу в сопках — больше, чем в посёлке. Офицерские жёны, мичманские, дети с бидончиками. Все с вёдрами. Три ведра грибов, литров десять брусники — уже удача. Сушили потом всё это на нитках над батареями, как стратегический запас на случай осады.

Он помолчал.

— Хотя осада, по сути, и была.

За окном мелькнул редкий полустанок и тут же исчез обратно в карельскую темноту.

— Я тогда всё ещё думал: ну, перебои. Ну, тяжело. Наладится. Держава же. Куда она денется.

Снизу плеснули водку по пластиковым стаканчикам.

— Паёк помнишь? — спросил второй.

— Ещё бы. Раз в месяц. Хлеб по талонам — буханку, настоящую, тёплую ещё. Консервы, крупы, масло… даже специи попадались. Империя трещит по швам, а лавровый лист ещё по норме положен.

Второй хмыкнул.

— Лавровый лист дольше Союза продержался.

— Да. Прихожу как-то домой с этим пайком. Жена сидит на кухне — глаза мокрые. Думаю: радуется. А она с подругой наревелась. Та приехала из какого-то дальнего гарнизона — Красная Речка, Чёрная Речка… там все названия одинаково тоскливые были. Дома пусто. Вообще пусто. Двое пацанов голодных. И моя дура хорошая полпайка ей отдала. Просто так. Говорит: «Нам всё равно через месяц ещё дадут».

Он вздохнул.

— И вот стою я на кухне, смотрю на этот стол с половиной пайка и думаю: вот она, вся держава. Не ракеты. Не парады. Полпайка на чужих голодных детей.

Помолчали.

— А потом зарплату перестали платить, — сказал он уже тише. — Сначала думали — задержка. Бывает. А потом декабрь девяносто третьего. Дома — полведра подмороженной картошки, полбутылки прогорклого масла и кочан капусты. Дочери — банка молока. Всё.

Он усмехнулся неожиданно.

— Потом дали деньги. Я побежал к магазину, купил две ножки Буша. Две. Жена пожарила. И знаешь… я до сих пор этот вкус помню.

— Курицы?

— Нет. Передышки. Когда ты вечером поел — и завтра ещё вроде жить собираешься.

Второй кивнул.

— У нас жёны зимой у магазина окорочками торговали. Кто самогон гнал. Кто порошок стиральный перепродавал. Кто магазинчик открыл. И ведь крутились люди. Не спивались. Не ныли особо.

— Да времени не было ныть. Картошка сама себя не посадит.

— Вот это точно.

Тихо засмеялись.

Не весело. Просто организм иногда сам включает смех, чтобы человек внутри окончательно не лопнул.

— Нам тогда директиву спустили, — продолжил первый. — Офицерам приходить на борт только на дежурство. В остальное время — выкручивайтесь. Хоть грузчиками работайте. И вот сидим мы в кают-компании, а командир БЧ-2 говорит: «Борис Николаевич сообщил, что наши ракеты больше на Америку не нацелены».

Он даже голос командира попытался изобразить.

— И тишина такая… слышно, как где-то вода капает. Потом он кулаком по столу как даст: «На кой ляд мы тогда тут сидим во льдах?! Куда мне теперь эту дуру наводить — на Воронеж?!»

Второй фыркнул.

— Стратегическая неопределённость.

— Ага. Самое смешное — никто не понимал, что дальше. Раньше хоть враг был. Понятный. А тут враг исчез, деньги исчезли, страна исчезла… а наряды остались.

— Наряды у нас вечные.

— И картошка.

— Картошка — это уже не овощ. Это национальная идея.

Опять тихий смех.

Поезд качнулся на стрелке. Я лежал наверху и почти перестал дышать. Бывают разговоры, в которых чужая правда вдруг становится важнее собственной жизни на ближайшие пять минут.

— Я тогда ещё курсантом был, — продолжил первый. — Второй курс «Голландии». Нас кинули в Западную Лицу на ТК-13. Самый большой стратег в мире. Девятиэтажный дом под водой. Молодой был, дурной… стою на палубе, грудь колесом, в голове служба, флот, честь.

Он помолчал.

