Серия «Быт и нравы дореволюционной России»

Продолжаю цикл рассказов о старинных суевериях. На этот раз познакомимся с персонажем, с которым, согласно поверьям, люди сталкивались чаще всего – с домовым.

Домовой выполнял разные функции: следил за порядком в доме, оберегал жильцов, иногда помогал в торговле. С другой стороны он мог проказничать, например, спутывать гривы у лошадей, шуметь по ночам, прятать вещи. В некоторых случаях, согласно поверьям, домовой мог даже морить скот. Злой домовой мог бить и душить жильцов, когда те спят. В некоторых случаях  кознями домового объясняли болезни хозяев. Из книги Г. И. Попова «Русская народно-бытовая медицина» (1903): «Действует нечистая сила иногда и более скрытно, и требуется известная опытность, чтобы уметь разобраться в подобного рода случаях. Орловские, новгородские и вологодские крестьяне многие болезни относят к «подшуту», или «поглуму». Если заболевание произошло ночью, то это, несомненно, указывает, что в данном случае подшутил дворовый хозяин, домовой[В выражениях “подшут”, “поглум”, по-видимому, сказывается известная доля благодушия, свойственная характеру нашего народа: только этим свойством народа можно объяснить его представление о нечистой силе, как силе, способной шутить.]. Чох, насморк, а иногда и водянка бывают у тех, кто напьется ночью воды, не перекрестившись. Вода эта, если она была ничем не закрыта, приобретает вредные свойства оттого, что туда нахаркают и наплюют нечистые духи. Может случиться даже и так, что нечистый, прямо нырнет в ночевошную воду и вызовет заболевание кашлем или произведет какое-нибудь бурное желудочно-кишечное заболевание». Даже диарею могли списать на действия мистических персонажей, в том числе домового.

Существовали разные версии происхождения домового. Иногда речь об абстрактных демонических существах, иногда – умершем члене семьи. Исследователь Максимов описывает его происхождение так: «Когда Господь, при сотворении мира, сбросил на землю всю непокорную и злую небесную силу, которая возгордилась и подняла мятеж против своего Создателя, на людские жилища тоже попадали нечистые духи. При этом неизвестно, отобрались ли сюда те, которые были подобрее прочих, или уж так случилось, что приселившись поближе к людям, они обжились и обмякли, но только эти духи не сделались злыми врагами, как водяные, лешие и прочие черти, а как бы переродились: превратились в доброхотов и при этом даже оказались с привычками людей веселого и шутливого нрава. Большая часть крестьян так к ним привыкла, так примирилась с ними, что не согласна признавать домовых за чертей и считает их за особую отдельную добрую породу.

Никто не позволяет себе выругаться их именем. Всегда и все отзываются о них с явным добродушием и даже с нежностью. Это вполне определенно выражается во всех рассказах и согласно подтверждается всеми сведениями, полученными от сотрудников в ответ на программные вопросы по “Демонологии” из разных концов Великороссии.

Каждая жилая деревенская изба имеет одного такого невидимого жильца, который и является сторожем не только самого строения, но, главным образом, всех живущих: и людей, и скотины, и птицы».

Домовой мог жить в разных местах: на чердаке, под полом, на печи за трубой, в запечье и подпечье, на голбце (голбец – конструкция для того, чтобы взбираться на печь), в хлеву и не только. В Северных регионах России считалось, что  места обитания домового преимущественно в  нижней части дома, в Южных, а также на территории современных Белоруси и Украины – в верхней.

Описания внешности домового бывали разными. Иногда он частично копировал внешность хозяина дома, иногда последнего умершего родственника, иногда это было существо повышенной лохматости, с ушами торчком и длинными когтями. Чем лохматее домовой – тем богаче дом. Типовая одежда домового –  зипун или синий кафтан, белая или красная рубаха, подпоясанная кушаком. В бедных домах домовой мог быть голым. Согласно Максимову, «в Смоленской губ. (в Дорогобужском уезде) видали домового в образе седого старика, одетого в белую длинную рубаху и с непокрытой головой. Во Владимирской губ. он одет в свитку желтого сукна и всегда носит большую лохматую шапку; волосы на голове и в бороде у него длинные, свалявшиеся. Из-под Пензы пишут, что это старичок маленький, «словно обрубок или кряж», но с большой седой бородой и неповоротливый». В некоторых местах домовой был холостяком, в некоторых у него могла быть жена – домовиха и дети». В одних регионах один домовой отвечал за всё хозяйство, в других у него была «компания». Домовому помогали дворовой, банник, овинник (он же гуменник).

Называли этого персонажа тоже по-разному. Например, в Заонежье –  гнетка (от слова гнести), лизун (зализывает волосы у детей и шерсть у скотины),  пастень, или стень  (дух, являющийся в виде тени на стене). Встречались названия доможил, ботамушко, запечник, избенной большак, голбешник (живущий на голбце). Согласно словарю Даля, «голбешник живёт в избе под печью, именно в деревянном срубе печи со стороны подполья». Иногда домового ласково называли дедушкой, иногда уважительно хозяином. В Вологодской губернии встречалось название батюшко дворовы снохач. А всё потому, что помимо защиты дома и типичных проказ вроде хлопанья дверями или попыток навалиться ночью на кого-то из хозяев и душить во сне (то, что сейчас называют сонным параличом, раньше списывали на домового), он мог домогаться к женщинам. Защитой от таких посягательств служил сыромятный ремень, надетый на ночь. Справедливости ради, незамужние домовинки (дочери домового) тоже могли проявлять сексуальный интерес к симпатичным юношам.

Домовой отличался вспыльчивым нравом. Если, по мнению хозяев дома, его потусторонний обитатель сердился, его старались всячески задобрить: краюшку хлеба клали вместе с солью в чистую белую тряпку, выходили во двор, становились на колени и оставляли узелок около ворот, например, с такими словами: «Хозяин-батюшка честной домовой, хозяюшка домовая, матушка честная, вот я вам хлеб-соль принес!» Угощение домовому оставляли на столбе, на котором держатся ворота. В определённые даты домовому оставляли угощение.  В некоторых деревнях Русского Севера домовому в подпечек клали верхнюю корочку каши, а по праздникам специально для него варили горшок круто посоленной каши. По большим праздникам домового кормили особенно плотно: на Новый год на чердак относили борщ и кашу, в заговенье перед Великим и Рождественским постами туда же ставили блины, кусок мяса или чашку молока – «заговеться хозяину». В некоторых местностях перед ужином выходили во двор и на коленях приглашали домового на заговины, а после ужина оставляли еду на столе. Так же поступали на Пасху и Рождество. Считалось, что «именины» у домового – в день Ефрема Сирина (10 февраля по старому стилю). В этот день на загнетке печи ему оставляли кашу и просили беречь скот. Домовому приносили в дар цветные лоскутки, монеты, овечью шерсть и не только. Домовой любил хозяев, у которых дома царили мир и благополучие, а домочадцы отличались усердием и сами радели о своём хозяйстве. Наоборот ленивые или скандальные хозяева вызывали желание навредить.

Переезжая на новое место, хозяева старались забрать домового с собой. Иногда «транспортным средством» для него был веник. Иногда домового переносили в горшке с горячими углями. В Чембарском уезде (Пензенская губерния) домовых зазывали в мешок и в нём переносили в новое жилище, а в Любимском уезде (Ярославская губерния) заманивали горшком каши, которую ставили на загнетке. В качестве приглашения встречалась, например, фраза «Хозяин мой, пойдём со мной». Встречались и более неожиданные ритуалы. Из исследования Максимова: «Переход в новую избу, или «влазины», новоселье – в особенности жуткая пора и опасное дело… Искушенные житейским опытом, хозяйки-бабы, поставив икону в красный угол, отрезают один сукрой от каравая хлеба и кладут его под печку. Это – тому незримому хозяину, который вообще зовется “домовым-доможилом”. В таких же местах, где домовому совершенно верят и лишь иногда, грешным делом, позволяют себе сомневаться, соблюдается очень древний обычай, о котором в других местах давно уже и забыли. Кое-где (например, по Новг. губ., около Боровичей) хозяйка дома до рассвета (чтобы никто не видал) старается три раза обежать новую избу нагишом, с приговором: “Поставлю я около двора железный тын, чтобы через этот тын ни лютый зверь не перескочил, ни гад не переполз, ни лихой человек ногой не переступил, и дедушка-лесной через него не заглядывал”. А чтобы был этот “замок” крепок, баба в воротах перекидывается кубарем также до трех раз и тоже с заученным приговорным пожеланием, главный смысл которого выражает одну заветную мысль, чтобы «род и плод в новом доме увеличивались».

Если переезжали в дом, где ранее были жильцы, после которых остался их домовой, то «старожила» нужно было выпроводить перед заселением своего. Чужой домовой обычно покидал дом в виде какого-либо животного. Оставить своего домового в прежнем жилище считалось плохой приметой. Cтарый домовой мог пакостить новому хозяину. В западных областях России и в Белоруссии считалось, что колдун может наслать на семью чужого, «наброжего» или «лихого» домового, и тот примется приносить хозяйству вред и убытки, мучить и морить скотину. «Свой» начинает тогда защищать хозяйство от «чужого», и домовые отчаянно дерутся по ночам в хлеву. Чтобы выгнать со двора чужого домового, 1 ноября по старому стилю хозяин обмакивали помело в деготь, садились на лошадь, которую не любил конкретно этот домовой, и скакал на ней по двору, размахивая этим помелом. Чтобы помочь «своему» домовому выгнать чужака, в хлеву в качестве оружия оставляли пестик. Если слышали шум драки, били метлой по стене дома и кричали: «Бей наш чужого!» В качестве оберега от чужого домового в хлеву вешали венки, сплетенные на Троицу.

Считалось, что домовые ненавидят сорок. Если задобрить «хозяина» не получалось, его могли наказать, повесив в хлеву мёртвую сороку. Был и другой способ: вилами со всего маху ударяли в нижние бревна хлева и приговаривали: «Вот тебе, вот тебе, за то-то и вот это». В Новгородской губернии хозяева на этот случай ниткой из савана мертвеца. В случае конфликта они вплетали ее в треххвостную ременную плеть и залепляли воском. В самую полночь, держа ее в левой руке, они били плетью по всем углам хлева и под яслями в надежде попасть и в обидчика. Примечательно, что домовые, в отличие от другой нечисти, не боятся религиозной атрибутики. По другим источникам они всё-таки не любят молитвы и их пугает фраза «Да воскреснет Бог…» Однозначно известно, что они категорически не любят сквернословие. Матерщинники у них не в почёте. В качестве оберега от чужого домового в хлеву вешали венки, сплетенные на Троицу.

***********

При написании данного текста я использовала в том числе эти источники:

С. В. Максимов «Нечистая, неведомая и крестная сила» (1903)

Е. Левкиевская «Мифы русского народа»

Г. И. Попов «Русская народно-бытовая медицина» (1903)

Другие посты по теме

Ещё немного о старых суевериях. Порча

О любовной магии до революции

О русалках, водяных и купаниях до революции

Ведьмы и колдуны в дореволюционной России

Обыкновенное чудо. О гадалках и медиумах до революции

Обыкновенный чёрт

Продолжаю цикл постов об интересных бытовых деталях в произведениях  классиков. На этот раз замахнусь на святое – «Евгения Онегина». Этот роман называли энциклопедией русской жизни. В нём множество нюансов, которые современный читатель может не заметить, упоминаются известные в прошлом реальные личности, персонажи популярных пьес и книг и многое другое. В прошлый раз пост был об именинах Татьяны, теперь говорим о повседневной жизни Онегина, описанной в первой главе.

«Мой дядя самых честных правил,

Когда не в шутку занемог,

Он уважать себя заставил

И лучше выдумать не мог…

Казалось бы, всё понятно: циничные, но понятные рассуждения наследника. Однако современники Пушкина увидели бы отсылку к басне Крылова «Осел и мужик», написанной в 1818 и напечатанной в 1819 году. В басне есть слова: «Осел был самых честных правил». По сюжету крестьянин поручил ослу стеречь огород, но тот так ревностно следил, чтобы ничего не украли, что сам всё вытоптал.
Так думал молодой повеса,

Летя в пыли на почтовых,

Всевышней волею Зевеса

Наследник всех своих родных.

Герой пользуется лошадьми, взятыми на почтовых станциях.
Служив отлично благородно,

Долгами жил его отец,

Давал три бала ежегодно

И промотался наконец.

В то время дворяне, жившие не по средствам, были частым явлением. В итоге они плодили долги перед частными лицами, закладывали имения. Устроить бал было очень дорогим удовольствием, а делать это три раза в год – тем более.

Судьба Евгения хранила:

Сперва Madame за ним ходила,

Потом Monsieur ее сменил.

Ребенок был резов, но мил.

Monsieur l'Abbé, француз убогой,

Чтоб не измучилось дитя,

Учил его всему шутя,

Не докучал моралью строгой,

Слегка за шалости бранил

И в Летний сад гулять водил.

В то время отношения между родителями и детьми в дворянской среде были не столь сентиментальными. Родители могли навещать малышей пару раз в день. Когда дети подрастали, их могли приводить родителям на несколько минут, а в остальное время ими занимались другие люди. Сначала ребёнка поручали кормилице и няньке. Первая кормила, вторая ухаживала (иногда обе функции выполняла одна женщина). Лет с пяти за ребёнком следила бонна (вероятно, она и есть мадам в данном случае), затем гувернёры и гувернантки. Те, кто мог себе это позволить, нанимали иностранцев. Однако в профессию эту нередко шли люди сомнительного образования, не имеющие навыков преподавания и работавшие без особого усердия. Не все французы были одинаково полезны. Тем не менее, французский язык освоить в совершенстве данный француз герою помог, а для светского человека это было принципиально важным навыком.
Когда же юности мятежной

Пришла Евгению пора,

Пора надежд и грусти нежной,

Monsieur прогнали со двора.

Вот мой Онегин на свободе;

Острижен по последней моде,

Как dandy лондонский одет —

И наконец увидел свет.

Он по-французски совершенно

Мог изъясняться и писал;

Легко мазурку танцевал

И кланялся непринужденно;

Чего ж вам больше? Свет решил,

Что он умен и очень мил

Обычно молодые люди учились до 16 лет (на дому или в пансионах), затем их старались пристроить на службу, либо штатскую, либо в армию. Второе было престижнее. Однако Евгений не стал служить и ведёт праздный образ жизни. Юрий Лотман в своём исследовании упоминает, что ранее светские люди танцевали легко и непринуждённо, в том числе мазурку. Однако среди «денди» танцевать считалось пустой тратой времени, поэтому они танцевали редко или с демонстративной неохотой. Онегин – модный парень, который  соблюдает внешнюю эстетику денди, но при этом не отказывает себе в удовольствии потанцевать.
Мы все учились понемногу

Чему-нибудь и как-нибудь,

Так воспитаньем, слава богу,

У нас немудрено блеснуть.

Онегин был по мненью многих

(Судей решительных и строгих)

Ученый малый, но педант:

Имел он счастливый талант

Без принужденья в разговоре

Коснуться до всего слегка,

С ученым видом знатока

Хранить молчанье в важном споре

И возбуждать улыбку дам

Огнем нежданных эпиграмм.

В то время образование даже у дворян часто было поверхностным. Надо заметить, что многим большего и не требовалось. Стандартный набор для светского человека можно было и дома освоить, а моды на высшее образование ещё не было. Его часто считали пустой тратой времени, которое лучше потратить на службу и продвижение по карьерной лестнице. Качественное профильное образование было ценным для военной карьеры, а для штатской службы бОльшую роль играли семейные связи, усердие, умение выслуживаться. Умение поддержать приятный разговор считалось очень ценным качеством. В продаже даже были разные пособия из серии «искусство быть приятным». Онегину повезло, у него это от природы. Слово «педант» имело разные значения. Согласно комментариям Владимира  Набокова, педант – человек, любящий изрекать, провозглашать, если не проповедовать свои суждения, излагая их в мельчайших подробностях (слово «pedante» дословно переводится как учитель). Согласно «Словарю языка Пушкина» – человек, выставляющий напоказ свои здания, свою ученость, с апломбом судящий обо всем.
Латынь из моды вышла ныне:

Так, если правду вам сказать,

Он знал довольно по-латыне,

Чтоб эпиграфы разбирать,

Потолковать об Ювенале,

В конце письма поставить vale,

Да помнил, хоть не без греха,

Из Энеиды два стиха...

