Лига психотерапии

С рождения сына она знала, что с ребёнком у неё что-то не так. Старший был ближе к сердцу, роднее, хоть и ершистый; младшая была ласковая, болтушка и проказница. А со средним она знала - не складывается.

Свою тонну книг по воспитанию детей она перечитала ещё в молодости. Сыну, казалось, ничего от них не надо: ни подарков, ни объятий. С детьми во дворе особо не играл, сторонился. К отцу тянулся, ездил с ним на рыбалку. Остальное было ему не интересно.

У неё попросил однажды набор инструмента для резьбы по дереву. Это было в его седьмом классе. Она удивилась, стала узнавать, что лучше купить. Никаких денег было не жалко, билась одна мысль - хоть так дать то, что не додала, не вложила, не долюбила. Поиски свели её с мастером резьбы по дереву, у него сын и перенял основы ремесла.

В школе учился сам, хорошо. После школы сын уехал из их маленького города в большой, поступил. Домой не приезжал, - начал подрабатывать. В гости не приглашал, а они показаться дома и не уговаривали - знали, что давить бессмысленно. Пообещает под нажимом, чтобы отвязались, а в последнюю минуту всё переиграет так, чтобы вырулить по-своему.

Когда её мальчику было десять, она разговаривала с психологом о том, в чём её вина, что она сделала не так, что он таким вырос.

Где совершила ошибку?

Психолог задавала пугающие её вопросы - страшным было то, что психолог как будто сына знала, предчувствовала то, как он поступит в разных ситуациях. Потом говорила с ней про то, что ошибки никакой нет, что между людьми бывают разные отношения, и у её мальчика - такой вот тип привязанности, избегающий.

Она шла домой, повторяя про себя слова про то, что он таким уродился и она в этом не виновата. Чувствовать себя недоматерью она перестала только в его шестнадцать, когда он, волнуясь, подарил ей собственноручно вырезанную липовую шкатулку.

Она обомлела, а сын показывал кто где: на крышке скульптурно изображены были и отец, и брат с сестрой, и она с ним у костра, все вместе на рыбалке. Всю композицию он придумал и сделал сам.

После вуза сын приехал один раз повидаться и сказать им, что на Родину не вернётся.

Работать устроился вахтами, чтобы скопить на квартиру в большом городе. Не пил, не курил. С тем, что он проживёт всю жизнь один, она не могла и не хотела смириться.

Раз в неделю она ему звонила, ненадолго. Денег он накопил, квартиру купил, зарабатывал сначала на ремонт, потом на хорошую кухню. Всё сам, без женской руки, - когда речь зашла о кухне, она твёрдо сказала, что после выходных приедут с отцом на новоселье.

Спрашивала, что привезти, что подарить. "Не надо ничего везти, у меня все есть", - как же ранил её раньше этот ответ! Сейчас она ответила спокойно, мол, поняла.

В выходные на базаре столкнулась с учителем по резьбе. Он сильно сдал. Спрашивал, как у сына дела, рассказывал о своих многолетних хворях. Уговорил их с мужем поехать к нему прямо с базара.

В подарок сыну повезли от него тяжёлый мешок грушевых чурбачков. На словах просил передать, что высушена древесина на совесть, сушил для себя.

Дверь по адресу сына им открыла пухлая белокурая девушка. Отец только крякнул.

- Спустись к машине, гостинцы поможешь поднять. Тебе там мешок кой-чего передали, - попросил сына.

Всю дорогу домой она проплакала.

Соседки завидовали, какой он у неё ответственный, разумный и самостоятельный, а ей не хватало его ребячьей открытости, желания прильнуть к маме, того, что было в отношениях с другими детьми - души, тепла. Так и вырос, в своём дому хозяин и при хозяйке теперь. Навсегда взрослый.

- Не угодишь тебе! То один он - плачешь, то женат он - плачешь, - не мог взять в толк, отчего у неё льются слёзы, муж.