— И подходит ко мне каплей. Командир группы дистанционного управления. Человек, который, если по-простому, отвечал за конец света. Смотрит на меня и говорит: «Знаешь, братик, у меня из денег только малому на пакет кефира осталось».

Снизу снова налили.

— И всё. Без жалобы. Без истерики. Просто сказал. Как будто про погоду.

— Вот это и страшно, — тихо сказал второй.

— Да. Когда человек уже даже не жалуется.

За окном тянулась чёрная Карелия.

— А потом нас на многоцелевую сводили, девятьсот семьдесят первый проект. Там ракетчик сидел. Смотрел на свои «Гранаты» и говорит: «Режут под нож. Договор». И всё. Человек жизнь потратил на одно дело, а ему говорят: всё, больше не нужно. Даже злости у него не было. Просто пусто.

— Когда человек становится лишним — это хуже бедности.

— Намного хуже.

Он выпил.

— А жрать всё равно хотелось. И начиналось флотское тащилово. Идёшь с дежурства — под робой пакет крупы. Или банка тушёнки. И ты вроде офицер, присягу давал, а крадёшься мимо вахтенного как ворюга, потому что дома ребёнок голодный.

Второй помолчал и вдруг сказал:

— Тушёнка — это ещё нормально. Я вот семечками торговал.

Первый поднял голову.

— Да ладно.

— Вот тебе и ладно. Жена в отпуске в больницу загремела. Операция. Врач говорит: «Покупайте лекарства сами». А на что? Я пошёл, купил мешок сырых семечек, всю ночь жарил у тёщи на кухне. Утром встал у вокзала с кульком. Офицер атомного флота. Семечки. Подходи, граждане, укрепляйте обороноспособность страны.

Первый коротко засмеялся и тут же замолчал.

— Два раза меня менты забирали. Первый раз вообще без документов стоял. УЛО дома забыл. Сижу в опорнике, объясняю, что я офицер. Они ржут. Потом всё-таки дали позвонить в больницу. Медсестра поднесла трубку жене после операции, и жена хриплым голосом подтверждала, что я действительно существую.

Он покачал головой.

— Красота. Атомный флот устанавливает личность через послеоперационную палату.

— А второй раз?

— Второй раз уже с удостоверением был. Привели опять. А там вчерашний дежурный сидит. Посмотрел на меня и говорит наряду: «Вы совсем? Это офицер. Он жене на лекарства зарабатывает». После этого у нас с милицией пакт случился. Подходят потом на рынке: «Как супруга, товарищ лейтенант?» Семечек горсть возьмут — и дальше пошли порядок охранять.

Оба замолчали.

Потом первый тихо сказал:

— Странное время было. Государство рассыпалось, а люди местами оставались людьми.

— Потому и выжили.

Я лежал наверху и думал о своём отце.

Ему не пришлось стоять с семечками на морозе. Но его НИИ — когда-то важный, секретный, гудящий закрытыми темами — умирал так же тихо и унизительно. Люди, строившие оборонный щит страны, вдруг начали выращивать кроликов, чинить заборы и выживать огородами.

Отец с каким-то ожесточением обрезал виноград, копался в земле, строил клетки для кур. Гениальный инженер, человек, рисовавший сложнейшие схемы, вдруг оказался в мире, где курица была понятнее государства.

Мама спасала нас как могла. Её по старым связям взяли в аппарат новой власти. Она моталась по Киеву, Минску, Москве. Иногда привозила оттуда странные реликвии прежней жизни — например, два «Киевских» торта, которые выдавали делегациям «в дорогу».

Срок хранения — трое суток.

Осилить оба мы не могли. Мама звала моих дворовых приятелей, заваривала чай и резала торт большими кусками. Пацаны ели молча. У кого-то отец пил спирт в гараже. У кого-то мать торговала у магазина. А тут — торт. Настоящий. Киевский. Почти как привет из времени, когда всё ещё казалось нормальным.

И всё равно пришлось продать дедову «копейку». Потом — его однушку. Эти деньги не сделали нас богатыми. Они просто не дали сразу упасть.

Внизу снова заговорили.

— Самое паскудное знаешь что? — сказал первый. — Стыд тогда перевернулся. Мать у знакомой с двумя высшими торговала ранетками на остановке. Дочка увидела её из автобуса — и сгорела от стыда. Представляешь? Ребёнку стыдно за мать. Не государству. Ребёнку.