Хотя бы поверхностное знание латыни считалось очень полезным. Её проходили во многих учебных заведениях, рассчитанных на дворян. Знание библейских сюжетов, древнегреческих мифов или событий древнеримской истории тоже считалось обязательным для образованного человека. Отсылки к ним часто встречались в литературе, и львиная доля произведений искусств была именно на такие сюжеты. Ювенал – древнеримский писатель-сатирик и оратор. Vale – форма повелительного наклонения от глагола valeo, valere, которая обозначает «будь здоров».
Высокой страсти не имея

Для звуков жизни не щадить,

Не мог он ямба от хорея,

Как мы ни бились, отличить.

Бранил Гомера, Феокрита;

Зато читал Адама Смита

И был глубокой эконом,

То есть умел судить о том,

Как государство богатеет,

И чем живет, и почему

Не нужно золота ему,

Когда простой продукт имеет.

Отец понять его не мог

И земли отдавал в залог.

Ямб — двусложный стихотворный размер, в котором ударение в стопе падает на второй слог. Хорей – двусложный стихотворный размер (метр), в стопе которого первый слог ударный, а второй — безударный. То есть в строке ударным будет каждый нечётный слог. Феокрит — греческий поэт родом из Сиракуз (годы расцвета 284–280 или 274–270 гг. до н. э.), которому подражали Вергилий (70–19 гг. до н. э.) и другие римские поэты; а им, в свою очередь, подражали западноевропейские лирики. Из комментариев Набокова: «Французские писатели, особенно до возрождения романтизма, обвиняли Феокрита — забавный парадокс! — в жеманстве и в том, что его сицилийские пастушки выражаются изящнее, чем французские крестьяне в 1650 или 1750 г.». Адам Смит – шотландский экономист (1723–1790). Самая известная работа – «Исследование о природе и причинах богатства народов». Папенька Онегина подобным не интересовался, поэтому просто с удовольствием тратил деньги, закладывая ради этого своё имущество.
Всего, что знал еще Евгений,

Пересказать мне недосуг;

Но в чем он истинный был гений,

Что знал он тверже всех наук,

Что было для него измлада

И труд, и мука, и отрада,

Что занимало целый день

Его тоскующую лень, —

Была наука страсти нежной,

Которую воспел Назон,

За что страдальцем кончил он

Свой век блестящий и мятежный

В Молдавии, в глуши степей,

Вдали Италии своей.

Публий Овидий Назон – древнеримский поэт. Писал он на тему любви и имел весьма вольные взгляды на этот вопрос. Также в своих произведениях он давал рекомендации мужчинам, как покорять женщин. В 18 году до н.э. император Август принял ряд законов, направленных на укрепление семейных ценностей и борьбу за нравственность, и этот мастер «пикапа» был отправлен в изгнание.
Как он умел казаться новым,

Шутя невинность изумлять,

Пугать отчаяньем готовым,

Приятной лестью забавлять,

Ловить минуту умиленья,

Невинных лет предубежденья

Умом и страстью побеждать,

Невольной ласки ожидать,

Молить и требовать признанья,

Подслушать сердца первый звук,

Преследовать любовь, и вдруг

Добиться тайного свиданья...

И после ей наедине

Давать уроки в тишине!

Набоков приводит другие варианты, оставшиеся в черновиках. «Как он умел наедине — Но скромну быть пора бы мне!», «Каков он был наедине, О том молчать не худо мне».

Как рано мог уж он тревожить

Сердца кокеток записных!

Когда ж хотелось уничтожить

Ему соперников своих,

Как он язвительно злословил!

Какие сети им готовил!

Но вы, блаженные мужья,

С ним оставались вы друзья:

Его ласкал супруг лукавый,

Фобласа давний ученик,

И недоверчивый старик,

И рогоносец величавый,

Всегда довольный сам собой,

Своим обедом и женой.

Фоблас – герой романа Жана Батиста Луве де Кувре. Как не трудно догадаться, кавалер Фоблас – дамский угодник и коварный соблазнитель. Его имя было нарицательным, как Дон Жуан или Казанова. В целом отношение к супружеской верности и неверности в дворянской среде было неоднозначным. Конечно, внебрачные связи осуждались. Но многие браки были заключены по расчёту, поэтому иногда муж и жена, заведя законных наследников, жили своей жизнью, в том числе половой. Просто это старались не афишировать и соблюдать внешние приличия. Поэтому «супруг лукавый» вполне мог быть любезен с любовником жены, ведь и он сам имел любовниц.

Далее идут точки, но в исследовании Юрия Лотмана приводится черновой вариант пропущенного текста:

Как он умел вдовы смиренной

Привлечь благочестивый взор

И с нею скромный и смятенный

Начать краснея <разговор>

Пленять неопытностью нежной

и верностью надежной

[Любви] которой [в мире] нет

И пылкостью невинных лет

Как он умел с любою дамой

О платонизме рассуждать

[И в куклы с дурочкой играть]

И вдруг нежданой эпиграмой

Ее смутить и наконец

Сорвать торжественный венец.

Примечательно, что в изданной версии романа в качестве жертв своего обаяния Онегин выбирает женщин замужних, а не покушается на незамужних девушек, которым внебрачная связь могла сломать жизнь и лишить возможности выйти удачно замуж. К добрачным связям девушек в дворянской среде отношение было намного хуже. К тому же в случае такого романа мужчину могли заставить жениться, а Онегину это не нужно. «И в куклы с дурочкой играть» - вероятно, образное выражение. Далее всем хорошо знакомые строки, которые помнят ещё со школы:
Бывало, он еще в постеле:

К нему записочки несут.

Что? Приглашенья? В самом деле,

Три дома на вечер зовут:

Там будет бал, там детский праздник.

Куда ж поскачет мой проказник?

С кого начнет он? Все равно:

Везде поспеть немудрено.

Покамест в утреннем уборе,

Надев широкий боливар,

Онегин едет на бульвар

И там гуляет на просторе,

Пока недремлющий брегет

Не прозвонит ему обед.

Детские праздники формально устраивались для детей, но приглашали и взрослых, это был ещё один повод пообщаться, потанцевать и даже поиграть в карты. Боливар – фасон шляпы с широкими, загнутыми кверху полями, модная вещь в то время. Во времена Пушкина популярным прогулочным местом был Невский бульвар (часть Невского проспекта), позже он утратил прежнее значение. Брегет – марка часов.
Уж тёмно: в санки он садится.

«Пади, пади!» — раздался крик;

Морозной пылью серебрится

Его бобровый воротник.

К Talon  помчался: он уверен,

Что там уж ждет его Каверин.

Вошел: и пробка в потолок,

Вина кометы брызнул ток;

Пред ним roast-beef окровавленный,

И трюфли, роскошь юных лет,

Французской кухни лучший цвет,

И Страсбурга пирог нетленный

Меж сыром лимбургским живым

И ананасом золотым.

«Талон» - популярный в то время среди дворян ресторан. В каждом солидном  ресторанах были свои постоянные посетители, которые собирались к определённому времени. В данном ресторане по адресу Невский проспект, 15 любили собираться холостые молодые люди. Поэтому Онегин действительно был уверен, что в определённый час встретит там приятеля. Петр Каверин (1794–1855) – реальное лицо, гусар, известный как подвигами, так и своими похождениями. Вино кометы – 1812 года (тогда на небе появилась комета, и это сочли дурным знаком, что подтвердило вторжение Наполеона).  Страсбургский пирог – паштет из фуа-гра с добавлением трюфелей, рябчиков и перемолотой свинины. Запекается в тесте для сохранения формы. Был изобретён нормандским поваром Жаном-Жозефом Клозом в 1782 году. В пушкинские времена страсбургский пирог доставляли из Франции в ящиках со льдом. Между паштетом и тестом прокладывали слой смальца или гусиного жира. Это запечатывало содержимое, словно консервы. Лимбургский сыр – мягкий сыр из бельгийского герцогства Лимбург. Он обладал кремовой текстурой и острым вкусом. При этом он имел плотную корочку, которая неприятно пахла. На этом сыре могла проступать влага, а при надрезании корки он мог течь. Возможно, поэтому автор назвал его живым.

Еще бокалов жажда просит

Залить горячий жир котлет,

Но звон брегета им доносит,

Что новый начался балет.

Театра злой законодатель,

Непостоянный обожатель

Очаровательных актрис,

Почетный гражданин кулис,

Онегин полетел к театру,

Где каждый, вольностью дыша,

Готов охлопать entrechat,

Обшикать Федру, Клеопатру,

Моину вызвать (для того,

Чтоб только слышали его).

Слыть театралом для светского человека было обязательно. В театр ходили регулярно в том числе для встречи со старыми знакомыми. Entrechat — прыжок в балете, когда ноги танцора скрещиваются в воздухе. Федра – героиня пьесы Расина. При этом среди исследователей нет единого мнения, какую именно постановку имел в виду Пушкин. Аналогично и с Клеопатрой. Моина - героиня трагедии В. А. Озерова «Фингал». Далее поэт упоминает и других востребованных в то время авторов.
Театр уж полон; ложи блещут;

Партер и кресла — все кипит;

В райке нетерпеливо плещут,

И, взвившись, занавес шумит.

Блистательна, полувоздушна,

Смычку волшебному послушна,

Толпою нимф окружена,

Стоит Истомина; она,

Одной ногой касаясь пола,

Другою медленно кружит,

И вдруг прыжок, и вдруг летит,

Летит, как пух от уст Эола;

То стан совьет, то разовьет

И быстрой ножкой ножку бьет.

Кресла стояли возле сцены, и их было не так уж много. Эти места считались достаточно престижными. Их часто выбирали одинокие мужчины при деньгах. Позади кресел в партере просто стояли, эти места были дешевле. Престижнее было сидеть в ложах, но их выбирали чаще семьи, в том числе потому что женщинам считалось неприличным находиться внизу, где их все будут разглядывать (хотя, конечно, всякие Онегины и в ложах дам разглядывали тоже, а дамы ходили в театр в том числе и себя показать). Ложи обычно абонировали на весь сезон. Раёк – верхний ярус, галёрка. Там билеты были самые дешёвые. Авдотья Истомина – одна из самых известных балерин своего времени. Прославилась она талантом, красотой, а также знаменитой «дуэлью четырёх». Как и большинство коллег, Истомина была содержанкой. Её любовник Василий Шереметьев был чрезвычайно вспыльчив и ревнив. В 1817 году после очередного скандала балерина съехала из его дома к подруге. Александр Грибоедов предложил ей поехать с ним в гости к камер-юнкеру Александру Завадовскому. Вернее, сам Грибоедов в то время проживал у Завадского. В итоге балерина осталась ночевать в гостях. Позже она утверждала, что это были просто дружеские посиделки, и ничего непристойного она с Завадским не делала, хоть тот и положил на неё глаз. Однако Шереметьев вызвал Завадского на дуэль и был на этой дуэли убит. Секундантом Завадского был Грибоедов. Секундантом Шереметьева – А. И. Якубович, известный бретёр (злостный любитель дуэлей). Есть мнение, что он и подбил товарища устроить дуэль. Позже сам Якубович стрелялся с Грибоедовым и повредил ему палец (по этому ранению спустя годы опознали изуродованное тело Грибоедова). Дуэль активно обсуждали, поэтому Истомина пользовалась неоднозначной репутацией. Есть мнение, что прототипом секунданта Ленского Зарецкого был именно Якубович.

Все хлопает. Онегин входит,

Идет меж кресел по ногам,

Двойной лорнет скосясь наводит

На ложи незнакомых дам;

Все ярусы окинул взором,

Всё видел: лицами, убором

Ужасно недоволен он;

С мужчинами со всех сторон

Раскланялся, потом на сцену

В большом рассеянье взглянул,

Отворотился — и зевнул,

И молвил: «Всех пора на смену;

Балеты долго я терпел,

Но и Дидло мне надоел»

Онегин сидел на креслах – предсказуемый выбор. Дидло – легендарный балетмейстер, учивший воспитанников театрального училища и ставивший многие известные постановки того времени. А ещё он поколачивал учеников, если плохо справлялись с заданиями, но это уже другая история.

Изображу ль в картине верной

Уединенный кабинет,

Где мод воспитанник примерный

Одет, раздет и вновь одет?

Все, чем для прихоти обильной

Торгует Лондон щепетильный

И по Балтическим волнам

За лес и сало возит нам,

Все, что в Париже вкус голодный,

Полезный промысел избрав,

Изобретает для забав,

Для роскоши, для неги модной, —

Все украшало кабинет

Философа в осьмнадцать лет.

Согласно «Словарю языка Пушкина», щепетильный – связанный с торговлей галантерейными, парфюмерными товарами. В исследовании Юрия Лотмана отмечается: «Кабинет Онегина описан в традициях сатиры XVIII в. против щеголей (Лукин, Новиков, Страхов и др.), но включает и отзвуки одновременно иронического и сочувственного изображения быта щеголя в стихотворении Вольтера "Светский человек". Вольтер, в противоположность Руссо, видит в роскоши положительный результат успехов цивилизации».
Янтарь на трубках Цареграда,

Фарфор и бронза на столе,

И, чувств изнеженных отрада,

Духи в граненом хрустале;

Гребенки, пилочки стальные,

Прямые ножницы, кривые

И щетки тридцати родов

И для ногтей и для зубов.

Руссо (замечу мимоходом)

Не мог понять, как важный Грим

Смел чистить ногти перед ним,

Красноречивым сумасбродом .

Защитник вольности и прав

В сем случае совсем неправ.

Янтарь на трубках Цареграда – модные в то время турецкие курительные трубки с янтарными мундштуками. Духи в то время продавали часто в розлив, и для них у людей были свои красивые флаконы. Далее отсылка к «Исповеди» Ж.–Ж. Руссо, в которой автор был разочарован энциклопедистом Гримом: «Все знали, что он белится; я сперва не верил этому, но потом поверил — не только потому, что цвет лица у него стал лучше и что я сам видел чашки с белилами на его туалете, но и потому, что, войдя однажды утром к нему в комнату, застал его за чисткой ногтей особой щёточкой, и он с гордостью продолжал это занятие при мне. Я решил, что человек, способный проводить каждое утро по два часа за чисткой ногтей, может также посвящать несколько минут на то, чтобы покрывать свою кожу белилами».
Быть можно дельным человеком

И думать о красе ногтей:

К чему бесплодно спорить с веком?

Обычай деспот меж людей.

Второй Чадаев, мой Евгений,

Боясь ревнивых осуждений,

В своей одежде был педант

И то, что мы назвали франт.

Он три часа по крайней мере

Пред зеркалами проводил

И из уборной выходил

Подобный ветреной Венере,

Когда, надев мужской наряд,

Богиня едет в маскарад.

Пётр Чаадаев был известным вольнодумцем, как сказали бы сейчас, диссидентом. За «Философические письма» его даже официально признали сумасшедшим. Пушкин относился к нему с большим уважением. Чаадаев был франтом и славился хорошим вкусом. Интересный штрих: в то время брутальная внешность среди аристократов не котировалась, это был удел «мужиков». Сейчас для обычного парня было бы весьма сомнительным комплиментом, если бы его сравнили с красавицей в мужском костюме, а тогда на это смотрели иначе.

В последнем вкусе туалетом

Заняв ваш любопытный взгляд,

Я мог бы пред ученым светом

Здесь описать его наряд;

Конечно б это было смело,

Описывать мое же дело:

Но панталоны, фрак, жилет,

Всех этих слов на русском нет;

А вижу я, винюсь пред вами,

Что уж и так мой бедный слог

Пестреть гораздо б меньше мог

Иноплеменными словами,

Хоть и заглядывал я встарь

В Академический словарь.

Во времена Евгения Онегина в моду вошли белые панталоны, которые носили навыпуск, поверх сапог. До этого они были более узкие. Новый фасон у простых людей ассоциировался с «портками», которые носили в качестве исподнего, поэтому эту моду часто высмеивали. Помимо слова «панталоны» часто использовали более популярное слово «штаны».
У нас теперь не то в предмете:

Мы лучше поспешим на бал,

Куда стремглав в ямской карете

Уж мой Онегин поскакал.