Она плакала не о нём, а о себе. О третьем ребёнке, которого у неё не было.

Младшая дочь взяла дело в свои руки, навела мосты, подружилась в Фейсбуке с невесткой. Приходила, показывала ей на компьютере фотографии, которые та выставляла.

Сын тоже там в Фейсбуке был, вёл страницу. Лица его там не было, только на снимках - вырезанные из дерева фигурки. Непостижимо живые.

Она заходила на его страницу каждый день. Научилась лайкать его посты.

Написал он на своей странице только один раз.

На смерть мастера, у которого учился.

Про то, как много этот человек ему дал. Про то, как важно ему было встретить человека, который чувствовал сокровенные движения его души, даже когда словами он не мог их сказать. Про то, что в жизни таких людей у него было только двое - мастер и мама, которая подарила ему первые инструменты, поддержала в учении, всегда верила в него.

Что она не похожа на других мам - она не любит пустые разговоры. А однажды привезла ему тяжеленный мешок дров в подарок, а не занавески и кастрюли на обзаведение хозяйством. Но это был самый желанный подарок на свете, потому что древесину сушил далеко в другом городе его учитель, и это его наследство. Это его дух делает такими чудесными его скульптурки.

В комментариях к посту чужие люди восхищались ею и пели осанну её материнству.

Она молча легла пластом и не могла сдвинуться с места два дня. О том, что она передумала внутри себя, она никому никогда не рассказала.

Источник

Автор: Олег Гуревич

К психологу в последние годы идут массово. По данным, которые вице-президент Всемирного совета по психотерапии Виктор Макаров озвучил в июне 2026 года на заседании Совета по правам человека, в 2025 году к психологам обращались более 40% россиян, а за первые четыре месяца 2026-го медицинских психологов посетили свыше миллиона человек. Ничего удивительного: к вечным проблемам добавилась тревога последних лет, которая тоже требует какого-то ответа, и разговор с человеком, который вроде бы умеет с этим работать, кажется разумным решением.

Вот только слово «психолог» в русскоязычном пространстве (офлайн и онлайн) почти ничего не гарантирует. В России нет закона, определяющего, кто вправе так себя называть и принимать людей один на один в кабинете и тем более онлайн. Формально двухнедельные курсы дают ровно то же право практиковать, что и шесть лет профильного факультета. По тем же данным Макарова, сейчас в стране работает свыше 300 тысяч человек, ведущих психологическое консультирование без профильного образования, при том что дипломированных психологов в частной практике около 100 тысяч. Значительная часть этих трёхсот тысяч, по его словам, состоит из бывших эзотериков и целителей, ещё недавно называвших себя народными врачевателями, а теперь просто сменивших вывеску.

Дальше я хочу разобрать не отдельные неприятные истории, а то, что в этой системе делает такие истории почти неизбежными. Свою терапию я тоже проходил (четыре года, гештальт-терапия, гуманистический подход) и кое-что из ниже написанного знаю по себе. Но эта статья не о конкретных людях. Она о том, почему рынок, где час разговора стоит дорого, вообще не гарантирует, что вам не навредят.

Без имени

Начну с факта, который часто не осознают. В России законом регулируется психиатрическая помощь, но не психологическая. Психиатр — врач: диплом медицинского вуза, ординатура, лицензия, юридическая ответственность за диагноз. У психолога, даже опытного и добросовестного, такой ответственности нет, как и нет самого механизма, который бы её накладывал. Такой диагноз, как «невротическое расстройство» или «пограничное расстройство личности», по закону вправе ставить только врач-психиатр. Психолог может предполагать наличие проблемы и работать с симптомами, но не имеет ни полномочий, ни, как правило, подготовки для дифференциальной диагностики. При этом он имеет полный доступ к психике человека, пришедшего за помощью или находящегося в уязвимой позиции.

Закон, регулирующий эту сферу, хоть и обсуждался, так и не был принят.