Второй долго молчал.

— Дети тогда много чего не понимали.

— Да никто ничего не понимал.

За окном снова мелькнул полустанок.

— А у меня знакомый в две тысячи третьем двигатель от мотоцикла на металл сдал, — сказал второй. — Всю зиму копил, перебирал, мечтал весной поехать. Потом сын заболел. Разобрал мотор, сдал. Купил лекарства.

Он вздохнул.

— Мечты у нас какие-то всё время в аптеку уходили.

Снизу тихо звякнули пустые стаканчики.

Я смотрел в темноту за окном и вдруг понял: у каждого поколения есть своё место, где оно закопало веру в нормальную жизнь. У кого-то — в сопках Западной Лицы. У кого-то — в гараже над разобранным двигателем. У кого-то — в погребе, где бабушка хранит банку с хлебом «на всякий случай».

И поезд стучал дальше.

Равнодушно. Точно.

Как сердце, которому всё равно тяжело, но останавливаться нельзя.

Потому что надо довезти.

А утром, когда поезд придёт, надо будет обязательно позвонить родителям.

Просто услышать голоса.

P.S.

Эта глава появилась неожиданно даже для меня самого. Когда-то я написал совсем другой текст — про лук, перец,

, про этот странный, почти животный страх остаться без запаса еды, который до сих пор сидит во многих людях, переживших девяностые. И в комментариях читатели начали вспоминать своё.

Семечки на морозе.

Паёк, поделённый пополам.

Грибы в сопках.

«Ножки Буша» как праздник.

Мать с двумя высшими образованиями, торгующую ранетками у остановки.

Кортик, который не продали за сто долларов.

Двигатель от мотоцикла, разобранный на металл ради лекарств ребёнку.

Я вдруг понял, что это уже не комментарии. Это — коллективная память поколения, которое слишком долго делало вид, что «ничего особенного не было».

Многие из этих историй годами лежали внутри людей как запретная территория: неприятно вспоминать, стыдно рассказывать, тяжело снова проживать. Но именно из таких обрывков —

кухонных, гарнизонных, вагонных — и складывается настоящая история страны. Не парадная. Не телевизионная. Человеческая.

Поэтому эта глава — не только моя.

Она написана из ваших , голосов тех, кто тогда выжил.

Баренцево море в девяностые окончательно утратило цвет. На картах оно ещё числилось синим, в стихах ему полагалось быть свинцовым, а для тех, кто остался у его берегов на произвол эпохи, оно стало чёрным: как мазут, намертво въевшийся в швы флотской робы; как жидкий чай без сахара на гарнизонной кухне в шесть утра; как глаза жены, когда она молча стоит у раковины и пересчитывает оставшиеся до весны картофелины — по одной, про себя, с выражением человека, который уже понял, что математика его предала.

Павел Северцев носил звание капитан-лейтенанта и должность командира группы СТАРТ-1 второй боевой части на стратегическом подводном крейсере. На гербовой бумаге он был щитом Отечества, повелителем мегатонн, человеком, который по боевому расписанию имел отношение к силам, способным превратить полконтинента в радиоактивную пустошь. В реальной жизни он был мужем беременной женщины, которому нечем было заплатить за электричество. И вот это несоответствие — между мегатоннами и электричеством, между державой и пустым холодильником, между золотыми шевронами и дыркой в кармане — было не смешным даже, а каким-то неприличным, как если бы архангела заставили торговать семечками у вокзала и ещё выдали ему за это благодарность по ведомству.

Жалованье сначала задержали на неделю, и это казалось досадной бюрократической икотой могучей державы. Потом на месяц. Потом на три. Потом в офицерской среде перестали спрашивать «когда дадут?» — это стало неприличным вопросом, вроде как спросить у вдовы, когда она снова выйдет замуж. Спрашивали только: «У кого можно перехватить до понедельника?» Хотя все понимали, что понедельник в данном случае — понятие не календарное, а богословское: он где-то есть, он обещан, но никто из живущих его, возможно, не увидит. Флот стоял. Великая страна с грохотом рассыпалась на куски, как старый комод, который все десятилетиями называли крепким, пока однажды из него не вывалились бельё, секреты и мыши. Но ритуалы продолжались. Были построения, приказы, дежурства, тревоги. Офицеры отдавали честь, начищали бляхи ремней, докладывали по форме. Золотые шевроны на рукавах горели, как насмешка. Это напоминало театр, в котором декорации давно сгнили, реквизит разворован, отопление отключено, но актёры продолжают играть, потому что присяга, потому что честь, потому что просто не умеют иначе.