Перед померкшими домами

Вдоль сонной улицы рядами

Двойные фонари карет

Веселый изливают свет

И радуги на снег наводят;

Усеян плошками кругом,

Блестит великолепный дом;

По цельным окнам тени ходят,

Мелькают профили голов

И дам и модных чудаков.

Ямская карета – карета, взятая внаём. Иметь свой «выезд» было очень дорого, поэтому столичному щёголю было проще взять экипаж в аренду. При этом кареты стоили намного дороже, чем, например, брички и другие виды транспорта. К каретам крепились специальные фонари, как сейчас фары у автомобилей. Плошки – специальные чаши, куда заливали масло и добавляли фитиль. Таким образом часто делали праздничную иллюминацию. Чудаками во времена Пушкина  называли не только странных и эксцентричных людей, но и капризных модников.

Вот наш герой подъехал к сеням;

Швейцара мимо он стрелой

Взлетел по мраморным ступеням,

Расправил волоса рукой,

Вошел. Полна народу зала;

Музыка уж греметь устала;

Толпа мазуркой занята;

Кругом и шум и теснота;

Бренчат кавалергарда шпоры;

Летают ножки милых дам;

По их пленительным следам

Летают пламенные взоры,

И ревом скрыпок заглушен

Ревнивый шепот модных жен.

Онегин пришёл с опозданием. Мазурка была самым важным танцем, перед ней был полонез, вальс, просто общение съезжающихся гостей. По правилам этикета шпоры нужно было снимать, чтобы они не мешали танцевать. Но некоторые демонстративно этим пренебрегали. Быть кавалергардом было гораздо престижнее, чем просто армейским офицером. Поэтому такие «мажоры» могли демонстративно игнорировать правила. Далее долгая одна ножкам прекрасных дам.
Что ж мой Онегин? Полусонный / В постелю с бала едет он:/ А Петербург неугомонный / Уж барабаном пробужден. / Встает купец, идет разносчик, / На биржу тянется извозчик, / С кувшином охтенка спешит, /Под ней снег утренний хрустит. / Проснулся утра шум приятный. / Открыты ставни; трубный дым / Столбом восходит голубым, / И хлебник, немец аккуратный, / В бумажном колпаке, не раз / Уж отворял свой васисдас.

(прим. количество блоков на пикабу ограничено, поэтому последний фрагмент не уместился, пришлось трамбовать в один абзац) Утро у простого человека начиналось рано, он не мог, как Онегин, спать до полудня. Во времена Пушкина молоком торговали утром  вразнос, обычно женщины. Чаще всего в столице этим занимались чухонцы и жители Охты. Молочницы имели постоянных клиентов и развозили товар утром по адресам. Большинство булочников в то время – немцы. Бумажный - хлопчатобумажный. Васисдас (дословно с немецкого «что это?») – окно в стене магазина, через которое продавец отдавал товар покупателю.

Продолжаю цикл разборов литературных произведений с точки зрения быта и нравов того времени. В честь Татьянина (12 января по старому стилю, 25 по новому) дня решила взять описание именин Татьяны в «Евгении Онегине», правда, слегка опоздала, поэтому пост вдогонку ушедшему дню.

С утра дом Лариной гостями

Весь полон; целыми семьями

Соседи съехались в возках,

В кибитках, в бричках и в санях.

Кибитка представляет собой крытую повозку. Её верх иногда откидывался, иногда нет. Их особенно любили цыгане, а ещё они часто использовались для перевозки грузов. Возком называли крытую повозку на полозьях. Напоминало небольшую утеплённую будку, в 19 веке считалось чем-то немного провинциальным и архаичным. Бричка – наоборот частый вариант. Согласно Википедии, её «кузов мог быть как открытым, так и закрытым и крепился на двух эллиптических рессорах. Верх делали кожаным, плетёным или деревянным, иногда его утепляли; были модели и без верха. В России брички делали обычно без рессор, тогда как в Западной Европе чаще на рессорах и с откидным верхом. Бричка была дешевле кареты

В передней толкотня, тревога;

В гостиной встреча новых лиц,

Лай мосек, чмоканье девиц,

Шум, хохот, давка у порога,

Поклоны, шарканье гостей,

Кормилиц крик и плач детей.

Согласно В. И. Далю, передняя – первый покой, комната при входе в дом. Обычно там располагались вешалки, зеркало. В некоторых помещичьих домах это было не такое уж и маленькое помещение, и там могли толпиться визитёры.

С своей супругою дородной

Приехал толстый Пустяков;

Гвоздин, хозяин превосходный,

Владелец нищих мужиков;

Скотинины, чета седая,

С детьми всех возрастов, считая

От тридцати до двух годов;

Уездный франтик Петушков,

Мой брат двоюродный, Буянов,

В пуху, в картузе с козырьком

Как вам, конечно, он знаком),

И отставной советник Флянов,

Тяжелый сплетник, старый плут,

Обжора, взяточник и шут.
Владимир Набоков считал, что все фамилии не случайны. Пустяков – отсылка к  Простакову из пьесы Фонвизина «Недоросль». Скотинин – дядя недоросля со стороны матери. Ещё и ирония – хозяин «хороший», а мужики нищие. Петушков – «юный Кокехуп» из произведения «Хвастун», Флянов – «судья Флэн» из «Фруктового Пирога». Знакомый читателям Буянов – герой поэмы «Опасный сосед», которую написал дядя А. С. Пушкина Василий в 1811 году. Поэма фривольного содержания, которая в том числе высмеивала нравы литераторов. У меня был уже её разбор, а в двух словах: лирического героя сосед Буянов подбил опробовать новую жрицу любви. Оказалось, она трудится в подозрительном заведении, и там случился конфликт с другими посетителями. Это привело к побоищу, где в качестве оружия в ход пошли книги разных авторов, которые и сами не ладили. А пришёл он, как и в романе, в пуху и картузе с козырьком

С семьей Панфила Харликова

Приехал и мосье Трике,

Остряк, недавно из Тамбова,

В очках и в рыжем парике.

Как истинный француз, в кармане

Трике привез куплет Татьяне

На голос, знаемый детьми:

Réveillez-vous, belle endormie.

Меж ветхих песен альманаха

Был напечатан сей куплет;

Трике, догадливый поэт,

Его на свет явил из праха,

И смело вместо belle Nina

Поставил belle Tatiana

Панфил — простонародная форма имени Памфилий. Харликов – от слова «харло» (горло, харлить - горланить). «Réveillez vous, belle endormie... belle Niná»  – «Проснитесь, спящая красотка… прекрасная Нина» – вариация на тему «La Belle Dormeuse» («Прекрасная соня», ок. 1710). Это произведение было положено на музыку, были разные варианты, самый скромный публиковали в сборниках для детей и девушек.

И вот из ближнего посада

Созревших барышень кумир,

Уездных матушек отрада,

Приехал ротный командир;

Вошел… Ах, новость, да какая!

Музыка будет полковая!

Полковник сам ее послал.

Какая радость: будет бал!

Девчонки прыгают заране;

Полковая музыка – военный оркестр. Устроить бал было делом хлопотным и дорогим. Одна из статей расходов – музыканты. Если в столице это был просто вопрос денег, то в глубинке оркестров было заведомо мало. У самых богатых помещиков могли быть свои крепостные оркестры, у остальных вариантов было немного. Либо военный оркестр (если среди друзей оказался  такой вот ротный командир - повезло), либо музыканты из местного театра, если таковой имелся. В качестве бюджетной альтернативы устраивали просто танцевальные вечера, где были один или два музыканта, но это было не так престижно. Если в столице балов было много, то в провинции каждый – целое событие.

Но кушать подали. Четой

Идут за стол рука с рукой.

Теснятся барышни к Татьяне;

Мужчины против; и, крестясь,

Толпа жужжит, за стол садясь.

Раньше подобные мероприятия проходили примерно по одному сценарию. Гости съезжались, встречались в гостиной, там какое-то время общались. Там же стояли столы с лёгкими закусками. Затем шли к праздничному столу. При этом в пушкинские времена шли обычно парами, кавалеры вели дам, поэтому хозяева старались, чтобы женщин и мужчин было примерно поровну.

На миг умолкли разговоры;

Уста жуют. Со всех сторон

Гремят тарелки и приборы

Да рюмок раздается звон.

Но вскоре гости понемногу

Подъемлют общую тревогу.

Никто не слушает, кричат,

Смеются, спорят и пищат.

Вдруг двери настежь.

Ленский входит, И с ним Онегин.

«Ах, творец! – Кричит хозяйка: – наконец!»

Теснятся гости, всяк отводит

Приборы, стулья поскорей;

Зовут, сажают двух друзей.
Рассадка за столом могла быть разной, но неслучайной и с чёткой иерархией. Во главе стола восседал сам хозяин, справа самый уважаемый из гостей, место слева было чуть менее почётно, и далее по убывающей. Ориентировались, как правило, на чины и титулы. Если среди гостей были дамы, обычно они размещались отдельно от мужчин, но сам принцип был тот же. Если стол стоял буквой П, то во главе могли сидеть хозяева, справа хозяин (и далее по убывающей гости-мужчины), слева хозяйка, а далее гостьи. Если был один длинный стол, хозяин и хозяйка часто садились друг напротив друга,  но иерархия гостей сохранялась.

Сажают прямо против Тани,

И, утренней луны бледней

И трепетней гонимой лани,

Она темнеющих очей

Не подымает: пышет бурно

В ней страстный жар; ей душно, дурно:

Она приветствий двух друзей

Не слышит, слезы из очей

Хотят уж капать; уж готова

Бедняжка в обморок упасть;

Но воля и рассудка власть

Превозмогли. Она два слова

Сквозь зубы молвила тишком

И усидела за столом.
Мать главной героини, очевидно, рассматривает Онегина как очень перспективного жениха, поэтому сажает его напротив именинницы,. Евгению это соседство не понравилось. Опытный ловелас «траги-нервических явлений, девичьих обмороков, слез давно терпеть не мог» и решил отомстить и «поклялся Ленского взбесить».

Конечно, не один Евгений

Смятенье Тани видеть мог;

Но целью взоров и суждений

В то время жирный был пирог

(К несчастию, пересоленный);

Да вот в бутылке засмоленной,

Между жарким и бланманже,

Цимлянское несут уже;

За ним строй рюмок узких, длинных,

Подобно талии твоей,

Зизи, кристалл души моей,

Предмет стихов моих невинных,

Любви приманчивый фиал,

Ты, от кого я пьян бывал!
В дореволюционной России был целый культ пирогов. Пирог – главный герой любого праздничного стола и обязательное блюдо на именинах. Блан-манже – желе из миндального молока. Иногда его подкрашивали разными красителями. Цимлянское – шипучее игристое вино из станицы Цимлянской. По меркам того времени достаточно бюджетный вариант. Что-то подобное помещики могли просто пить во время посиделок с друзьями, а для праздника это было простовато.

Зизи – Евпраксия (Зизи) Вульф, в замужестве баронесса Вревская, соседка Пушкина по имению и родственница его давнего товарища. В 1828 году А. С. Пушкин послал ей 4-ю и 5-ю главы «Евгения Онегина» с надписью, сделанною своею рукой: «Твоя от твоих». Они и позже сохраняли дружеские отношения. Именины св. Евфраксии отмечаются в тот же день, что и св. Татьяны

Далее гости поочерёдно поздравили именинницу, а Онегин даже почувствовал к ней жалость.

Гремят отдвинутые стулья;

Толпа в гостиную валит:

Так пчел из лакомого улья

На ниву шумный рой летит.

Довольный праздничным обедом,

Сосед сопит перед соседом;

Подсели дамы к камельку;

Девицы шепчут в уголку;

Столы зеленые раскрыты:

Зовут задорных игроков

Бостон и ломбер стариков,

И вист, доныне знаменитый,

Однообразная семья,

Все жадной скуки сыновья.
После застолий обычно перемещались в гостиные. Там могли подавать чай или кофе, иногда варенье и иные сладости. Люди продолжали общаться. А любимое времяпровождение для помещиков и не только – игра в карты. Картёжниками были почти все, различались только ставки. Камелёк – небольшой камин.

Уж восемь робертов сыграли

Герои виста; восемь раз

Они места переменяли;

И чай несут. Люблю я час

Определять обедом, чаем

И ужином. Мы время знаем

В деревне без больших сует:

Желудок – верный наш брегет;

И, кстати, я замечу в скобках,

Что речь веду в моих строфах

Я столь же часто о пирах,

О разных кушаньях и пробках,

Как ты, божественный Омир,

Ты, тридцати веков кумир!

Омир – Гомер. Бригет – марка часов. Далее заносят чай, и вскоре начинается роковой бал.

Однообразный и безумный,

Как вихорь жизни молодой,

Кружится вальса вихорь шумный;

Чета мелькает за четой.

К минуте мщенья приближаясь,

Онегин, втайне усмехаясь,

Подходит к Ольге. Быстро с ней

Вертится около гостей,

Потом на стул ее сажает,

Заводит речь о том о сем;

Спустя минуты две потом

Вновь с нею вальс он продолжает;

Все в изумленье. Ленский сам

Не верит собственным глазам.
Онегин начинает оказывать знаки внимания Ольги, и та принимает его ухаживания. То ли из легкомыслия, то ли потому, что Онегин в качестве жениха был интереснее и выгоднее. При этом танцы часто были распределены заранее, поэтому для Ленского это было поначалу просто неприятным сюрпризом. При этом танцевать несколько раз с одними и теми же людьми было непринято. Два танца подряд с одним и тем же кавалером уже могли вызвать пересуды, а три – тем более, это было допустимо только с официальным женихом.

Буянов, братец мой задорный,

К герою нашему подвел

Татьяну с Ольгою; проворно

Онегин с Ольгою пошел;

Ведет ее, скользя небрежно,

И наклонясь ей шепчет нежно

Какой-то пошлый мадригал,

И руку жмет – и запылал

В ее лице самолюбивом

Румянец ярче. Ленский мой

Все видел: вспыхнул, сам не свой;

В негодовании ревнивом

Поэт конца мазурки ждет

И в котильон ее зовет.
Порядок танцев был чёткий. Традиционно начинали с менуэта, затем шла кадриль, вальс, мазурка, котильон. Самым важным танцем считалась мазурка, но молодёжь часто с нетерпением ждала  именно котильон. Он считалось танцем-шуткой, во время него было много импровизации, что располагало к неформальному общению. Удобный вариант, чтобы объясниться с легкомысленной невестой.

Но ей нельзя. Нельзя?

Но что же? Да Ольга слово уж дала

Онегину. О боже, боже!

Что слышит он? Она могла…

Возможно ль? Чуть лишь из пеленок,

Кокетка, ветреный ребенок!

Уж хитрость ведает она,

Уж изменять научена!

Не в силах Ленский снесть удара;

Проказы женские кляня,

Выходит, требует коня

И скачет. Пистолетов пара,

Две пули – больше ничего –

Вдруг разрешат судьбу его.
Насчёт пелёнок, конечно, лукавство. Дуэль произошла перед предполагаемой свадьбой, а минимальный брачный возраст для женщин в то время – 16 лет. Ленский требует коня, а вот какого именно – вопрос, так как бывшие друзья приехали вместе, и, вполне возможно, в экипаже Онегина. В таком случае Ленский коня попытался одолжить у Лариных. Является ли поведение Онегина достаточным для вызова на дуэль? Для зрелого мужчины вряд ли, скорее, повод пересмотреть дружбу и воздержаться от свадьбы с легкомысленной невестой. Но 18-летний романтичный юноша мог считать иначе.

P.S. Сон Татьяны накануне мероприятия не включён, так как пост только про быт, а не мистику

Со временем многие подробности старого быта и общественной жизни забываются, поэтому современному читателю трудно иногда понять суть произведений писателей 18-19 века. Иногда ускользают важные детали, юмор. В качестве примера в этом посте неоконченное произведение А. С. Пушкина «История села Горюхина». По меркам того времени это был не просто незатейливый рассказ провинциального помещика, но и сатира на писателей того времени. Текст связан с «Повестями Белкина», повествование от лица Белкина. При жизни Пушкина эти повести нередко критиковали и считали слабыми на фоне остального творчества «солнца русской поэзии». Но это если рассматривать их как серьёзное произведение, но проницательным читателям было понятно, это – пародия. Далее мой текст выделен курсивом.