Пока закона нет, действует то, что есть: этический кодекс Российского психологического общества. Это документ содержательный, с санкциями вплоть до исключения из реестра. Но обязателен он только для тех, кто добровольно вступил в РПО. А членство необязательно для практики. То есть кодекс работает ровно для тех, кто и так, скорее всего, вёл бы себя порядочно, и никак не касается тех, для кого он был бы нужнее всего.

Почему дорого не значит хорошо

Консультация легко стоит несколько тысяч рублей за сессию, а у известных специалистов цена заметно выше. Это делает профессию привлекательной именно как источник дохода, независимо от квалификации: короткий и недорогой курс переподготовки (от нескольких месяцев до полугода, часто целиком онлайн) даёт документ, который на этом рынке выглядит достаточным, и доступ к клиентам, готовым платить большие деньги за шанс на помощь.

Вот траектория одного психолога: человек с психологическим дипломом десяти-пятнадцатилетней давности, ни дня не работавший по специальности, устаёт от тяжёлого и низкооплачиваемого физического труда где-нибудь за границей, проходит короткие онлайн-курсы поверх давно неактуального диплома и начинает практиковать удалённо. Иногда с клиентами, для которых он единственный доступный вариант поддержки. Мотивом здесь становится не призвание и не многолетняя подготовка, а сравнение заработков. Само по себе это не преступление: люди меняют профессии по разным причинам. Но в сочетании с отсутствием контроля качества и высокой ценой за час разговора это значит одно: рынок вознаграждает не компетентность, а умение заявить о себе как о профессионале, а так ли это на самом деле, клиенту предстоит выяснить уже в процессе работы. Один частный, но показательный штрих: практика записывать сессии на видео и выкладывать в сеть. Формально это делается с согласия клиента, по факту, как признаётся сам психолог, ради рекламы и «посмотреть потом на себя в начале пути и посмеяться». Терапевтическая рамка конфиденциальности здесь легко превращается в маркетинговый инструмент, потому что над ним нет ни закона, ни супервизии, ни сообщества, способного указать на нарушение границ.

Эту опасность задолго до нынешнего рынка психологических услуг разглядел Эрих Фромм в эссе «О пределах и опасностях психологии». Он предупреждал, что в рыночном обществе психология рискует утратить связь с самопознанием и превратиться в инструмент экономики: знание о человеке становится нужно прежде всего продавцу, чтобы точнее понимать и использовать желания покупателя, а методы «human relations» на производстве изучают работника и управляют им так же, как управляют сырьём. В этой логике меняется и сам психолог: вместо того чтобы помогать человеку разобраться в себе, он превращается в техника, который чинит психику клиента под нужды производства и потребления, воспринимая пациента как вещь. На сегодняшнем русскоязычном рынке та же логика проявляется мягче, но узнаваемо: коммерческий интерес подталкивает измерять успех терапии не переменами в жизни клиента, а тем, продолжает ли он платить.

Здесь же вскрывается ещё одно противоречие: психотерапия называет себя гуманистической практикой, но почасовая цена на деле работает как имущественный ценз. Именно тот, кто не может позволить себе несколько тысяч рублей за сессию, зачастую сильнее всего нуждается во внимании и доступной психологической помощи, но остаётся за её пределами. При этом с ростом опыта и репутации большинство психологов стремится не снижать цену, а поднимать её, так что терапия оказывается доступна прежде всего состоятельному классу, а тем, кому помощь нужна,но они не могу ее себе позволить, приходится оставаться наедине со своим состоянием. Эта претензия обращена не столько к самой терапии, которая в этом смысле остаётся продуктом общества, сколько к отсутствию государственного регулирования цен и доступности психологической помощи.