Офицеры и мичманский состав рвались на лодку не ради романтики подлёдных плаваний, в которую, между нами говоря, уже мало кто верил. На борту кормили. Вот и вся романтика. В автономке или на дежурстве можно было поесть горячего, а главное — в столовой экипажа можно было, сгорая от унижения, уговорить мичмана-кока сунуть краюху хлеба, банку тушёнки, шмат сала, чтобы спрятать под робу и вынести с пирса домой. Как добычу. Как подаяние. Элита атомного флота, повелители ядерного огня, тащили еду под полой, словно оголодавшие бурлаки с Волги, только холоднее и с допуском к секретным документам. Мичман Сёма Рябоконь, страшный циник и человек редкой душевной прочности, как-то сформулировал общее положение дел с солдатской ясностью: «Раньше мы могли уничтожить весь мир. Теперь не можем купить батон хлеба. Прогресс, однако». После чего невозмутимо съел последний сухарь и закурил. Павел тогда засмеялся, а потом, уже дома, не смог этот смех вспомнить: осталась только сухая боль под рёбрами, будто кто-то незаметно вставил туда нож и велел с ним жить дальше.

Маша была родом из Галича, из-под старой деревянной Костромы. Тихая, русая, с глубинным, почти геологическим терпением в крови — тем самым крестьянским терпением, которое не гнётся и не ломается, а просто стоит, как берёза под снегом: согнулась до земли, но корня не отпустила. Ехать ей было некуда. С тяжёлым животом, с мужем, накрепко привязанным присягой к пирсу, с полярной ночью за окном, которая в декабре начиналась в два часа дня и заканчивалась неизвестно когда. Гаджиево было устроено так, что случайные люди там не появлялись: въезд по пропускам, кругом сопки, за сопками тундра, за тундрой Ледовитый океан, и даже отчаянию, казалось, чтобы сюда добраться, надо было сперва предъявить документы на КПП. Маша не пилила Павла. Не хлопала дверями, не устраивала сцен, не плакала в подушку так, чтобы он слышал. Просто медленно худела лицом, и глаза становились всё больше и темнее, превращаясь в два тихих вопроса, на которые у него не было ответа. Она умела молчать так, что Павлу хотелось просить прощения, хотя она его ни в чём не обвиняла.

Однажды вечером он стоял у форточки, курил в темноту и думал о том, что Достоевский был прав насчёт тварей и права имеющих, только, вероятно, не предполагал, что вопрос однажды будет поставлен столь буквально и при таких конкретных финансовых обстоятельствах. В кармане форменных брюк лежало восемнадцать рублей и какая-то мелочь, смысл которой ускользал. За окном выла февральская тундра. В комнате пахло холодом, старой мебелью, сыростью и тем особенным гарнизонным бытом, где всё вроде бы чисто, но бедность всё равно проступает через обои. Маша подошла, постояла рядом, посмотрела на проросшую луковицу в банке и сказала тихо, без надрыва, словно речь шла о чём-то обычном: «Паш, а давай лук посадим». Он посмотрел на неё. «Лук?» — «Лук», — подтвердила она. Он хотел пошутить, что стратегический подводный флот переходит на самообеспечение, но не пошутил. В её голосе была не идея. В её голосе была верёвка, брошенная человеку, который уже начал уходить под лёд. Павел сказал: «Ладно», — и пошёл искать ящики.

Ящики нашлись на пирсе, из-под ЗИПа, видавшие виды и пахнущие соляркой. Земля оказалась делом посерьёзнее: гарнизонная земля в феврале представляла собой монолит, с которым не всякий трактор справился бы без политзанятий. Павел ковырял её ломом у теплотрассы, где она чуть оттаивала от труб, складывал мерзлые комья в мешок, тащил домой, раскладывал в тазу у батареи, ждал, пока оттают, снова ковырял и снова тащил. Маша наблюдала без комментариев. Мичман Рябоконь, зашедший как-то по делу и заставший всю эту агрономию оборонного значения, долго молчал, потом сказал: «Ну, хуже не будет», — и ушёл, оставив после себя запах табака и философии.