Я родился от честных и благородных родителей в селе Горюхине 1801 года апреля 1 числа и первоначальное образование получил от нашего дьячка. Сему-то почтенному мужу обязан я впоследствии развившейся во мне охотою к чтению и вообще к занятиям литературным. Успехи мои хотя были медленны, но благонадежны, ибо на десятом году от роду я знал уже почти все то, что поныне осталось у меня в памяти, от природы слабой и которую по причине столь же слабого здоровья не дозволяли мне излишне отягощать.

1 апреля и раньше было днём дурака, сразу намёк на несерьёзность текста. Герой родился в первый год нового столетия, новое время – новые историки. Дьячок (не путать с дьяконом) – и низший церковный служитель, не имеющий степени священства; причетник, псаломщик. Дьячков часто нанимали для обучения детей начальной грамоте, особенно в глубинке.

Родители мои, люди почтенные, но простые и воспитанные по-старинному, никогда ничего не читывали, и во всем доме, кроме Азбуки, купленной для меня, календарей и Новейшего письмовника, никаких книг не находилось. Чтение письмовника долго было любимым моим упражнением. Я знал его наизусть и, несмотря на то, каждый день находил в нем новые незамеченные красоты. После генерала Племянникова, у которого батюшка был некогда адъютантом, Курганов казался мне величайшим человеком. Я расспрашивал о нем у всех, и, к сожалению, никто не мог удовлетворить моему любопытству, никто не знал его лично, на все мои вопросы отвечали только, что Курганов сочинил Новейший письмовник, что твердо знал я и прежде.

Ещё в 18 веке чтение не было любимым занятием даже среди дворян, да и художественной литературы на русском языке выходило не так уж много. Читали в основном книги религиозного содержания, учебную литературу. К началу 19 века чтение  вошло в моду среди столичных дворян, но в глубинке такой моды ещё не было. Богатый дядя Онегина оставил после себя только календари.  Календари были очень популярны. По сути это были целые справочники, где помимо собственно календарей была разная полезная информация, познавательные материалы. «Письмовник» Курганова вышел в 1793 году. Полное название – «Российская универсальная грамматика, или всеобщее письмословие, предлагающее легчайший способ основательного учения русскому языку с седмью присовокуплениями разных учебных и полезно-забавных вещей». Действительно, бестселлер своего времени.

В 1812 году повезли меня в Москву и отдали в пансион Карла Ивановича Мейера — где пробыл я не более трех месяцев, ибо нас распустили перед вступлением неприятеля — я возвратился в деревню. По изгнании двухнадесяти языков хотели меня снова везти в Москву посмотреть, не возвратился ли Карл Иванович на прежнее пепелище или, в противном случае, отдать меня в другое училище, но я упросил матушку оставить меня в деревне, ибо здоровье мое не позволяло мне вставать с постели в семь часов, как обыкновенно заведено во всех пансионах. Таким образом достиг я шестнадцатилетнего возраста, оставаясь при первоначальном моем образовании и играя в лапту с моими потешными, единственная наука, в коей приобрел я достаточное познание во время пребывания моего в пансионе.

В то время государственных учебных заведений было мало. Те, кто мог себе это позволить, учили детей на дому или отправляли в пансионы. Учёба в частных пансионах стоила обычно недёшево, а качество образования часто хромало. Чётких и единых учебных программ ещё не было, владельцы сами их создавали, как умели. Условия жизни даже в дорогих пансионах нередко были спартанскими. Вторжение Наполеона называли «нашествием двунадесяти языков», то есть 12 языков. Так подчёркивалось, что в нашествии участвовали не только французы, но и представители других национальностей и государств, например, выходцы из немецких княжеств, поляки. Потешные – крестьянские дети, которых отбирали, чтобы играть с барчуком.

В сие время определился я юнкером в** пехотный полк, в коем и находился до прошлого 18 ** года. Пребывание мое в полку оставило мне мало приятных впечатлений, кроме производства в офицеры и выигрыша 245 рублей в то время, как у меня в кармане всего оставалося рубль 6 гривен. Смерть дражайших моих родителей принудила меня подать в отставку и приехать в мою вотчину.

Стать офицером можно было двумя способами. Либо закончить соответствующее учебное заведение и получить звание при выпуске, либо поступить в качестве нижнего чина и далее выслужиться. Автор, как и большинство дворян того времени, пошёл по второму пути.

День был осенний и пасмурный. Прибыв на станцию, с которой должно было мне своротить на Горюхино, нанял я вольных и поехал проселочною дорогой. Хотя я нрава от природы тихого, но нетерпение вновь увидеть места, где провел я лучшие свои годы, так сильно овладело мной, что я поминутно погонял моего ямщика, то обещая ему на водку, то угрожая побоями, и как удобнее было мне толкать его в спину, нежели вынимать и развязывать кошелек, то, признаюсь, раза три и ударил его, что отроду со мною не случалось, ибо сословие ямщиков, сам не знаю почему, для меня в особенности любезно. Ямщик погонял свою тройку, но мне казалось, что он, по обыкновению ямскому, уговаривая лошадей и размахивая кнутом, все-таки затягивал гужи.

Станция – почтовая станция. На последней станции автор нанял «вольных» лошадей, то есть не государственных, которые курсировали между станциями. Как сказали бы сейчас, нанял «бомбилу».

Бричка моя остановилась у переднего крыльца. Человек мой пошел было отворить двери, но они были заколочены, хотя ставни были открыты и дом казался обитаемым. Баба вышла из людской избы и спросила, кого мне надобно. Узнав, что барин приехал, она снова побежала в избу, и вскоре дворня меня окружила. Я был тронут до глубины сердца, увидя знакомые и незнакомые лица — и дружески со всеми ими целуясь: мои потешные мальчишки были уже мужиками, а сидевшие некогда на полу для посылок девчонки замужними бабами. Мужчины плакали. Женщинам говорил я без церемонии: «Как ты постарела», — и мне отвечали с чувством: «Как вы-то, батюшка, подурнели». Повели меня на заднее крыльцо, навстречу мне вышла моя кормилица и обняла меня с плачем и рыданием, как многострадального Одиссея. Побежали топить баню. Повар, ныне в бездействии отрастивший себе бороду, вызвался приготовить мне обед или ужин — ибо уже смеркалось. Тотчас очистили мне комнаты, в коих жила кормилица с девушками покойной матушки, и я очутился в смиренной отеческой обители и заснул в той самой комнате, в которой за 23 года тому родился.

Людская изба – изба, где жили «дворовые люди». В небольших поместьях господа и холопы часто по сути росли вместе, и между ними иногда завязывались неформальные отношения. В поместьях «на побегушках» часто были девочки. Они же часто сидели на входе и выполняли функцию своего рода звонка, сообщая хозяевам, что пришли визитёры.

Около трех недель прошло для меня в хлопотах всякого роду — я возился с заседателями, предводителями и всевозможными губернскими чиновниками. Наконец принял я наследство и был введен во владение отчиной; я успокоился, но скоро скука бездействия стала меня мучить. Я не был еще знаком с добрым и почтенным соседом моим **. Занятия хозяйственные были вовсе для меня чужды. Разговоры кормилицы моей, произведенной мною в ключницы и управительницы, состояли счетом из пятнадцати домашних анекдотов, весьма для меня любопытных, но рассказываемых ею всегда одинаково…

Заседатели в начале 19 века – выборные должности в судебных органах. Автору явно пришлось побегать по инстанциям. Причины могли быть разными, возможно, «комбо». Нередко люди не спешили оставлять завещание из-за суеверий. Считалось, что это якобы приближает смерть. Это часто приводило к спорам из-за наследства, тяжбам из-за того, что родственник что-то при жизни обещал, а затем помер внезапно, нигде свою волю не задокументировав. К тому же помещики постоянно судились друг с другом, и тяжбы длились годами. Анекдотами называли просто разные примечательные истории, скандалы, конфузы.

В сей крайности пришло мне на мысль, не попробовать ли самому что-нибудь сочинить? Благосклонный читатель знает уже, что воспитан я был на медные деньги и что не имел я случая приобрести сам собою то, что было раз упущено, до шестнадцати лет играя с дворовыми мальчишками, а потом переходя из губернии в губернию, из квартиры на квартиру, провождая время с жидами да с маркитантами, играя на ободранных биллиардах и маршируя в грязи.

Медные деньги – самые мелкие, то есть в детстве автор жил скромно. Маркитанты – мелкие торговцы съестными припасами, напитками и предметами военного обихода, сопровождавшие войска в лагере, в походах, на манёврах и во время войны. В 1791 году в России появилась черта осёдлости для евреев, соответственно, если автору пришлось иметь дело с жидами, то автор служил, скорее всего, в южных или западных регионах, возможно, на территории современных Украины, Беларуси, Бессарабии.

В 1820 году еще юнкером случилось мне быть по казенной надобности в Петербурге. Я прожил в нем неделю и, несмотря на то, что не было там у меня ни одного знакомого человека, провел время чрезвычайно весело: каждый день тихонько ходил я в театр, в галерею четвертого яруса. Всех актеров узнал по имени и страстно влюбился в **, игравшую с большим искусством в одно воскресенье роль Амалии в драме «Ненависть к людям и раскаяние».

Обычно в театрах не бывало больше трёх ярусов. В Александринском театре четвертый ярус есть. Чем выше ярус – тем дешевле билет. Верхний ярус так же называют галёркой. «Ненависть к людям и раскаяние» - комедия в 5 действиях автора Коцебу, написана в 1792 году. К тому времени она успела устареть, да и название забавное.

Утром, возвращаясь из Главного штаба, заходил я обыкновенно в низенькую конфетную лавку и за чашкой шоколаду читал литературные журналы. Однажды сидел я углубленный в критическую статью «Благонамеренного»; некто в гороховой шинели ко мне подошел и из-под моей книжки тихонько потянул листок «Гамбургской газеты». Я так был занят, что не поднял и глаз. Незнакомый спросил себе бифштексу и сел передо мною; я все читал, не обращая на него внимания; он между тем позавтракал, сердито побранил мальчика за неисправность, выпил полбутылки вина и вышел. Двое молодых людей тут же завтракали. «Знаешь ли, кто это был? — сказал один другому: — Это Б., сочинитель». — «Сочинитель!» — воскликнул я невольно — и, оставя журнал недочитанным и чашку недопитою, побежал расплачиваться и, не дождавшися сдачи, выбежал на улицу.

В кафе часто лежали периодические издания. Гороховый цвет – серо-жёлтый. «Благонамеренный» — российский журнал, издававшийся Александром Измайловым в 1818—1826 годах. Материалы там часто писались халтурно, поэтому отношение среди писателей к нему было ироничным. «Гамбургская газета» - немецкая газета, из которой Булгарин в своих изданиях («Сын Отечества», «Северная Пчела») постоянно перепечатывал иностранные новости. Скорее всего, Б. – Булгарин, которого в литературной среде не любили. Слово «сочинитель» звучало неоднозначно. Сам Пушкин на него обижался.

Сделав несколько шагов, чувствую вдруг, что меня останавливают — оглядываюсь, гвардейский офицер заметил мне, что-де мне следовало б не толкнуть его с тротуара, но скорее остановиться и вытянуться. После сего выговора я стал осторожнее; на беду мою поминутно встречались мне офицеры, я поминутно останавливался, а сочинитель все уходил от меня вперед. Отроду моя солдатская шинель не была мне столь тягостною, — отроду эполеты не казались мне столь завидными; наконец у самого Аничкина моста догнал я гороховую шинель. «Позвольте спросить, — сказал я, приставя ко лбу руку, — вы г. Б., коего прекрасные статьи имел я счастие читать в «Соревнователе просвещения?» — «Никак нет-с, — отвечал он мне, — я не сочинитель, а стряпчий, но** мне очень знаком; четверть часа тому я встретил его у Полицейского мосту». Таким образом уважение мое к русской литературе стоило мне тридцати копеек потерянной сдачи, выговора по службе и чуть-чуть не ареста — а все даром.

Субординация была жёсткой. Солдат при встрече должен был по всем правилам отдать честь офицеру. Статус офицера гвардии был выше армейского офицера, поэтому такое нарушение было вдвойне серьёзно. А в столице офицеры встречались на каждом шагу.

Все роды поэзии (ибо о смиренной прозе я еще и не помышлял) были мною разобраны, оценены, и я непременно решился на эпическую поэму, почерпнутую из отечественной истории. Недолго искал я себе героя. Я выбрал Рюрика — и принялся за работу.

К стихам приобрел я некоторый навык, переписывая тетрадки, ходившие по рукам между нашими офицерами, именно: «Опасного соседа», «Критику на Московский бульвар», «на Пресненские пруды» и т.п. Несмотря на то поэма моя подвигалась медленно, и я бросил ее на третьем стихе. Я думал, что эпический род не мой род, и начал трагедию Рюрик. Трагедия не пошла. Я попробовал обратить ее в балладу — но и баллада как-то мне не давалась. Наконец вдохновение озарило меня, я начал и благополучно окончил надпись к портрету Рюрика.

«Опасный сосед» - очень фривольное произведение, к тому же довольно ехидная сатира на литераторов того времени. У меня о нём уже был пост. Для ЛЛ: легкомысленный сосед зазвал лирического героя в бордель опробовать новую проститутку, но там они подрались с другими клиентами, и лупили они друг друга бестселлерами того времени. «Критика на Московский бульвар», «на Пресненские пруды» — анонимные сатирические стихотворения, ходившие в рукописях. То есть вкусы у автора сомнительные.

Далее автор пафосно размышляет о том, что хочет писать книгу на историческую тему, например, про Рюрика. Поэт из него оказался никудышный, и он перешёл к прозе, ещё и исторической.

Стану ль писать историю всемирную — но разве не существует уже бессмертный труд аббата Милота? Обращусь ли к истории отечественной? что скажу я после Татищева, Болтина и Голикова? и мне ли рыться в летописях и добираться до сокровенного смысла обветшалого языка, когда не мог я выучиться славянским цифрам? Я думал об истории меньшего объема, например об истории губернского нашего города; но и тут сколько препятствий, для меня неодолимых! Поездка в город, визиты к губернатору и к архиерею, просьба о допущении в архивы и монастырские кладовые и проч. История уездного нашего города была бы для меня удобнее, но она не была занимательна ни для философа, ни для прагматика, и представляла мало пищи красноречию. *** был переименован в город в 17** году, и единственное замечательное происшествие, сохранившееся в его летописях, есть ужасный пожар, случившийся десять лет тому назад и истребивший базар и присутственные места.

Труд аббата Милота – возможно, «Всеобщая древняя и новая история от начала мира до настоящаго времени», автор – Клод Франсув Милло. Также он написал  «Курс истории Франции», впервые опубликованный в 1769 году и позже много раз переиздававшийся, но в 1820-х он воспринимался как нечто допотопное. Автор и имя автора Mielot прочитал неправильно, тк конец фамилли не читается. Последний из перечисленных Пушкиным историков — Голиков умер в 1801 году. Архиерей в Русской православной церкви в XIX веке — священнослужитель, стоящий на высшей (третьей) степени священства. К архиереям относились епископы, архиепископы, митрополиты, экзархи, патриархи. Церковь выполняла ещё и функции ЗАГСа, поэтому церковные архивы историкам могут быть полезны. Присутственные места – места, где работали чиновники.

Баба, развешивая белье на чердаке, нашла старую корзину, наполненную щепками, сором и книгами. Весь дом знал охоту мою к чтению. Ключница моя, в то самое время как я, сидя за моей тетрадью, грыз перо и думал об опыте сельских проповедей, с торжеством втащила корзинку в мою комнату, радостно восклицая: «книги! книги!» — «Книги!» — повторил я с восторгом и бросился к корзинке. В самом деле, я увидел целую груду книг в зеленом и синем бумажном переплете — это было собрание старых календарей. Сие открытие охладило мой восторг, но все я был рад нечаянной находке, все же это были книги, и я щедро наградил усердие прачки полтиною серебром. Оставшись наедине, я стал рассматривать свои календари, и скоро мое внимание было сильно ими привлечено. Они составляли непрерывную цепь годов от 1744 до 1799, то есть ровно 55 лет. Синие листы бумаги, обыкновенно вплетаемые в календари, были все исписаны старинным почерком. Брося взор на сии строки, с изумлением увидел я, что они заключали не только замечания о погоде и хозяйственные счеты, но также и известия краткие исторические касательно села Горюхина. С тех пор изучение сих записок заняло меня исключительно, ибо увидел я возможность извлечь из них повествование стройное, любопытное и поучительное.