Слишком молодо для чужой жизни

С экономикой профессии связан ещё один момент, прямо из неё вытекающий. Низкий порог входа и короткая переподготовка означают, что в профессию массово приходят очень молодые люди, иногда двадцати с небольшим лет, без собственного опыта того, о чём они берутся консультировать: длительного брака, потери близкого, воспитания детей, старения родителей, профессионального краха. Это не аргумент в духе «молодость мешает быть хорошим специалистом»: конечно, среди молодых психологов есть внимательные и добросовестные люди, а среди тех, кто в профессии давно, случаются истории, описанные ниже. Но без обязательной супервизии и наставничества (того, что в других помогающих профессиях компенсирует нехватку жизненного опыта разбором случаев с более опытным коллегой) молодость специалиста означает, что клиент оплачивает не только его знания, но и его первые ошибки, никем не подстрахованные. В классических психотерапевтических традициях институт супервизии и длительного личного анализа исторически и был ответом на этот риск: право работать самостоятельно появлялось не в момент получения диплома, а спустя годы практики под наблюдением. На большей части сегодняшнего русскоязычного рынка этот институт либо отсутствует вовсе, либо превратился в формальность, потому что соблюдать его никто не обязан.

Асимметрия на сессии

Даже когда терапевт формально квалифицирован, остаётся проблема, которую дипломы не решают: разговор психолога и клиента изначально не равный. Клиент приходит в состоянии уязвимости, говорит то, чего обычно не говорит никому, и месяцами или годами выстраивает с терапевтом отношения высокой эмоциональной значимости. Зависимость возникает не потому, что клиент слаб, а потому что сама конструкция терапии (регулярные встречи один на один, обещание понимания, работа с самым болезненным) устроена так, что доверие к фигуре терапевта естественно становится непропорционально большим. Именно поэтому профессиональная этика во всём мире строится вокруг понятия границ: терапевт обязан осознавать эту асимметрию и не использовать её в своих целях, даже неосознанно.

Это различные тактики удержания, а не терапевтическая работа: обесценивающий тон («ну давайте, что там у вас»), эксплуатация чувства вины при попытке человека прекратить терапию («либо мы продолжим, либо я плохой терапевт» и, когда речь заходила об уходе, «мы с вами столько всего пережили»), слёзы вместе с просьбой не уходить в момент, когда клиент уже принял решение закончить терапию («ну останьтесь ещё немного», а следом внезапное «то, что вы говорите, так интересно»). Похожие случаи фиксируют и журналисты, писавшие о вреде, который причиняют психологи: издание «Холод» приводит примеры, когда терапевт вступал с клиентом в романтические отношения спустя месяцы работы, продолжал брать деньги за «дополнительные сессии» уже во время личных отношений или публиковал переписку клиентов в соцсетях, представляя их в неприглядном свете. Психолог и сооснователь этического комитета Наталья Кисельникова называет это «механизмом морального оправдания»: способностью специалиста выстроить для себя личные правила, которые обходят профессиональный кодекс, оставаясь при этом убеждённым в собственной правоте.

К этому же ряду тактик, осознанно или нет, относится специфический язык, который часть терапевтов усваивает и передаёт клиентам. Например, различение «жить» и «выживать»: якобы до терапии человек только выживал, а по-настоящему жить начал лишь в процессе работы с терапевтом. Формула эффектная, но, по сути, маркетинговая: задним числом она обесценивает весь опыт клиента до терапии и незаметно закрепляет за терапевтом исключительное право определять, что вообще считается «настоящей жизнью». Похожим образом работает установка «изучать себя» как самоцель, а не как средство для решения конкретной проблемы: самопознание превращается в процесс без формального критерия завершения, а значит, и без повода когда-либо закончить терапию. Экономически это удобно: при почасовой оплате у терапевта нет прямого стимула объявить работу законченной, а язык, превращающий конечную задачу в бесконечный процесс, снимает и саму необходимость такое объявление делать. Речь не обязательно о циничном расчёте: подобные формулировки вполне могут распространяться внутри профессиональной среды сами по себе, через обучение и подражание, но на результат для клиента, который платит за сессии годами, это не влияет; эффект один и тот же вне зависимости от намерения.

