Эх, барин, послушай ты мужика, погляди вокруг глазом не замутненным. Ополоумел свет, истинно говорю — ополоумел. Свободу нонче как поняли? Как волю жрать в три горла, покуда пузо не лопнет. А ведь на богатство, на эту мошну бездонную, предел наложить надобно, укорот дать строгий. Пора кончать с этой вольницей погибельной.
Скажи на милость, на кой бес человеку эдакая тьма денег? Ну вот эти самые… миллиарды? Это ж уму человеческому непостижимо, это ж бесовское наваждение! Ведь не прожрешь столько, хоть ты день и ночь за столом сиди, не износишь, не выспишься на тысяче перин разом. Чтобы такие деньжищи спустить, это ж в какое греховное, немыслимое транжирство впасть надобно? Ить это не достаток уже, барин. Это хворь. Водянка золотая, проказа душевная, и для всего миру зело опасная.
Ты погляди, что с душой такого человека деется. Получает он в руки силу страшную, власть над судьбами, доступ ко всякой мирской тщете. И куда он силу эту правит? Думаешь, на благо устроения? Да ни в жизнь! Все в угоду страстям своим темным, в топку бесконечного стяжательства да накопительства. Алчба их съедает, бес в них сидит и всё шепчет: «Мало! Еще греби!».
И ладно бы они только золото из земли да из казны сосали. Эко горе! Земля богата. Так ведь они, ироды, не только соки из хозяйства нашего вытягивают — они из человека саму охоту жить высасывают! Они самое нутро людское, веру в правду выедают. Дисбаланс, как нынче говорят, в самый корень жизни вносят.
А ведь от этой самой охоты жить, от веры народной нынче почитай всё государство держится! Прошли те времена, когда мужика можно было кнутом по хребту перетянуть, и он, не мысля, потянет лямку. Нонче народ поумнел, глаза-то у всех прорезались. Видит мужик, видит мастеровой, как его жилами, его потом кровавым распоряжаются. Понимает, что рвение его не на пользу отечеству идет, а какому-то пузатому идолу на потеху да на новые дворцы. И что же? Рвение-то у народа тухнет. Руки опускаются. А иные, от отчаяния да от обиды, и в обратную сторону тянуть зачинают. Вот и выходит у нас: лебедь в облака рвется, рак пятится, а щука в омут тянет. Какая уж тут езда?
А погляди на эти палаты ростовщичьи, банки эти ихние! Из года в год хвалятся прибытками неслыханными, премии своим приказчикам отсыпают такие, что язык не поворачивается сказать — срам один! Разве в том цель нашей державы, скажи на милость, чтоб ростовщика обогащать? Разве мыслимое это дело, чтоб в отдельных, частных руках этакие капиталы безмерные, как кровь народная, застаивались?
Время-то нынче какое стоит? Грозное время, смутное. Народу и так хребет ломали, обирали со всех сторон, в правах ужимали донельзя. Приспел час жесткой руки, реформ суровых, кои не мужика последнего доить должны, а вот эту самую элиту ихнюю да капитал блудливый за вымя взять обязаны!
Ведь это до чего дико, до чего глупо устроено: у горстки какой-то зажравшейся в сундуках миллиарды преют, гниют от безделия, а великое множество людей по копеечке нужду мыкает, дитю на лекарства собирает. У страны времена тяжкие, на перепутье стоим, ветры воют. И в такую пору жертвовать пользой всего народа, всем огромным миром ради того, чтоб кучка меньшинства в бархате нежилась — это не просто глупость, барин. Это, я тебе скажу, государственное самоубийство.
Подрезать надо эту гнилую ветвь, покуда всё древо не рухнуло. Нельзя богатству давать над душой и над правдой властвовать. Мера нужна. Строгая, справедливая мера.