Полтина серебром – весьма щедро, особенно для  бедного офицера. Синяя бумага была самой дешёвой. Далее измышления автора о том, как писался его труд, на который автор потратил полгода.

Здесь прилагаю список источников, послуживших мне к составлению Истории Горюхина:

Собрание старинных календарей. 54 части. Первые 20 частей исписано старинным почерком с титлами. Летопись сия сочинена прадедом моим Андреем Степановичем Белкиным. Она отличается ясностию и краткостию слога, например: 4 мая. Снег. Тришка за грубость бит. 6 — корова бурая пала. Сенька за пьянство бит. 8 — погода ясная. 9 — дождь и снег. Тришка бит по погоде. 11 — погода ясная. Пороша. Затравил 3 зайцев, и тому подобное, безо всяких размышлений... Остальные 35 частей писаны разными почерками, большею частию так называемым лавочничьим с титлами и без титлов, вообще плодовито, несвязно и без соблюдения правописания. Кой-где заметна женская рука. В сие отделение входят записки деда моего Ивана Андреевича Белкина и бабки моей, а его супруги, Евпраксии Алексеевны, также и записки приказчика Гарбовицкого.

Сначала написано, что цикл непрерывный за 55 лет, затем оказалось, что частей 54 – одна пропущена и чем-то заменена. Для научного изыскания такие неточности – всегда подрыв доверия к автору.  Записи прадеда объективно исторической ценности не имеют. Некоторые слова автор как бы случайно выделяет курсивом, подчёркивая это. Лавочьим – как в лавках. Лавочники, например, записывали в тетрадки, кто какие товары взял, чтоб счета выставлять. Грамотностью они не отличались. Титло — надстрочный диакритический знак в виде волнистой или зигзагообразной линии. Титлы когда-то использовали для сокращения слов. Тут это, вероятно, подчёркивает «древность» «Заметна женская рука» и «Евпраксии Алексеевны» - по мнению многих исследователей намёк на Екатерину II (Алексеевну), которая действительно уделяла большое внимание историческим трудам.

Летопись горюхинского дьячка. Сия любопытная рукопись отыскана мною у моего попа, женатого на дочери летописца. Первые листы были выдраны и употреблены детьми священника на так называемые змеи. Один из таковых упал посреди моего двора. Я поднял его и хотел было возвратить детям, как заметил, что он был исписан. C первых строк увидел я, что змей составлен был из летописи, к счастию успел спасти остальное. Летопись сия, приобретенная мною за четверть овса, отличается глубокомыслием и велеречием необыкновенным.

Пафосно летописью автор называет записки человека, по тем временам, незначительного. Велиречие – красноречие.

Изустные предания. Я не пренебрегал никакими известиями. Но в особенности обязан Аграфене Трифоновой, матери Авдея старосты, бывшей (говорят) любовницею приказчика Гарбовицкого.

Изустные предания – вероятно, сплетни и анекдоты вроде тех, что рассказывала кормилица

Ревижские сказки, с замечаниями прежних старост (счетные и расходные книги) касательно нравственности и состояния крестьян.

Ревизские сказки — документы, отражающие результаты подушных переписей («ревизий») податного населения Российской империи в начале XVIII — второй половине XIX веков. Единицей учёта являлась «ревизская душа» — лицо мужского пола.

Далее колоритное описание села и его истории

Страна, по имени столицы своей Горюхиным называемая, занимает на земном шаре более 240 десятин. Число жителей простирается до 63 душ. К северу граничит она с деревнями Дериуховым и Перкуховом, коего обитатели бедны, тощи и малорослы, а гордые владельцы преданы воинственному упражнению заячьей охоты. К югу река Сивка отделяет ее от владений карачевских вольных хлебопашцев, соседей беспокойных, известных буйной жестокостию нравов. К западу облегают ее цветущие поля захарьинские, благоденствующие под властию мудрых и просвещенных помещиков. К востоку примыкает она к диким, необитаемым местам, к непроходимому болоту, где произрастает одна клюква, где раздается лишь однообразное квакание лягушек и где суеверное предание предполагает быть обиталищу некоего беса.

И так, соседские крестьяне живут плохо и бедно, помещики примечательны только тем, что любят охотиться на зайцев. Охота (если речь о псовой) часто была дорогим мероприятием, хорошие собаки стоили денег, содержание псарни – тоже, в качестве помощников тоже требовалось привлекать слуг. Вольные хлебопашцы – свободные (не крепостные) крестьяне. С другой стороны, есть мнение, что здесь намёк на саму Россию и соседей. «Страна, по имени столицы своей… называемая» - Московия, Захарьины – предки Романовых, которые по мнению некоторых историков родом с территории Пруссии, северные захудалые соседи - чухонцы. Ну а в России, как в Горюхине, всё прекрасно, но это не точно

Сие болото и называется Бесовским. Рассказывают, будто одна полуумная пастушка стерегла стадо свиней недалече от сего уединенного места. Она сделалась беременною и никак не могла удовлетворительно объяснить сего случая. Глас народный обвинил болотного беса; но сия сказка недостойна внимания историка, и после Нибура непростительно было бы тому верить.

Считалось, что бесы предпочитают селиться на болотах. Также верили, что они могут проявлять сексуальный интерес к женщинам. Есть версия, что рассказ о таинственной беременности – намёк на Екатерину II и, возможно, нагулянном Павле I. Бартольд Георг Нибур — немецкий историк античности, основоположник научного изучения античности.

Жители Горюхина издавна производят обильный торг лыками, лукошками и лаптями. Сему способствует река Сивка, через которую весною переправляются они на челноках, подобно древним скандинавам, а прочие времена года переходят вброд, предварительно засучив портки до колен.

Язык горюхинский есть решительно отрасль славянского, но столь же разнится от него, как и русский. Он исполнен сокращениями и усечениями — некоторые буквы вовсе в нем уничтожены или заменены другими. Однако ж великороссиянину легко понять горюхинца, и обратно.

Есть версия, что речь о церковнославянском языке, на котором ещё в допетровские времена печатались многие книги, и в 17 веке в него было внесено много изменений

Мужчины женивались обыкновенно на тринадцатом году на девицах двадцатилетних. Жены били своих мужей в течение четырех или пяти лет. После чего мужья уже начинали бить жен; и таким образом оба пола имели свое время власти, и равновесие было соблюдено.

Обряд похорон происходил следующим образом. В самый день смерти покойника относили на кладбище — дабы мертвый в избе не занимал напрасно лишнего места. От сего случалось, что к неописанной радости родственников мертвец чихал или зевал в ту самую минуту, как его выносили в гробе за околицу. Жены оплакивали мужьев, воя и приговаривая: «Свет-моя удалая головушка! на кого ты меня покинул? чем-то мне тебя поминати?» При возвращении с кладбища начиналася тризна в честь покойника, и родственники и друзья бывали пьяны два-три дня или даже целую неделю, смотря по усердию и привязанности к его памяти. Сии древние обряды сохранилися и поныне.

Одежда горюхинцев состояла из рубахи, надеваемой сверх порток, что есть отличительный признак их славянского происхождения. Зимою носили они овчинный тулуп, но более для красы, нежели из настоящей нужды, ибо тулуп обыкновенно накидывали они на одно плечо и сбрасывали при малейшем труде, требующем движения.

Науки, искусства и поэзия издревле находились в Горюхине в довольно цветущем состоянии. Сверх священника и церковных причетников, всегда водились в нем грамотеи. Летописи упоминают о земском Терентии, жившем около 1767 году, умевшем писать не только правой, но и левою рукою. Сей необыкновенный человек прославился в околотке сочинением всякого роду писем, челобитьев, партикулярных пашпортов и т. п. Неоднократно пострадав за свое искусство, услужливость и участие в разных замечательных происшествиях, он умер уже в глубокой старости, в то самое время, как приучался писать правою ногою, ибо почерка обеих рук его были уже слишком известны. Он играет, как читатель увидит ниже, важную роль и в истории Горюхина.

В 1767 году были опубликованы «Русская летопись по Никонову списку» и «Летопись Нестерова с продолжателями». Хотя исторические документы публиковали и позже, обычно именно этот год считают важной вехой. После этого начали плодиться историки и псевдоисторики

Музыка была всегда любимое искусство образованных горюхинцев, балалайка и волынка, услаждая чувствительные сердца, поныне раздаются в их жилищах, особенно в древнем общественном здании, украшенном елкою и изображением двуглавого орла.

Ёлками раньше украшали кабаки

Далее по тексту ещё много отсылок к историческим событиям, личностям, реалиям жизни. Некоторых персонажей и исследователям теперь сложно опознать. Но современники Пушкина понимали, о чём речь, поэтому данное произведение опубликовали после смерти автора и с сокращениями.

Другие посты о быте в литературе:

Интересные детали в повести "Барышня-крестьянка"

Интересные детали в "Выстреле" А. С. Пушкина

Интересные детали в "Невском проспекте" Гоголя

Забытый быт. Интересные детали в "Шинели" Н. В. Гоголя

Немного о приятных дамах ("Мёртвые души")

Интересные детали в «Мёртвых душах» (в гостях у Ноздрева)

Интересные детали в «Мёртвых душах» (в гостях у Коробочки)

Интересные детали в романе "Анна Каренина" (Долли в гостях у Анны Карениной и Вронского)

Интересные штрихи на примере романа "Анна Каренина"

"Опасный сосед". Интересные детали пикантного произведения

Продолжаю цикл рассказов о старинных суеверий. Знакомьтесь – чёрт обыкновенный. Часто живёт на болотах, но регулярно наведывается к людям, чтобы сбивать с пути истинного, «учить плохому», развратничать с женщинами, реже мужчинами. Проказит чёрт по ночам, и исчезает с третьим криком петухов и первыми лучами солнца. Боится креста, крестного знамени и святой воды.

Из книги С. В. Максимова «Нечистая, неведомая и крестная сила» (1903): «Болотные черти живут семьями: имеют жен, плодятся и множатся, сохраняя свой род на бесконечные времена. С их детьми, бойкими и шустрыми чертенятами (хохликами), такими же черными (в отличие от немецких красненьких), мохнатыми и в шерсти, с двумя острыми рогами на макушке головы и длинным хвостом, не только встречались деревенские русские люди, но и входили с ними в разнообразные сношения. Образчики и доказательства тому в достаточном количестве разбросаны в народных сказках и, между прочим, в известной всем Пушкинской сказке о работнике Балде. Один солдат, строгих николаевских времен, проносил чертенка в тавлинке целый год со днем. Некоторые уверяют, что черти — востроголовые, как птицы сычи, а многие, сверх того, уверены, что эти духи непременно хромые. Они сломали себе ноги еще до сотворения человека, во время сокрушительного падения всего сонма бесов с неба. Так как на землю было свержено нечистой силы очень много, то она, во избежание вражды и ссор, очертила свои владения кругом. Этот круг возымел особое действие и силу: всякий попавший в него и переступивший след нечистого, обязательно блуждает и без помощи особых средств из него не выйдет и не избавится от дьявольского наваждения.

Когда народная фантазия наделила чертей многими человеческими свойствами, последовательность воображения потребовала изобретения дальнейших сходств и уподобление. Бесспорно решено, что эти духи подвержены многим людским привычкам и даже слабостям: любят ходить в гости друг к другу, не прочь попировать с размахом. На своих любимых местах (перекрестках и росстанях дорог) черти шумно справляют свадьбы (обыкновенно с ведьмами) и в пляске подымают пыль столбом, производя то, что мы называем вихрями. При этом люди, бросавшие в такие пыльные столбы ножи или топоры, удачно разгоняли свадьбу, потом на том месте находили всегда следы крови и, после того, какая-нибудь слывшая ведьмой колдунья долго ходила либо с обвязанным лицом, либо с подвязанной рукой. На пирах, устраиваемых по случаю особенных побед над людьми, равно как и на собственных свадьбах, старые и молодые черти охотно пьют вино и напиваются; а сверх того любят курить табак, получаемый в дар от догадливых и трусливых людей. Самое же любимое занятие, превратившееся у чертей в неутолимую страсть, это — игра в карты и кости. В игре для чертей нет удержу и не установлено законов: проигрывают все, что есть за душой (а душа им полагается настоящая, почти такая же, как у людей)». Черти женского пола назывались чертовками.

Встречались поверья, что именно черти изобрели алкоголь и табак. Черти любили подшучивать над пьяными, например, сбивая их с пути или предлагая совершить какой-нибудь сомнительный «подвиг». Некоторые также утверждали, что черти создали картошку (как известно, картофель в России появился относительно поздно и сажали его крестьяне добровольно-принудительно, и принудительно чаще, поэтому крестьяне вполне могли считать навязанный им чужой продукт происками чертей).

Хотя классические черти жили на болоте, они довольно часто пытались взаимодействовать с людьми. При этом их главная цель – строить козни и создавать искушения. Согласно поверьям, чтобы чёрту было легче втираться в доверие, он легко может менять внешность и применять любой вид. Иногда речь о неодушевлённых предметах: клубок ниток, стог сена, странный камень. Чёрт мог превратиться в свинью, лошадь, змею, волка, зайца, белку, мышь, лягушку, рыбу (предпочтительно щуку), в птицу (обычно сороку). Но чаще всего чёрт оборачивается чёрной кошкой. Из книги С. В. Максимова: «Всего чаще черти принимают образ черной кошки, почему, вовремя грозы, догадливые деревенские хозяева всегда выбрасывают животных этой масти за дверь и на улицу, считая, что в них присутствует нечистый дух (отсюда выражение, что при ссоре пробегает между людьми черная кошка). Не менее того черти облюбовали образ черной собаки, живых людей (при случае, даже малого ребенка) и великанов огромного роста, вровень с высочайшими соснами и дубами. Если задумает черт выйти из своего болота в человеческом образе и явиться, напр., бабе в виде вернувшегося из отлучки мужа, то он представляется всегда скучающим и ласковым. Если же встречается он на дороге, обернувшись кумом или сватом, то является непременно пьяным и готовым снова выпить, да сделает так, чтобы сват очутился потом либо на краю глубокого оврага, либо в колодце, в помойной яме, либо у дальнего соседа и даже на сучке высокого дерева с еловой шишкой в руке, вместо рюмки вина». При этом черти не оборачивались коровами или петухами, эти животные в народном сознании имели исключительно положительную репутацию. Также черти, как правило, не превращались в ослов, согласно народному поверью, потому что на осле в своё время путешествовал Иисус.

Чертей обвиняли в том, что они могут похищать младенцев или подменять их. Считалось, что в первые три дня после родов роженица и младенец особенно уязвимы. Существовало много баек о том, как малышей похищали черти, банники (нечисть, живущая в бане). Иногда чёрт мог вместо украденного ребёнка положить куклу, веник, осиновое полено, иногда – «подменённого» младенца. Таких подменышей могли называть «омменами». Отличить подмену можно было разными способами. Например, таким: младенца клали на порог в доме, закрывали осиновым корытом и трижды рубили корыто топором — если ребенок умирал, считали, что предположение подтвердилось. Подменёнными могли считать детей с разными патологиями, или если ребёнок начинал неправильно развиваться, переставал расти, имел явные психические отклонения. Всё это списывали в том числе на проделки нечистой силы. Дети, считавшиеся подмененными, не могли попасть в рай, даже если были крещены и умирали во взрослом возрасте. В свою очередь похищенные дети вынуждены были прислуживать чертям. По другим поверьям сам дьявол может заточить таких в темницу. Ряды нечисти пополнялись в том числе за счёт детей, убитых матерями после рождения, случайно придушенными во время сна, а также если мать сама помянет чёрта фразой в духе: «Зачем ты мне, хоть бы чёрт тебя унёс».