Отдельная тактика: позиция «всё субъективно», которую некоторые терапевты занимают, когда им указывают на конкретный вред от их действий. Отказ признать, что определённые слова были сказаны и определённое давление было оказано, под видом философской позиции о множественности истин на деле выполняет одну простую функцию: снимает с говорящего любую ответственность. Это не терапевтический релятивизм, а способ занять позицию, из которой невозможно проиграть спор, потому что сам спор объявлен бессмысленным.

Показательно, что та же асимметрия работает и в обратную сторону. Тот же терапевт, который минуту назад укрывается за «всё субъективно», может с полной уверенностью советовать клиенту, как именно тому стоит жить: например, что гостевой брак является самым правильным форматом отношений. Не одним из вариантов, который стоит обдумать вместе с другими, а объективно верным ответом. Разница показательна: субъективность годится, когда нужно уйти от ответственности за собственные слова, и внезапно исчезает, когда речь идёт о навязывании клиенту личных взглядов терапевта на устройство его жизни. Это одна и та же власть, просто применённая по-разному: в зависимости от того, что в моменте удобнее самому терапевту.

Здесь скрыто ещё одно противоречие, о котором редко говорят прямо. Терапия, растянутая на годы, неизбежно влияет на личность клиента: меняет то, как он видит себя, свои отношения и свои решения. При этом ни клиент, ни кто-либо со стороны обычно не может проверить, насколько сам терапевт свободен от внутренних конфликтов, насколько объективен его взгляд на вещи и насколько нравственна его собственная личность. Влияние оказывается реальным и многолетним, а качество его источника остаётся вопросом доверия, а не проверяемым фактом.

Если собрать вместе всё описанное выше: самовольные диагнозы, удобный переход от «всё субъективно» к безапелляционным авторитетным утверждениям, право единолично определять, что считается «настоящей жизнью», то за этим стоит одна и та же фигура. Отрицая бога как источник объективной истины и морального авторитета, светская культура не устранила саму эту позицию: она осталась вакантной. И в кабинете психотерапии эту вакансию, осознанно или нет, может занимать сам терапевт: человек, к которому клиент пришёл за помощью, оказывается тем, кто решает, что реально, а что нет, что нормально, а что патология, как правильно жить, а как нет, причём без всякой инстанции, способной эту власть перепроверить или оспорить. Это не теологическая метафора, а практическое наблюдение о структуре отношений: место, которое в разных культурах прежде занимал внешний, признанный моральный авторитет, в кабинете без всякого внешнего контроля занимает частное лицо: с дипломом или без него, добросовестное или нет.

Заимствованная профессия на чужом фундаменте

Здесь стоит сказать о более глубоком слое проблемы, о том, что выходит за рамки конкретных законов и конкретных терапевтов. Психотерапия как профессия не рождалась в вакууме. В большинстве обществ, где она формировалась (с непрерывной религиозной или гражданской традицией разговора об этике, будь то раввинистическая традиция, католическая моральная теология, протестантская этика призвания или светская гражданская мораль послевоенной Европы), она унаследовала, пусть и в светской форме, уже существовавший словарь ответственности перед другим человеком. Этот словарь задавал фон задолго до появления самой профессии психолога и работал как страховка снаружи кабинета, ещё до всякого профессионального регулирования.

Важная оговорка: речь не о морали как о страхе перед надзирающей и наказывающей силой, не о позиции «Бог видит, значит нельзя». Эрих Фромм в своё время удачно развёл два типа религиозности: авторитарную, где человек подчиняется внешней власти из страха и покорности, и гуманистическую, где нравственные принципы: то, что человек добровольно принимает как своё, потому что без них хуже, беднее и разрушительнее становится сама его жизнь и его отношения с другими людьми. Работает как страховка именно вторая версия: внутреннее, усвоенное с детства ощущение, что определённое обращение с зависимым от тебя человеком портит что-то важное в тебе самом и в самой жизни, независимо от того, узнает об этом кто-то ещё или нет. Это мораль не как надзор, а как то, что человек несёт в себе, потому что она помогает жить, а не наоборот.