Лук пошёл.

Он полез из этой суровой, сдобренной тоской земли нагло, живо и совершенно без спроса, словно ему было решительно наплевать на правительство, задержку довольствия, Чечню, инфляцию, бандитов и то, что в соседнем подъезде капитан третьего ранга продал кортик, а потом неделю не выходил из комнаты, потому что вместе с кортиком у него ушёл последний официальный смысл жизни. Зелёные острые перья тянулись к тусклому зимнему свету с таким напором, точно хотели пробить стекло и двинуться дальше — по сопкам, по тундре, куда-нибудь в сторону человеческой жизни. Пахли они так пронзительно и свежо, что у Павла первый раз за много месяцев закружилась голова не от усталости и не от голода, а от чего-то другого. От надежды, наверное, хотя слово это в те годы звучало подозрительно, почти как финансовая пирамида. В холодной бетонной коробке, среди шинелей, валенок, детских пелёнок, ещё никем не обмоченных, и батареи, которая грела так, будто тоже ждала жалованья, зелёный лук выглядел вызывающе счастливым.

Маша срезала его большими портновскими ножницами аккуратно, почти хирургически, связывала перья белой катушечной ниткой в тугие пучки, надевала старое пальто, кутала горло пуховым платком и шла на гарнизонный пятачок у военторга. Офицерская жена. Беременная. На арктическом ветру. Продавала зелёную жизнь за рубль пучок. Павел не мог смотреть, как она возвращается с красными руками, заледеневшими щеками и смятыми рублями, которые высыпает на кухонный стол. Он брал эти деньги, шёл покупать молоко и чувствовал, как внутри него что-то, чему учили пять лет в высшем военно-морском училище, что ковалось парадами, присягами, строевой выправкой и словами про честь, медленно превращается в пыль. Но странное дело: честь не исчезала. Исчезала её лакированная оболочка, парадная обёртка, то, что годится для плаката и торжественной речи. А настоящая честь оказывалась совсем другой: взять рубль, заработанный беременной женой на морозе, купить ей молока и не умереть от стыда, потому что умереть от стыда легче всего, а жить после него — вот где служба. Маша однажды заметила, как он смотрит на эти деньги, и сказала: «Паш, не делай такое лицо. Это лук, а не взятка». Он хотел возразить, но не нашёл слов. Тогда она добавила: «И вообще, если Родина нас пока не кормит, мы её подождём. Мы люди воспитанные». Он засмеялся. Неловко, коротко. И этот смех был похож на первый глоток воздуха после долгого нырка.

Потом был чёрный перец. Идея пришла внезапно, с той особенной ясностью, которая свойственна либо гениям, либо людям в абсолютном отчаянии. Павел заметил, что на мурманских оптовых базах перец горошком стоит терпимо, а в гарнизонных магазинах его либо нет вовсе, либо он продаётся по цене, будто его доставляли личным самолётом через линию фронта. Молотый же перец в продаже был какой-то серой пылью неизвестного происхождения, про которую Рябоконь сказал: «Пахнет так, будто кто-то подумал о перце, но передумал». Замысел был прост, как всё великое и всё унизительное: купить горошек оптом, смолоть, расфасовать, продать дороже. Накрутка приличная. Товар дефицитный. Работа ночная. Совесть, если правильно поставить вопрос, не возражает.

В свободные от вахт дни Павел садился на обледенелый ПАЗик и ехал в Мурманск. Покупал перец мешками — с видом человека, у которого на это есть веские, секретные и совершенно не подлежащие обсуждению основания. Продавцы на базе флотской шинели не удивлялись: в те годы офицеры торговали всем, от тушёнки до совести, и чёрный перец на этом фоне выглядел почти аристократически.

Дома, когда Маша засыпала, укрывшись двумя одеялами, Павел доставал старую советскую кофемолку с треснувшей крышкой и характером заслуженного, но капризного агрегата. И начинал молоть. Кофемолка работала с такой надрывной, истерической страстью, словно именно в ней сосредоточилось всё накопленное страдание эпохи. Она выла, стонала, захлёбывалась, периодически выплёвывала непомолотые горошины куда попало. Однажды горошина попала Павлу прямо в лоб с такой точностью, что он невольно зауважал баллистику малых форм.