Если подмена обнаруживалась в течение трёх дней, родители с помощью местного колдуна могли выменять ребенка обратно. Другой вариант – если женщина три ночи подряд будет одна молиться ночью в церкви. При этом за спиной у неё должен раздаваться хохот, свист, топанье, детский плач, требования обернуться – настоящая вакханалия, которая чем-то напоминает рассказ Гоголя «Вий». Когда после третьей ночи пропоют петухи, ребёнка должны вернуть.

Существовало поверье, что черти, как и другая нечисть, могут проявлять сексуальный интерес к людям, особенно к женщинам, для чего принимают образ любимого человека, в некоторых случаях – незнакомых красавцев. Часто черти пользовались горем овдовевших женщин и проникали к ним под видом покойных супругов. В южных регионах чёрт мог в виде огненного змея влететь в трубу, а в доме принять образ мужчины. От таких связей женщины быстро чахли. Считалось, что от чёрта можно даже забеременеть, и тогда на свет дети рождались с тяжёлыми патологиями или сразу после рождения исчезали со зловещим хохотом.

Существовали способы определить, не залетает ли к женщине ночью подобный персонаж. Например, рассыпать по полу песок, и на утро можно было увидеть отпечатки птичьих лап. Чтобы отвадить нежелательного гостя, рекомендовалось его сильно удивить, поставить в тупик. Например, женщине советовали ночью сесть на пороге дома, расчесывать волосы и грызть семена конопли или подсолнуха; когда появившийся в полночь дух спросит женщину, что она ест, то следовало ответить: «Воши!» После этого этот нечестивец якобы сильно удивится и больше не появится. С. . Максимов пишет, что по преданьям «помогает в таких случаях накинутый на беса (обычно являющегося в виде дородного мужчины) лошадиный недоуздок. Отваживают от посещений еще тем, что нащупывают у соблазнителя спинной хребет, какового обычно у этих оборотней не бывает. Иных баб, сверх того, спасают отчитываньем (от блудного беса по требнику Петр Могилы); другим помогает чертополох (cisium и carduus) — колючая сорная трава, равно ненавистная всей нечистой силе. Приглашают также в дом священника служить молебен; пишут во всех углах мелом и дегтем кресты, курят из ручной жаровенки ладаном и проч. Рассказывают, что иногда и сами черти налетают на беду и остаются в дураках: убегают от сварливых бедовых баб опрометью, добровольно и навсегда». Как видим, неадекватные дамы не нужны даже чертям.

Проявлять интерес к женщинам могла и другая нечисть, например, леший, водяной, домовой. Защитой от таких посягательств служил сыромятный ремень, надетый на женщину на ночь.

Считалось, что черти могут подталкивать людей к преступлениям, самоубийствам. Про самоубийцу говорили, что он «чёрту баран». Из исследования С. В. Максимова»: «“Черту баран” в равной мере и тот, кто прибегает к насильственной смерти, и тот, кто совершает поджог, убийство по злой воле (по внушению дьявола) и те, которые попадают в несчастье от неравновесия душевных сил переходного возраста. Все душевнобольные и ненормальные суть люди порченые, волею которых управляет нечистая сила, кем-либо напущенная и зачастую наталкивающая на злодеяние — себе на потеху. Тешат эти люди черта — делают из себя для него “барана” — в тех случаях, когда вздумает бес прокатиться, погулять, потешить себя, а то и просто возить на них воду, как на существах совершенно безответных, беззащитных, подобно овцам, и вполне подчиненных. Для того-то собственно и выбрано это самое кроткое безответное животное. Оно же у бесов любимое, в противоположность козлу, которого черти боятся от самого сотворения мира (вот почему держать до сих пор козлов на конюшнях). Кроме того, на самоубийцах на том свете сам сатана разъезжает таким образом, что запрягает одних вместо лошадей, других сажает за кучера править, а сам садится на главном месте в развалку, понукает и подхлестывает. По временам заезжает он на них в кузницы и там подковывает бараньи копыта подобно лошадиным. Когда же сатана сидит на своем троне в преисподней, то всегда держит на коленях Иуду, Христопродавца и самоубийцу, с кошельком в руках, из которого всем бесам отпускаются деньги на разные расходы по делу соблазнов и взысканий за содеянное грешными людьми. В таком виде сатану и на иконах пишут, и на тех картинах Страшного Суда, которые обычно малюются на западных стенах православных храмов». Происками чертей объясняли внезапно появившиеся болезни и прочие неприятности.

Чёрт нередко фигурирует в сказках. В некоторых случаях чёрт может быть даже комическим персонажем. Вот как описал его Н. В. Гоголь в повести «Ночь перед Рождеством»: «Спереди совершенно немец: узенькая, беспрестанно вертевшаяся и нюхавшая всё, что ни попадалось, мордочка оканчивалась, как и у наших свиней, кругленьким пятачком, ноги были так тонки, что если бы такие имел яресковский голова, то он переломал бы их в первом козачке. Но зато сзади он был настоящий губернский стряпчий в мундире, потому что у него висел хвост, такой острый и длинный, как теперешние мундирные фалды; только разве по козлиной бороде под мордой, по небольшим рожкам, торчавшим на голове, и что весь был не белее трубочиста, можно было догадаться, что он не немец и не губернский стряпчий, а просто чёрт, которому последняя ночь осталась шататься по белому свету и выучивать грехам добрых людей. Завтра же, с первыми колоколами к заутрене, побежит он без оглядки, поджавши хвост, в свою берлогу». Отпугнуть чёрта можно крестом, крестным знаменем, святой водой. А с некоторыми людьми черти сами общаться не хотят.

Часть информации я взяла тут:

С. В. Максимов «Нечистая, неведомая и крестная сила» (1903)

К. Э. Шумов, Л. В. Черных «Беременность и роды в традиционной культуре русского населения Прикамья»

Л. Н. Виноградова «Сексуальные связи человека с демоническими существами»

**********

Другие посты по теме

Ещё немного о старых суевериях. Порча

О любовной магии до революции

О русалках, водяных и купаниях до революции

Ведьмы и колдуны в дореволюционной России

Обыкновенное чудо. О гадалках и медиумах до революции

Вопрос о том, как заботиться о раненых, пытались решить ещё в допетровские времена. В 1620 году мастер Пушкарского приказа Онисим Михайлов написал «Книгу воинскую о всякой стрельбе и огненных хитростях по геметрийскому прямому обычаю и проразумлению; сиречь по землемерному делу прираженного подвигу великою силою, вверх далече и близко направляемо бывает стрельбою и бросанием». В её основе был перевод немецкой «Книги воинской» Леонхарда Фроншпергера , который Михайлов дополнил наставлениями об обозе, биваках и полковой медицине. Этот трактат рекомендует, чтобы при войске находился лекарь с помощником (подлекарем), ящик с лекарствами и перевязочными средствами и телега с четырьмя лошадьми («конские носила») для вывоза раненых. Автор считал, что лекарю «в поход или на поле перед солдаты идти не доведется потому, что у него оружья нет, чем ему битися… а доведется ему быти позади роты у капитанския рухляди». Лечить должны были бесплатно.

Ещё в допетровские времена появился Аптекарский приказ, который занимался в том числе вопросами военной медицины. Немногочисленные аптеки были государственными и работали преимущественно для военных нужд. Об аптеках подробный пост уже был. С 1654 года при Аптекарском приказе работала Лекарская школа, в которой на протяжении 5—7 лет обучались дети стрельцов, дьяков и духовенства. На четвертом  году обучения учеников прикрепляли к полковым лекарям для практики и выдавали ящик с инструментами. Лекарь должен был уметь лечить разные виды ран, вытаскивать пули, пускать кровь, втирать мази, ставить пластыри и приготовлять лекарства.

Указом Петра I в 1700 году были учреждены военные аптеки при всех военных и морских госпиталях, а также при крупных воинских соединениях. В 1706 году Петр основал в Москве «военную Гошпиталь» с хирургическим училищем и анатомическим театром.

Московский госпиталь   был рассчитан на 300 пациентов, при нем работала школа, которая с 1706 по 1798 год выпустила около 800 военных врачей. Сухопутный госпиталь в Петербурге набирал 20 учеников в год с 1733 года. Ученики слушали лекции и параллельно получали практический опыт. В госпиталях оказывалась квалифицированная медицинская помощь, там часто долечивались после нахождения в полевых лазаретах. Также в госпиталях лечили отставных военных. Лазареты могли быть передвижными, там оказывали срочную помощь, они имели более простую организацию по сравнению с госпиталями.

Согласно воинскому уставу каждой дивизии полагался доктор и штаб-лекарь, каждому полку — полевой лекарь, каждой роте — фельдшер (цирюльник). Они должны были лечить бесплатно всех в войске, независимо от чина — за исключением тех, кто заболевал сифилисом или получал раны в драке. Также устав нормировал штат полевого лазарета: инспектор, доктор, священник, лекарь с аптечным ящиком, помощники лекаря, повар, хлебник, маркитант, охранник, женщины и солдаты для услужения (по одному человеку на 10 больных) — будущие санитарки и санитары.

По инициативе Павла Захаровича Кондоиди, ставшего в 28 лет генерал-штаб-доктором армии Миниха под Очаковом, в русской армии впервые был организован полевой лазарет на 6 тысяч мест. Благодаря этому раненых не отправляли в тыл, а старались оказать помощь на месте, что значительно снизило смертность. Из лазарета пациентов должны были отправлять в военные госпиталя, и ожидание часто затягивалось. В 1738 году в русской армии началась чума, от которой погибло две трети гарнизона, стоявшего в Очакове. Для борьбы с эпидемией впервые применили карантины западноевропейского типа, а медицинская администрация начала обсуждать устройство карантинов на государственных границах.

В 1791 году произошло примечательное событие, которое осталось, увы, почти не замечено современниками. Механик Императорской академии наук Иван Петрович Кулибин конструирует механический протез с коленным шарниром, который считается первым протезом, созданным в России. Знаменитый мастер изготовил его по просьбе артиллерийского офицера Сергея Непейцына (1771 – 1848), который в 17 лет потерял ногу во время штурма Очакова в 1788 году. Непейцину протез понравился. Более того, он продолжил службу, в 1807 году стал городничим в родных Великих Луках, где прославился своей честностью и заботой о горожанах, но в 1811 году к большому сожалению земляков вынужден был выйти в отставку из-за конфликта с графом Салтыковым, который сам этими похвальными качествами похвастать не мог. История Непейцина на этом не закончилась, он участвовал в войне 1812 года, отличился в боях, имел боевые награды и дослужился до генерал-майора.

Однако в серийное производство «механическая нога», облегчившая жизнь этому герою, не пошла. Ещё долго состоятельные офицеры заказывали себе протезы европейского производства, а те, у кто не мог себе это позволить, пользовались деревянными, примерно такими, с какими рисуют пиратов. При этом число людей, терявших руки или ноги со временем только росло, а многие пациенты при ампутации погибали из-за инфекций.

За полгода до наполеоновского вторжения выходит «Положение для временных военных госпиталей при большой действующей армии» лейб-хирурга российского императорского двора и главного медицинского инспектора армии Якова Виллие. Виллие разделил военные госпитали на развозные, подвижные и главные. Идея была заимствована у французского врача Жана Доминика Ларрея, который считается создателем скорой помощи. Развозными госпиталями, которые действовали прямо во время боя, надавались легкие повозки с базовым набором медикаментов и лекарем. Из развозного госпиталя раненых отправляли в подвижный госпиталь (лазаретный обоз), где их сортировали на легких и тяжелых: тяжелых отправляли дальше, в главный госпиталь. Пациенты подвижных госпиталей получали усиленное питание: 2 фунта ржаного хлеба, полфунта круп, семь золотников соли, полфунта мяса и рейнский уксус для питья. На 200 больных полагался один врач, два госпитальных пристава и 20 надзирателей-санитаров. Однако реализовать эту идею не смогли из-за нехватки врачей. «Положения для временных военных госпиталей при большой действующей армии» было принятого 27 января 1812 года. Согласно этому документу, в «аптекарских магазинах» запас перевязочных средств — бинтов из холста и корпии, был рассчитан примерно на одну пятую часть армии. Из «расчетных» 15 тысяч раненых три тысячи считались «тяжелыми», и для их эвакуации планировалось заготовить одну тысячу телег. Однако на практике раненых оказалось намного больше.

Медикаменты по современным меркам были примитивными. В качестве ваты использовали корпию – нащипанные из старой полотняной ткани нитки.  В качестве жаропонижающего средства употреблялись «питье воды с лимонным соком и трение тела уксусом». Головную болезнь снимали с помощью «муравейного уксуса». Для изготовления такого уксуса в средину муравейной кучи ставился глиняный горшок, дно которого следовало смазать медом для привлечения муравьёв. Затем их заливали кипятком. Раны и укусы животных иногда прижигали раскалённым железом. С 1811 года Петербургский завод медицинских инструментов стал выпускать для армии лубки нового, западного образца: «…шины из лубковых узеньких дощечек, вшитых между холстинок <…> и длинные узкие мешки, песком наполненные». Лубки использовались при переломах. До появления анестезии пациенты часто гибли от болевого шока. Для обезболивания использовали алкоголь, опий, пережимание сонной артерии, удары по голове и другие методы, которые не всегда были эффективны.

На перевязочных пунктах производились рассечение раны, удаление осколков гранаты, пуль, иных инородных тел, после чего делалась сама перевязка. Многие ранения в то время становились смертельными, но были и примечательные случаи. Генерал-майору К. Ф. Казачковскому раненному картечной пулей в живот в сражении при Лютцене, врачи сумели спасти жизнь. В 1807 году уникальный случай произошёл с полковником М. Д. Балком. В бою при Гейльсберге картечная пуля буквально снесла ему часть черепа. Однако врач заменил ему утраченную часть серебряной пластинкой. За это он получил прозвище «Серебряный кофейник». После этого ранения Балк до конца жизни страдал головными болями, но продолжил службу и участвовал в войне с Наполеоном. Ранения, при которых повреждалась кость, лечили по-разному. Известный медик Ф. А. Гильтебрандт предписывал лечение, которое состояло «из внутреннего употребления декокта хины с настоем имбирного корня, питья воды с вином, лимонным соком или Галлеровым эликсиром и перевязывания раны Арцеевою, или Стираксовою мазью, не опуская и припарки из ароматических трав». Другой врач «прикладывал корпию, напитанную сырым яичным желтком, смешанным с четырьмя каплями трепентанного масла». Ещё один врач для заживления ран использовал «кусочек березового трута, который закрывался корпией, тряпками и полотенцем». Или же вокруг ран накладывался «смолистый пластырь», а поверхность повреждения засыпалась канифолью.

Сохранилось множество рассказов участников войны 1812 года. Из воспоминаний А. П. Бутенева о бое под Салтановкой: «Мы оставались тут почти целый день, поджидая возвращения Раевского. Он наконец вернулся со своими войсками, сопровождаемый множеством раненых и умирающих, которых несли на носилках, на пушечных подставках, на руках товарищей. Некоторых офицеров, тяжело раненных и истекавших кровью, видел я на лошадях, в полулежачем положении; одною рукою они держались за повода, а другая, пронизанная пулею, висела в бездействии. Перевязки делались в двух развалившихся хижинах, почти насупротив толпы офицеров и генералов, посреди которых сидел князь Багратион, по временам приподнимавшийся, чтобы поговорить с ранеными и сказать им слово утешения и ободрения. Мне предлагали пойти посмотреть на хирургические отсечения и операции, которые производились над этими доблестными жертвами войны; но, признаюсь, у меня недостало на то духу».

15-летний Д. В. Душенкевич, получивший сравнительно легкую рану в «Шевардинском деле» 24 августа, за день до генеральной битвы при Бородине, вспоминал: «Бригадный наш командир полковник Княжнин, шеф полка Лошкарев и прочие все штаб-офицеры до одного в нашем (Симбирском) полку переранены жестоко, из обер-офицеров только трое осталось невредимых, прочие, кто убит, кто ранен; я также в сем последнем действии, благодаря Всевышнего! на земле родной удостоен пролить кровь. Нас повели, некоторых понесли в руки медикам, и ночью же отправлены транспорты раненых в Москву.

