В летнее время мы ездили к бабушке на мотоцикле, а вот зимой на перекладных и это было ужасно интересно. На станции «Воскресенск» садились на электричку до Шатуры (сейчас она ходит только до станции «Куровское»), холодный вагон, и вот, она (электричка) начинает свое движение, в окне мелькают фрагменты зимней сказки: заснеженный поля, луга, крыши избушек, деревья в праздничном наряде, но это только начало. К Ильинскому погосту в вагоне становится теплее, и мама достает термос с чаем и бутерброды с Докторской колбасой и сыром. Мы с братом уплетаем завтрак за обе щеки- таким он кажется вкусным в дороге, никак дома. Ближе к станции Авсюнино начинаем собирать поклажу, одеваться и готовиться к забегу.

- Не успеем, если на Шатурторфе будем стоять, точно опоздаем на поезд.

- Да все будет нормально, если что, доедем на автобусе.

- Опять его (автобус) брать штурмом и час трястись в этой душиловке, детей опять начнет рвать, ты о чем говоришь?

Таков был разговор родителей. Дело в том, что от станции Шатура в сторону Рязановки ходил локомотив, к которому были прицеплены три вагона дальнего следования. В нем всегда было много места., да еще и вторые полки- просто настоящий советский люкс, по крайней мере, мы так считали. В общем, в тот раз электричка приехала впритирку, и у нас было буквально 2 минуты, чтобы успеть на поезд, в противном случае, ждать целый час автобус, мерзнуть, а потом трястись на кочках. Ура, мы успели, слава Богу, и как только поезда трогается, вот тогда начинается настоящая сказка. Такое ощущение, что мы пробираемся средь большего снега в далекое королевство, вокруг колдовские заснеженные ели, которые своими лапами касаются вагонов, слышен легкий стук колес, гудки и вот наша станция «Осаново».

На станции нет платформы и приходится аккуратно спускаться по лесенке и прыгать в снег. Отец нас ловит своими руками и ставит на узкую тропинку. И вот, мы вчетвером идем друг за другом по узкой дорожке через лесопосадку, хрустя снегом. Выходим к футбольному полю, и тут открывается то самый вид, которые просто поражает: небо высокое, темное и усыпано тысячам мерцающих бусинок- звезд, вдали видно дымок, струящийся из печных труб деревенских избушек, слышно собачий лай. Мы, как гномы, маленькими шашками, следуя друг за другом, продвигаемся в сторону нашей избы, где нас с нетерпением ждет бабушка.

Распахивается дверь, мы быстро заходим внутрь, бабушка нас с братом обнимает и целует, аж до слез, а щеки с мороза красные, но дома тепло, даже жарко, хорошо протоплено. А этот незабываемый домашний запах жареной картошки, соленых огурцов, свойского молока, и, конечно, горчащих дровишек- лучший в мире запах деревенского уюта моего детства, который я навсегда запомнил и сохранил внутри.

Зимние вечера пятницы и субботы- это было особое сказочное время, проведенное нашей семьей за ужином, а потом за чаем с мятой, мелиссой или смородиновым листом, и, обязательно, бабушкино варенье: клубничное, черничное, и особый шик- земляничное. На столе были нарезаны кусочки белого хлеба, на которые мы намазывали варенье или мед и запивали чаем. Вспоминая эти вечера в деревне, на душе становится тепло и легко.

А воскресенье снова в дорогу, и снова в бой за место в автобусе, в Шатуре забег на электричку. И все это в окружении сказочного заснеженного леса под стук вагонных колес, куда, порой, так хочется вернуться, вдохнув тот воздух моего счастливого советского детства.

И самое невыносимое, что так легко и беззаботно уже не получится. Даже если бы я, ещё 10 лет назад не уговорил моего друга не ехать на ночь глядя домой, а остаться до утра, и он бы не разбился, а второй друг не умирал бы прямо в данный момент от рака, и мы могли бы собраться вместе, повторить этот же трип, и спустя 20 лет снова оказались там же, с такой же бутылкой шампанского, то мы бы вряд ли хохотали. Постояли бы, немного помолчали. Потом такие: "пу-пу-пу.... Такие дела... Поехали, что ли?"

Пелевин однажды очень хорошо описал это:

"Остановиться на каком-нибудь конкретном напитке было трудно. Ассортимент был большой, но какой-то второсортный, как на выборах. Сердюк долго колебался, пока не увидел в одном из киосков бутылку портвейна под названием «Ливадия».При первом взгляде на эту бутылку Сердюк ясно вспомнил одно забытое утро из юности: заставленный какими-то ящиками закоулок во дворе института, солнце на желтых листьях и хохочущие однокурсники, передающие друг другу бутылку такого же портвейна (правда, с чуть другой этикеткой – тогда еще не были поставлены точки над «i»). Еще Сердюк вспомнил, что в этот закоулок, скрытый со всех сторон от наблюдателей, надо было пролезать между прутьев ржавой решетки, пачкавшей куртку. Но главным во всем этом был не портвейн и не решетка, а на секунду мелькнувшие в памяти и отозвавшиеся печалью в сердце необозримые возможности и маршруты, которые заключал в себе тогда мир, простиравшийся во все стороны вокруг отгороженного решеткой угла двора.А вслед за этим воспоминанием пришла совершенно невыносимая мысль о том, что мир сам по себе с тех пор совсем не изменился, просто увидеть его под тем углом, под которым это без всяких усилий удавалось тогда, нельзя: никак теперь не протиснуться между прутьев, никак, да и некуда больше протискиваться, потому что клочок пустоты за решеткой уже давно заполнен оцинкованными гробами с жизненным опытом."

"И что делать?" - спросите вы. Оставить в прошлом то, что навсегда запомнилось, не пытаться дважды войти в одну реку, а искать новые ощущения. И однажды, возможно, выяснится, что гуакамоле, купленное в самой обычной меркадоне в Costa Adeje ничуть не хуже того самого гуакамоле из гватемальской деревушки. На свете ещё полно дурацких незаменимых вещей, которых мы ещё не пробовали.

Такой вот экзистенциальный текст получился.

Сейчас кто-нибудь разумный непременно скажет, что, мол, все эти вещи вообще не жизненно важные. Кто-нибудь умный скажет, что можно заказать себе на дом доставку всего вот этого, не мотаться за тридевять земель и радоваться. Кто-нибудь особо умный сообщит, что есть вещи гораздо вкуснее и качественней перечисленных, а эти – так, не стоят внимания и слов не стоят.

И все эти люди будут правы, да, вы правы. Вот только я гляжу со своей стороны, я ж на ней. И с неё это всё стоит: и текста, и поездок, и ожидания. Все эти штуки – такие прочные верёвочки, которые связывают меня с местами, в которые я очень хочу возвращаться. Пусть хотя бы и затем, чтобы снова, глядя с бабушкиного балкона на выключенную ёлку хлебокомбината, выпить ту самую, единственную правильную стерилизовку в мире.