В кухне висела перечная взвесь. Чёрная пыль оседала на лице, в волосах, забивалась в нос и горло. Павел чихал так, что стёкла дребезжали, слёзы лились ручьём, глаза приобретали выражение человека, которому только что сообщили что-то очень печальное. Что, в общем-то, было недалеко от истины. Маша просыпалась и спрашивала из комнаты: «Пашенька, ты там живой?» Он отвечал: «Живой. Провожу регламентные работы по превращению горошка в деньги». Иногда он смотрел на висевшую в углу маленькую икону Николая Угодника, привезённую Машей из Галича, и говорил: «Прости, святитель. Сам видишь, не от веселья кадим». Это была их ночная литургия без хора и свечей: жена спит, ребёнок шевелится под сердцем, за окном воет север, на столе лежит газета с бодрым заголовком о возрождении России, а капитан-лейтенант, допущенный к ядерному оружию, крутит кофемолку, потому что молотый перец идёт лучше немолотого.

Павел фасовал перец в маленькие кулёчки из полиэтилена и бумаги. Скручивал аккуратно — этому его, как ни странно, научила мать, которая когда-то в Твери точно так же скручивала кульки для семечек. Круг замкнулся, и история, как оказалось, имела чувство юмора, хотя смеялась обычно не вместе с человеком, а над ним. На следующий день Павел надевал гражданскую куртку, страшную серую куртку, в которой чувствовал себя не гражданским, а дезертиром, натягивал шапку пониже на глаза и садился в автобус до Снежногорска или Полярного — в соседнее ЗАТО, где его матросы почти не ходили и где командира ракетной группы никто не знал в лицо. Ноги в тонких ботинках быстро немели, и Павел переминался с пятки на носок, будто не торговал перцем, а стоял на строевом плацу перед невидимым начальством. Ледяной ветер забирался под шапку, выдавливал слёзы из глаз, и это было даже удобно: можно было делать вид, что слезятся они от перца. Рядом бабка продавала носки, прапорщик — подозрительную тушёнку «для собак, но люди берут», бывший инженер — батарейки без гарантии, а Павел — свежемолотый перец. Местные брали охотно: перец пах так, что у людей сам собой просыпался аппетит и какая-то смутная вера в то, что жизнь ещё может быть вкусной.

Одна тётка - владелица местной чебуречной в лисьей шапке каждую неделю брала по два кулька и смотрела на Павла с таким видом, будто что-то в нём узнавала. Он каждый раз боялся, что узнает окончательно. Она так и не узнала. Или сделала вид. Один раз подошёл молодой матрос, долго смотрел, потом сказал: «Товарищ капитан-лейтенант, это вы?» Павел приготовился провалиться сквозь наст. Матрос шёпотом добавил: «Мне два пакетика. Мать просила. И вы не переживайте. У нас батя — майор, он дома самогон на батарее гонит. Нормально всё». Вот так страна и держалась: один молол перец, другой гнал самогон, третий продавал носки, четвёртый тащил с лодки хлеб, пятый молча давал в долг, хотя сам не знал, чем кормить детей. А в газетах писали о духовном величии, исторической миссии и небывалых перспективах. Самое смешное, что миссия действительно была. Только выглядела она не как парад на Красной площади, а как Маша у военторга с луком, как Павел на картонке с перцем, как кок дядя Ваня, прячущий офицеру банку тушёнки и ворчащий: «Бери, командир, а то Родина опять всё съест без нас».