Картина ночи и путь до Москвы представляли однообразное общее уныние, подобное невольному ропоту, рождающемуся при виде длинных обозов и перевязок множества, не только раненых, даже до уничтожения переуродованных людей; нельзя не удивляться, в каком порядке раненые транспортируемы и удовлетворяемы были всем. На третий день нас доставили в опустевшую Москву, чрез всю столицу провезли и поместили во Вдовьем доме, где всего в изобилии, даже в излишестве заготовлено, что бы кто из раненых ни пожелал». Узнав об оставлении Москвы неприятелю, Д. В. Душенкевич с костылем вернулся в строй, долечив свою раненую ногу в Тарутинском лагере.

На случай отступления в те годы принято было «вверять тяжелораненых воинов великодушию победителя». В этом случае на аванпостах армии оставался офицер с письмом, предназначавшимся главнокомандующему неприятельской армией. М. И. Кутузов обратился с письмом к императору Наполеону с просьбой позаботиться об оставшихся в Москве русских воинах, пострадавших в «большом сражении». Оставшимися в Москве ранеными занимались французы. Позже русские и французы поменялись местами.

В воспоминаниях ветераны часто сетовали на недостаток внимания и заботы, хаос при вывозе пострадавших. Некоторые ранения серьёзно не воспринимались. Сколько людей, столько и характеров. H. Е. Митаревский, тоже получивший ранение в Бородинской битве, сетовал: «Когда мы проезжали какое-то селение, то нагнал нас наш дивизионный генерал Капцевич с адъютантом. Поравнявшись с нами, генерал обратился к адъютанту и сказал: "Это наши, такой-то роты?" — "Точно так, — отвечал адъютант, — один из них немного поколот, а другой так… только контужен". Это было сказано таким тоном, что при моем болезненном состоянии показалось мне чрезвычайно горько. Я подумал, что уж лучше бы мне оторвало совсем ногу, тогда, по крайней мере, возбудил бы к себе сострадание. <…Когда пришла моя очередь и меня в представлении означили контуженным в ногу, я вспомнил презрительные слова адъютанта о моей контузии; это мне так показалось больно, что я просил не только тут не упоминать о контузии, но и не писать о ней в формулярном списке. Впрочем, такой еще тогда был в армии дух. Про малые раны и контузии говорили — "пустяки"; надо, чтобы порядочно прострелили — это рана; а контузию звали — конфузией и получить контузию считалось чем-то обидным, а потому о контузиях больше молчали. Для возбуждения же сожаления или сострадания нужно было, чтоб оторвало руку или ногу или, по крайней мере, прострелили с разбитием костей». С другой стороны сами условия войны затрудняли оказание медицинской помощи. Для вывоза раненых снаряжались команды из нижних чинов, которые работали в тяжёлых условиях и сами рисковали жизнью.

По воспоминаниям Ф. Н. Глинки, ополченцы «втеснялись в толпу вооруженных», чтобы уносить раненых «из-под пуль <…>, из-под копыт и колес конницы и артиллерии». Один из них вспоминал: «Здесь нам дали самую неприятную на свете должность, которую я бы лучше хотел променять на потеряние самой моей жизни. Она состояла в том, чтобы брать с места сражения тяжелораненых и отправлять их далее». Примечательный случай упоминает в рапорте И. Кутузову 7 декабря 1812 года командир 5-го гвардейского корпуса генерал-лейтенант Н. И. Лавров М. «1-го гранадерского батальона капитан Букарев во время бывшего сражения 26 августа при селе Бородине находился в деле со 2-ю гранодерскою ротою на левом фланге гвардии для прикрытия батареи. Когда убиты были бригадной командир полковник князь Кантакузин и батальонный командир подполковник Албрехт, капитан Букарев, оставаясь старшим, заступил место подполковника Албрехта и при наступлении неприятельской колонны, состоящей в пехоте и кавалерии, одобряя воинских чинов в батальоне, отразил неприятеля штыками и обратил в бегство, занял его позицию, где и получил сперва контузию картечью в правой бок. А после того ранен в правое плечо ниже сустава навылет ружейною пулею, чрез что, ослабев совершенно силами, оставался на месте сражения лежащим между убитыми телами до тех пор, пока угодно было Провидению к спасению жизни послать 60-летнего отца его прапорщика Букарева, служащего в ополчении, посредством коего по перевязке ран отвезен в Москву, получив выздоровление, явился на службу». Фактически отец спас сына.

После оставления Москвы раненых отправляли во внутренние губернии, в основном во Владимирскую и Ярославскую. Примечательный случай описал А. Я. Булгаков. Близ Владимира было богатое имение Андреевское, принадлежащее начальнику 2-й сводно-гренадерской дивизии графу М. С. Воронцову. Он был ранен и вернулся туда выздоравливать. В своём имении он нашёл большое количество телег и подвод, которые должны были вывозить его многочисленное имущество. Когда он узнал, что в городе по соседству с его домом находится много раненых, он «приказал, чтобы все вещи, в доме его находившиеся, были там оставлены на жертву неприятелю; подводы же сии приказал употребить на перевозку раненых воинов в село Андреевское. Препоручение сие было возложено графом на адъютантов его <…>, коим приказал также, чтобы они предлагали всем раненым, коих найдут на Владимирской дороге, отправиться также в село Андреевское, превратившееся в госпиталь, в коем впоследствии находилось до 50 раненых генералов, штаб- и обер-офицеров и более 300 рядовых». Людей с комфортом разместили, кого в господском доме, кого в крестьянских домах, всех кормили и лечили за счёт хозяина.

Долечивались раненые в госпиталях. Некоторые позже отправлялись на реабилитацию на воды.  Кто-то имел возможность отправиться в Европу, особенно во время Заграничного похода. На территории Российской империи популярным направлением стали Кавминводы. В первую половину 19 века основную массу приезжавших в Пятигорск составляли военнослужащие, в том числе направлявшиеся на лечение. При этом сегрегация сохранялась, для нижних чинов были отдельные ванны. В 1812 году собрали пожертвования для строительства у Константиногорска  гостиницы для «пристанища раненых на поле брани за Отечество воинов». Проект был реализован. В «Герое нашего времени» Грушницкий тоже приехал поправлять здоровье, правда, результат вышел противоположный, но это уже другая история. В 1827 – 1832 годах на средства генерал-майора донских казаков А.П. Орлова был строен «Дом А.П. Орлова для неимущих офицеров Войска Донского. О Пятигорске пост уже был.

В 1847 году на Кавказ прибыл знаменитый медик Николай Иванович Пирогов. Он работал хирургом при Владикавказской крепости и на практике проверял многие новые методы лечения. На Кавказе он впервые применил перевязку бинтами, пропитанными крахмалом, при осаде аула Салты впервые в истории медицины провёл операцию с эфирным наркозом, открытым в 1846 году Уильямом Мортоном, и впоследствии выполнил около десяти тысяч таких операций. В июне 1847 году он продемонстрировал в Пятигорском госпитале военным врачам из частей Кавказского корпуса несколько сложнейших операций с применением анестезии. Применение анестезии значительно сократило смертность пациентов. Во время Крымской войны Пирогов сформулировал принципы сортировки раненых: «желая помогать всем разом и без всякого порядка перебегая от одного раненого к другому, врач теряет, наконец, голову, выбивается из сил и не помогает никому». Согласно новому методу, названному триажем, все поступавшие на перевязочные пункты делились на 5 групп: 1) безнадежные, которым нужен лишь уход и предсмертные утешения; 2) раненые, требующие безотлагательной помощи; 3) раненые, требующие срочной помощи предохранительного характера; 4) раненые, хирургическая помощь которым нужна для последующей транспортировки; 5) легкораненые, нуждающиеся только в перевязке или извлечении поверхностно сидящей пули — с последующим возвращением в часть. Такое разделение значительно повысило эффективность работы медиков. Также Пирогов впервые в истории русской медицины в 1855 г. применил гипсовую повязку.

По инициативе великой княгини Елены Павловны в Петербурге организована Крестовоздвиженская община сестер милосердия — первое в мире женское медицинское подразделение по уходу за ранеными. В общину принимали независимо от сословной принадлежности. 6 ноября 1854 года сестры милосердия и приписанные к общине врачи выехали в Севастополь под начало Пирогова. Во время Крымской войны в действующей армии работало 120 сестер.

Работу военных врачей описал Л. Н. Толстой в «Севастопольских рассказах». Из рассказа «Севастополь в мае»: «Большая, высокая темная зала — освещенная только четырьмя или пятью свечами, с которыми доктора подходили осматривать раненых, — была буквально полна. Носильщики беспрестанно вносили раненых, складывали из один подле другого на пол, на котором уже было так тесно, что несчастные толкались и мокли в крови друг друга, и шли за новыми, Лужи крови, видные на местах незанятых, горячечное дыхание нескольких сотен человек и испарения рабочих с носилками производили какой-то особенный, тяжелый, густой, вонючий смрад, в котором пасмурно горели четыре свечи на различных концах залы. Говор разнообразных стонов, вздохов, хрипений, прерываемый иногда пронзительным криком, носился по всей комнате. Сестры, с спокойными лицами и с выражением не того пустого женского болезненно-слезного сострадания, а деятельного практического участия, то там, то сям, шагая через раненых, с лекарством, с водой, бинтами, корпией, мелькали между окровавленными шинелями и рубахами. Доктора, с мрачными лицами и засученными рукавами, стоя на коленях перед ранеными, около которых фельдшера держали свечи, всовывали пальцы в пульные раны, ощупывая их, и переворачивали отбитые висевшие члены, несмотря на ужасные стоны и мольбы страдальцев. Один из докторов сидел около двери за столиком и в ту минуту, как в комнату вошел Гальцин, записывал уже пятьсот тридцать второго».

Марфа Степановна Сабина считается основательницей  Российского Красного Креста. Примечательно, что Сабина изначально была виртуозной пианисткой и была приглашена императрицей Марией Александровной преподавать музыку её детям. Однако при дворе Сабина начала активно заниматься ещё и активной общественной деятельностью. В мае 1867 года Александр II подписал устав Общества попечения о раненых и больных воинах, ставшего российским филиалом Красного Креста. Обществу покровительствовала императрица.  При нем функционировала община сестер милосердия. Члены общества собирали средства на строительство лазаретов и инвалидных домов и помогали семьям погибших. В 1879 году эта организация была переименована в Российское общество Красного Креста.

Во время русско-турецкой войны появились  военно – санитарные поезда, которые впервые применили в 1877 году. Применялись такие поезда и во время войны с Японией. Строились они не только за госсчёт, но и на пожертвования меценатов. По положению от 1912 года все санитарные поезда разделялись на полевые и тыловые. Полевые предназначались для эвакуации раненых и больных в отдаленные от фронта районы, а тыловые были лучше оборудованы, имели отделение для тяжелораненых и операционное, главной функцией являлась транспортировка на дальние расстояния. Из воспоминаний артиста Александра Вертинского: «Госпитали Москвы были забиты ранеными. Госпитали эти были не только казённые. Многие богатые люди широко откликались на патриотические призывы земства и открывали на свои средства больницы для раненых.

Однажды вечером я шёл по Арбату. Около особняка купеческой дочери Марии Саввишны Морозовой стояла толпа. Привезли с вокзала раненых. В этом особняке был госпиталь её имени. Раненых вынимали из кареты и на носилках вносили в дом. Я стал помогать. Когда последний раненый был внесён, я вместе с другими тоже вошёл в дом. В перевязочной доктора спешно делали перевязки, разматывая грязные бинты и промывая раны. Я стал помогать. За этой горячей работой незаметно прошла ночь, потом другая, потом третья. Постепенно я втягивался в эту новую для меня лихорадочную и интересную работу. Мне нравилось стоять до упаду в перевязочной, не спать ночи напролёт.

В этом была, конечно, какая-то доза позёрства, необходимого мне в то время. Я уже всю свою энергию отдавал госпиталю. Я читал раненым, писал им письма домой, присутствовал на операциях, которые делал знаменитый московский хирург Холин, и уже был вовлечён с головой в это дело. <…>

Потом Морозова решила организовать свой собственный санитарный поезд. Подчинялся он “Союзу городов” и имел номер 68-й. Начальником его был назначен граф Никита Толстой. Двадцать пять серых вагонов третьего класса плюс вагон для перевязок, плюс вагоны для персонала, кухня, аптека, склады — таков был состав поезда. Все это было грязно и запущено до предела. Мы все горячо взялись за уборку. Мыли вагоны, красили их, раскладывали тюфяки и подушки по лавкам, устраивали перевязочную, возили из города медикаменты и инструменты. Через две недели поезд был готов. На каждом вагоне стояла надпись: 68-й санитарный поезд Всероссийского союза городов имени Марии Саввишны Морозовой. Я был уже в его составе и записался почему-то под именем “Брата Пьеро”. И тут не обошлось без актёрства!

Поезд ходил от фронта до Москвы и обратно. Мы набирали раненых и сдавали их в Москве, а потом ехали порожняком за новыми. Работали самоотверженно. Не спали ночей. Обходили вагоны, прислушивались к каждому желанию, к каждому стону раненого. У каждого был свой вагон. Мой — один из самых чистых и образцовых. <…> Очень скоро с чёрной работы меня перевели на перевязки. Я быстро набил руку, освоил перевязочную технику и поражал даже врачей ловкостью и чистотой работы. Назывался я по-прежнему Брат Пьеро, или попросту Пьероша, а фамилии моей почти никто и не знал. Выносливость у меня была огромная. Я мог ночами стоять в перевязочной. <…>

Работы было много. Мы часто не имели даже времени поесть. Людей тогда не щадили на войне. Целые полки гибли где-то в Мазурских болотах; от блестящих гвардейских, гусарских и драгунских полков иногда оставались одни ошмётки. Бездарное командование бросало целые дивизии в безнадёжно гиблые места; скоро почти весь цвет русской императорской гвардии был истреблён.

У нас в поезде солдаты молчали, покорно подставляли обрубки ног и рук для перевязок и только тяжело вздыхали, не смея роптать и жаловаться. Я делал все, что в моих силах, чтобы облегчить их страдания, но все это, конечно, была капля в море!

Помню, где-то в Польше, в местечке, я перевязывал раненых в оранжерее какого-то польского пана. Шли тяжёлые бои, и раненые поступали непрерывным потоком. Двое суток я не смыкал глаз. Немцы стреляли разрывными пулями, и ранения почти все были тяжёлыми. А на перевязках тяжелораненых я был один. Я делал самую главную работу — обмывал раны и вынимал пули и осколки шрапнели. Мои руки были, так сказать, “священны” — я не имел права дотрагиваться ими до каких-либо посторонних вещей и предметов. Каждые пять часов менялись сестры и помощники, а я оставался. Наконец приток раненых иссяк. Простояв на ногах почти двое суток, я был без сил. Когда мыл руки, вспомнил, что давно ничего не ел, и отправился внутрь оранжереи, где было помещение для персонала. Раненые лежали как попало — на носилках и без, стонали, плакали, бредили. В глазах у меня бешено вертелись какие-то сине-красные круги, я шатался как пьяный, мало что соображая. Вдруг я почувствовал, как кто-то схватил меня за ногу.

— Спойте мне что-нибудь, — попросил голос.

Я наклонился, присел на корточки. Петь? Почему? Бредит он, что ли?

— Спойте… Я скоро умру, — попросил раненый. Словно во сне, я опустился на край носилок и стал петь. По-моему, это была «Колыбельная» на слова Бальмонта…

Закончил ли я песню — не помню. Утром мои товарищи с трудом разыскали меня в груде человеческих тел. Я спал, положив голову на грудь мёртвого солдата…

Когда я закончил свою службу на поезде, на моем счёту было тридцать пять тысяч перевязок!»

Ещё немного фото поездов и госпиталя:

Госпиталь вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Лемберг (сейчас Львов) 1915 год:

Разумеется, это лишь малая часть того, что можно рассказать о военной медицине того времени

Другие посты о службе в дореволюционной армии

Юность в сапогах. Как служилось в дореволюционной армии

Дорогие погоны. Как готовили офицеров до революции

Чем кормили в дореволюционной армии

Сколько зарабатывали и сколько тратили офицеры в Российской империи

Любовь по уставу. Как женились офицеры до революции

Как готовили пилотов до революции

Вера в различные суеверия встречается даже в наши дни, а в прошлом мистическими причинами и злонамеренным использованием магии могли объяснять вообще что угодно. Влюбилась девушка в кавалера сомнительных достоинств, мужчина без ума от дамы, которую окружающие приятной не считают – приворожили. Померли все курицы в курятнике – навели «мор». На происки тёмных сил могли списать любые житейские неприятности. О приворотах пост уже был, на этот раз поговорим о порче.