В феврале, под вой пурги, которая в те дни особенно старалась, Маша родила. Мальчика. Крупного, горластого, совершенно неуместно жизнерадостного — с учётом обстоятельств. Павел стоял в коридоре роддома в гражданской куртке и с руками, которые всё никак не могли согреться, и думал сразу обо всём: что теперь их трое и денег нужно ещё больше; что кофемолка на прошлой неделе начала издавать подозрительный звук; что сын, который орёт где-то за белой дверью, понятия не имеет, в какой момент истории он имел несчастье родиться; и что именно сейчас, в этом облупленном коридоре, он почему-то чувствует себя живым. Не на боевом дежурстве, не на построении, не под портретами начальства. Здесь. Акушерка вынесла ребёнка. Павел взял его неловко, как берут что-то очень хрупкое и очень важное, и долго смотрел на это красное, недовольное, орущее существо. «Ну и чего орёшь, — сказал он тихо. — Тут, знаешь, есть на что орать». Сын помолчал секунду, обдумал первую в жизни отцовскую реплику и заорал снова, уже убедительнее. Павел отвернулся к окну и заплакал. Не красиво, не кинематографично, а коротко, зло, стыдливо, как плачут мужчины, которые слишком долго не имели на это права.

Потом, уже ближе к двухтысячному, всё стало понемногу выправляться. Не сразу, не празднично и не так, как потом рассказывали в телевизоре. Просто однажды жалованье дали не через три месяца, а через месяц. Потом почти вовремя. Потом появились какие-то надбавки, пайковые, компенсации — бухгалтерия снова заговорила человеческим языком, хотя и с тяжёлым флотским акцентом. В магазинах стало больше еды. На рынках — меньше офицеров. Лодка снова стала лодкой, а не местом, куда бегут, чтобы поесть. И это было страннее любого чуда: жизнь не стала счастливой, но перестала ежедневно проверять, насколько низко человек готов наклониться ради хлеба. А потом однажды Маша купила не только молоко, но и творог. Просто так. Без подсчёта, без стыда, без внутреннего разрешения на праздник.

Торговлю перцем Павел свернул без сожаления, но и без облегчения — просто как закрывают дверь в комнату, куда больше не нужно заходить, но и ломать её незачем. Лук на подоконнике, однако, остался. Маша продолжала сажать его каждую осень — сначала по привычке, потом, кажется, уже по памяти. Как ставят свечу не только за мёртвых, но и за тех живых, которыми сами когда-то были.

С годами Павел понял, что история вообще любит притворяться кругом. Любит делать вид, будто всё возвращается: дефицит, страх, разговоры о величии, надежда на понедельник, которого никто не видел. Но это неправда. Или, по крайней мере, не вся. Возвращается не то же самое. Возвращается похожее — только на другом витке, с другими лицами, другими ценами, другими словами и новыми умными объяснениями, почему опять надо потерпеть. Человеку кажется, что он ходит по кругу, а на самом деле его несёт по спирали: чуть выше, чуть ниже, но уже не туда, где он был. Потому что за плечами остаётся память. А память — вещь вредная для любой эпохи. Она портит торжественные речи, мешает верить плакатам и заставляет взрослого мужчину, услышав ночью надрывный вой старой кофемолки, понимать больше, чем написано в газетах.

Власть, конечно, всякий раз уверяет, что теперь всё иначе. И в некотором смысле даже не врёт: вывески другие, слова свежее, костюмы лучше сидят. Только человек, переживший девяностые у Баренцева моря, знает: если в доме опять начали считать картошку, значит, философия истории снова пришла на кухню без приглашения.

Иногда, когда Павел бывает в Гаджиево, а бывает он там редко, по делам службы или памяти, он проходит мимо старого подъезда. Останавливается и смотрит на окна второго этажа, туда, где когда-то стояли ящики с луком. Сейчас там другие люди, другие занавески, другая жизнь — может быть, легче, может быть, нет. Он смотрит секунд десять, потом идёт дальше. Что он думает в эти десять секунд, неизвестно, и спрашивать не надо. Есть внутренние территории, куда вход только по личному пропуску, и даже близким людям туда не всегда положено.

Баренцево море за спиной такое же, как было: чёрное — если помнить; синее — если смотреть на карту; свинцовое — если верить стихам. Всё зависит от того, кто смотрит. От того, что у него за плечами. От того, слышит ли он ещё, как в маленькой гарнизонной кухне по ночам стонет старая кофемолка, как беременная женщина считает картофелины, как зелёный лук упрямо тянется к свету. И от того, понимает ли он простую, страшную и спасительную вещь: иногда целая страна держится на людях, которые в самый чёрный час почему-то продолжают сажать что-нибудь зелёное.

Читаем следующий пост,

#затомыиззато