Профессиональные колдуны «монетезировали» страхи людей и брали деньги не за то, чтобы по заказу навести порчу, а за то, чтобы её не наводить. На картине В. М. Максимова «Приход колдуна на крестьянскую свадьбу» (1875) как раз подобный эпизод. Автор изобразил ситуацию, которая произошла на свадьбе его брата. В таком случае люди предпочитали откупаться. Иногда наоборот колдунов приглашали заранее, чтобы они, приятно проведя время на свадьбе, не наводили порчу и не давали это сделать другим. Порча, наведённая на «молодых» - один из самых больших страхов во время свадеб. Считалось, что недоброжелатель может наслать, например, на жениха импотенцию. Для этого колдун должен был подкараулить, когда парень выйдет справлять нужду, а затем в это место (куда её справили) воткнуть иголку, произнеся соответствующий заговор. Были и другие варианты, фантазия у народа богатая. На девушек могли наслать различные психические расстройства, проблемы в интимной жизни, бесплодие. Если молодожёны не ладили, это тоже могли считать результатом порчи.

На картине этого же художника «Залом ржи» (1903) мужчина особым образом заламывает колосья, чтобы навести порчу на урожай, само поле или хозяина. Если люди находили в поле такой залом, это считалось дурным знаком, а самостоятельно убирать его было, по мнению крестьян, смертельно опасным. За этим обращались к колдунам. Хлеб, собранный близ залома, часто продавали по цене намного ниже рыночной, мякину выбрасывали. Как не трудно догадаться, сами колдуны иногда эти заломы и делали, обеспечивая себя работой.

Крестьяне верили, что настоящий колдун может подселить в человека бесов, сделать так, чтобы пропал аппетит (худоба в крестьянской среде красивой не считалась), «надеть хомут» (хомутом называли  опоясывающие боли, якобы, если такого человека раздеть, то на животе и спине его обнаружится красная полоса), навести на женщин кликушество, сделать так, чтобы у кормящих матерей пропало молоко. Утверждали, что колдуны могли даже влиять на менструацию, сбивая цикл. Часто колдунов обвиняли в том, что они могут подсаживать «килы» - опухоли, грыжи и абсцессы.

Доктор Г. И. Попов в книге «Русская народно-бытовая медицина» подробно описывает подобные суеверия. «Чрезвычайно, интересны способы, при посредстве которых производится порча. Всего чаще она пускается по ветру, по воде, примешивается к пище и питью, а иногда достигается и путем заклинания…  Таким образом, одна из них имеет случайный характер и является более общей, другая же – чисто индивидуальной: порча в виде заклятий и данная в пище и питье неизменно входит в того, кому «дано», а пущенная по ветру и по воде, на кого попадет. Вероятно, на основании такой случайности, про порченых и говорят иногда, что они “вбрели” (Скопинск. у. Рязанск. г.). “Идешь себе, – объясняют крестьяне такой случайный вид порчи, – и вдруг тебе лицо раздует, во, какое” (Владимирск. г. и у.). – “Колдун зайдет на ветер, – стараются объяснить порчу другие, – так, чтобы ты стоял под ветром и пустит на тебя ее с этим ветром” (Малмыжск. у. Вятск. г.). – “Увидит колдун проходящего мужика, дунет на него – и готово”, – еще проще объясняют такую порчу третьи (Городищенск. у. Пензенск. г.). При посредстве одного из таких удивительных способов «присаживается и кила». – “На вечерней заре выходит колдун на перекресток, делает из теплого навоза крест, обводит его кругом чертой и посыпает каким-то порошком, что-то нашептывая. Оставшуюся часть порошка кидает по ветру и если хотя одна крупинка этого порошка попадет на человека, то у него через три дня непременно появится кила” (Пензенск. у. и г.).

Подобными же трудно объяснимыми способами пускается порча и по воде. Сюда также пускаются какие-то порошки и особенные яды, а иногда нечто совсем необъяснимое. “Заметит колдун, – объясняет такую порчу мужик, – что ты хочешь, примером, купаться, и пустит это свое колдовство по воде” (Орловск. г. и у.).

Несколько более понятной является индивидуальная порча. Здесь какие-то неведомые снадобья и напитки подмешиваются к хлебу, кушаньям, квасу, пиву, водке, чаю и т. п. Славой производить порчу пользуются, между прочим, большие белые черви, которые заводятся в бочке из-под вина. Доставь червей и подойдя к кабаку, пускают их ползти по земле. Тот червяк, который поползет к кабаку, и есть обладатель вредоносных свойств. Стоить его взять, высушить, перетереть в порошок, подсыпать кому-нибудь в кушанье или питье – и человек этот будет пить запоем (Саран, у. Пенз. г.). Подобными же свойствами обладает и земляной паук. Если его, поймав, высушить и превратив в порошок, запечь в хлеб и дать кому-нибудь поесть, то тот в 3 года исчахнет (Алатырск. у. Симбирск, г.)… В случае невозможности испортить человека на пище и питье колдуны, будто бы, ухитряются как-нибудь “наколдовать у одёжи”… Существуют и многие другие способы порчи. С этою целью бросаются на дороги различные заговоренные предметы: стоит поднять такой предмет – и человек уже испорчен. Передают также, что колдуны кидают под ноги намеченного человека какие-то небольшие шарики, скатанные из овечьей шерсти, с примесью кошачьих и человечьих волос (Грязовецк. у. Вологод. г.). Достигают колдуны порчи, будто бы, и тем, что замазывают в трубе волосы намеченной жертвы, зашивают их с перьями неизвестных птиц в подушки, а также подкидывают в печь, подкладывают под стену в хате и зарывают под ворота».

В качестве атрибута, с помощью которого наводили порчу, могла использоваться, например, земля с могилы самоубийцы. Часто использовались иконы, перевёрнутые вверх ногами. Исследователь С. В. Максимов приводит такой набор: «которую чародеи зашивают новобрачным в подушки или перины. Это женский волос, спутанный комком, косточка, взятая на кладбище, три лучинки, опаленные с двух концов, и несколько ягод егодки (волчьих ягод). Знахарь устраняет от молодых порчу тем, что опаляет кладь на огне, уносит на речку и спускает на воду. Пекут также для клади лепешки с разными снадобьями и угощают ими или подкидывают, чтобы сами приговоренные нашли и съели».

Ещё один популярный способ вредительства – «вынимание следа». Колдун высматривал, когда человек наступит на землю так, чтобы остался отпечаток ноги, затем вырезал этот участок и проводил над изъятой землёй разные манипуляции. Некоторые верили, что навести порчу можно просто потрогав человека, похлопав по плечу.

Из наблюдений публициста Е. К. Евлентьева: «Суеверия эти так вошли в плоть и кровь, что ничуть не поражают своей нелепостью. Рассказы про знахарей, ворожбу и порчу стали неотъемлемой частью нашей жизни.

То чего все больше всего боятся – это, конечно, же порча.

Порчу наводят обыкновенно маленькую в виде мухи, нитки, волоса, зернышка. При благоприятных для нее условиях она в человеке разрастается. Сперва она ничего не говорит и не мучает того, в ком сидит. Если испорченный догадается, что в него посажена порча, будет морить ее в себе, то она может погибнуть и испорченный человек излечится. Если же порчу не задушать, не изводить, то она развивается и даже начинает говорить. Но не так как говорят обычно люди. Когда порча заговаривает в человеке, то предварительно с ним делаются судороги, грудь высоко поднимается и случается сильный прилив крови к голове. Из горла, точно из груди вырываются неестественные, поражающие ужасом дикие, грубые, бессвязные звуки, которые с трудом можно составить в слова - это порча называет своего отца или мать, то есть того кто ее навел. Порча начинает хвастать, что теперь уж ее ничем не изгонишь, просит себе пищи-молока и пряников. А всего горького, особенно табаку она не переносит. О горьких продуктах при ней лучше не упоминать, а иначе она начинает сильно бить и метать того, в ком сидит. Начинает страшно ругаться, бросаться в злобе на других людей. Так как в подобном припадке силы больного перенапряжены, то он скоро ослабевает и без чувств падает на пол или на лавку. И в этот момент становится видно как большой клубок бьется в его груди и подступает к горлу. Тут уж нужна скорая помощь больному, чтобы порча его не задушила, ее нужно отвлечь от горла к желудку для этого срочно делают щелок из горячей воды и золы и щелоком этим - чаще всего мутным, стараются напоить больного. Иногда бывает, что в горло порченного вливают по три полных ковшика. Когда же порчу ублажают и делают то, что она хочет, то она бывает ласкова, не бранится, говорит сносно и предсказывает судьбу того, кто ее об этом просит и угощает ее пряниками, орешками, изюмом и прочими сладостями. Если же порчу хотели уничтожить, уморить в испорченном, да не успели этого сделать, то после, выросши и окрепши, она хвастается своей хитростью и изворотливостью. Теперь уж порченному не помочь никакими травами и зельями. А когда испорченный человек умирает, порча из него выползает и ее стараются скорей бросить в топящуюся печь и быстро захлопывают заслонку, чтобы порча не убежала - иначе беда. Порча, брошенная в печь после долгих визжаний наконец сгорает, пепел от нее развеивают в прах, чтобы и помину о ней не было. Если же вылезшую из человека порчу изрубить, то кусочки ее будут шевелиться, содрогаться и попытаются срастись в целое».

Отдельная история – кликуши. Кликуши – люди, подверженные различным нервным припадкам, которые могли кричать, издавать странные звуки, биться в конвульсиях. Данное состояние тоже часто приписывали наведённой порче. Особенно таких одержимых было много среди женщин. На самом деле в некоторых случаях речь идёт о людях с реальными психическими отклонениями. В некоторых случаях людям просто не хватало внимания, поэтому они приписывали себе различные проблемы. Богатая барыня падала в обморок, чуть что доставала нюхательную соль и ездила на воды лечить некие нервные болезни и сетовала на свою тонкую душевную организацию. А крестьянка себе этого позволить не могла, поэтому для малахольных личностей был другой путь – изображение одержимости. Особенно часто такие спектакли кликуши устраивали в церкви. В некоторых приходах священники с этим эффективно боролись, просто и доходчиво объясняя кликушам, что их в лучшем случае просто выгонят из церкви вон, а в худшем отправят в полицию или сдадут в психиатрическую лечебницу. Но в некоторых местах люди относились к подобному явлению со всей серьёзностью.

Из книги С. В. Максимова «Нечистая, неведомая и крестная сила» (1903):  «Общепринятый способ для успокоения кликуш во время припадков заключается в том, что на них надевают пахотный хомут, причем предпочтение отдается такому, который снят с потной лошади. По мнению крестьян, баба, лежа в хомуте, охотнее укажет, кто ее испортил, и ответит на обычный в таких случаях вопрос: “Кто твой отец?” В некоторых местах (Меленк. уезд, Владим. губ.), надевая на больную хомут, вместе с тем привязывают еще к ногам ее лошадиные подковы, а иногда прижигают пятки раскаленным железом. Об “отце” спрашивают кликушу (около Пензы) через раскрытую дверь посторонние женщины, когда больную с хомутом на шее подводят к порогу, причем спрашивающие стараются убедить, что открытием тайны она не обидит сидящего в ней “батюшки” (отвечают кликуши во время припадка всегда в мужском роде). В Жиздрин. уезде (Кал. губ.) кликуш выводят на двор и запрягают в соху, двое волокут больную, а двое тянут соху и т. д. Около Орла хотя и знают про этот способ, но предпочитают ладан, собранный из двенадцати церквей и двенадцать раз в одно утро вскипяченный в чугуне и по ложечке слитый в штофы: этот настой дают пить больной. В Волховском уезде (той же губ.) в одном селе продают подобный ладан под названием “херувимского” (им кадят в Киевских пещерах, во время херувимской песни), причем “одну росинку дают на трынку” (одну крупинку за копейку)… Кроме ладана и богоявленской воды признается еще целебною и даже имеющею решающее действие на перелом болезни и изгнание беса крещенская вода, освящаемая в прорубях рек и озер, а за неимением таковых – в колодцах и чанах. В Волог. губ. кликуш, раздетых до рубашки, несмотря на трескучие морозы, макают в прорубь, опуская в воду ногами, лишь только успеют унести кресты и хоругви. В Орл. губ. одному свидетелю удалось видеть, как к колодцу и кадушке с водой, приготовленной к освящению (реки нет), привели бабу-кликушу в валенках и тулупе с головой, накрытой шерстяным платком, как потом раздели ее, оставив в одной рубашке, и как двое мужиков ведрами лили на нее с головы холодную воду, не внимая ее крикам, ознобили ее до дрожи во всем теле. После этого те же мужики накинули ей на плечи тулуп и, отведя в караулку, надели там на нее сухое и чистое белье, отвели домой и потом хвастались долгое время, что с этой поры баба перестала выкликать и совсем выздоровела.

Не менее действительною помощью при пользовании кликуш признается также «отчитывание». Берутся за это дело те старые девицы, полумонашенки, полумирянки, которые известны всюду под именем «черничек». Впрочем, участие их считается мало действительным, и приглашаются они большею частью, что называется, для очистки совести. Чаще же всего отчитывание производит старичок-священник, из тех, которые сами опростели до неузнаваемости и утратили даже многие внешние признаки, усвоенные духовными лицами. Из таких священников особенно дороги и близки народу те, которым удалось запастись редкостною и ценною книгою большого требника Петра Могилы (впрочем, за неимением требника, отчитывают и по Евангелию)…

Эта вера в помощь святыни, именно по отношению к этому виду людской порчи, настолько сильна в народе, что даже волхвующие колдуны вынуждены делать уступку столь твердо установившимся верованиям: наиболее сметливые из них и ревнивые к своей славе и общественному положению, прежде чем приступить к волшебным действиям, обыкновенно зажигают перед иконами в избах лампадки, держат в руках зажженные восковые свечи, ставят на стол чашку с водой и опускают туда медный крест, снятый с божницы, уголек и щепотку соли. Над водой читают молитвы. Больная пьет эту воду по три зори и выздоравливает, но не совсем кричать перестает, но по временам продолжает чувствовать в теле ломоту и судороги. Всезнающие старухи в таких случаях успокаивают тем, что порча сделана на железе – на замке, оттого-де она и крепка и просидит до самой смерти. Вообще, темные люди с большим трудом разбираются в этой бабьей болезни, которая у нас на Руси очень распространена и временами вспыхивает в той или другой местности в виде эпидемии». Сам Максимов считал такое поведение – результатом семейных неурядиц и способом протеста, особенно в случае с молодыми женщинами, которых после замужества третировали мужья, свекрови и иные родственники.

От порчи защищались разными способами. Невесты втыкали в подол булавки. Где-то сыпали соль. Встречалась рекомендация при встрече с колдуном держать фигу в кармане. Г. И. Попов в своей книге приводит такие рекомендации: «При свидании с колдуном, чтобы он не мог причинить вреда, нужно: упереться безыменным пальцем о сучок, где бы он ни был, а при споре или ссоре с колдуном следуем, плюнуть ему в лицо и смотреть в глаза: тогда он на время лишается своей силы. Теряет он эту силу и в том случае, если «вышибить» из него кровь. При этом необходимо пользоваться осиновой или вязовой палкой, а если нужно совсем убить колдуна, то этого ничем другим нельзя сделать, как только осью из летней повозки (Грязовецк. у. Вологодск. г.).Орловцы, для того, чтобы пустить колдуну кровь, прямо рекомендую «бить его по носу, разбить ему губы или зубы, а в более легких случаях – ударить его наотмашь в сказать: “чур меня”. Те же орловцы, для обезвреживания колдуна, поят его чистым дёгтем, смешанным с лошадиными испражнениями, и прокалывают левое ухо, но иногда пользуются и более невинными средствами. Хорошо, оказывается, пробить тень колдуна осиновым колом и пользоваться палкой с прожженным концом. Такой палкой, при встрече с колдуном, следует сделать круг на земле и встать на его середине: тогда колдун ничего не может сделать». Многие старались с колдунами не ссориться и просто держаться от них как можно дальше (что не мешало обращаться к ним же за помощью в других ситуациях).