В России эта усвоенная, идущая изнутри мораль устроена иначе. Не потому, что у страны нет собственной религиозно-нравственной традиции: она есть. Дело не в отсутствии традиции, а в том, что её формирование и передача в живую, ежедневно практикуемую культуру (именно как внутренне усвоенного чувства, а не свода правил) имели свои исторические особенности. Место религиозного нравственного языка заняла советская идеология, а затем последовал резкий, без переходных этапов, поворот девяностых к рыночной и потребительской культуре. Идентификация с традицией осталась во многом номинальной: внешней принадлежностью, а не тем прожитым, усвоенным чувством, через которое мораль обычно и передаётся из поколения в поколение, вне зависимости от того, какой государственный строй пришёл на смену прежнему.

Западные терапевтические методы, рассчитанные на клиента и терапевта из среды, где такое усвоенное чувство ответственности перед другим человеком передаётся из поколения в поколение как нечто само собой разумеющееся, накладываются здесь на почву, где это чувство куда слабее закреплено повседневной, бытовой жизнью, а значит, слабее подкрепляется извне: семьёй, средой, общим культурным консенсусом. Держится это почти исключительно на личной добросовестности конкретного специалиста и на институтах контроля, которых, как уже говорилось, тоже почти нет. Это не значит, что люди в России менее нравственны, чем где бы то ни было, и не значит, что им нужен внешний надзор, которого не хватает. Это значит, что заимствованная профессия оказалась в ситуации, где привычная для неё подстраховка (не юридическая и не религиозно-полицейская, а именно внутренняя, впитанная с детства уверенность в том, что определённое обращение с человеком разрушительно само по себе) либо слабее развита, либо не успела оформиться заново. Отчасти этим объясняется и то, почему позиция «всё субъективно» из предыдущего раздела находит здесь такую благодатную почву: за спиной у говорящего нет плотной внутренней уверенности, ни своей, ни разделяемой средой, в том, что подобный уход от ответственности вредит самой жизни, а не сводится к нарушению чьего-то абстрактного запрета.

Замкнутые круги

Ещё один момент: психологическое сообщество, как и любое профессиональное сообщество без внешнего контроля, склонно защищать само себя и деградировать в условиях отсутствия контроля. Это не заговор, а обычная институциональная логика: признать проблему внутри цеха дороже репутационно, чем промолчать о ней. Когда обучение, сертификация, супервизия и разбор жалоб находятся в руках одних и тех же людей и школ, у которых нет внешнего регулятора, конфликт интересов встроен в саму систему. Сюда же относятся менее заметные, но неформальные механизмы воспроизводства: дети практикующих терапевтов идут по стопам родителей и получают доступ к профессиональным связям и репутации задолго до того, как успевают наработать собственный опыт. Само по себе это не нарушение. Но вместе с отсутствием независимого контроля качества такие круги риски скорее усиливают, чем сдерживают.

Клиент при этом находится в заведомо более слабой позиции: у него нет ни профессионального языка, ни институциональной поддержки, чтобы оспорить трактовку событий, которую предлагает сообщество, объединённое общими интересами.

Психология как контент

Параллельно с кабинетной практикой существует другой, гораздо более заметный слой: психология как контент в соцсетях. Термины с узким клиническим значением, такие как «триггер», «абьюз», «токсичность», «нарциссизм», стали бытовым языком, которым описывают почти любой неприятный опыт в отношениях. Процесс не нейтральный: упрощённый диагностический словарь даёт ощущение объяснённости там, где на самом деле ничего не объяснено, и заодно обесценивает те случаи, где эти слова описывают серьёзный вред.

Этот словарь не остаётся снаружи кабинета психолога, а проникает и в саму терапевтическую практику. Часть специалистов, особенно среди активно ведущих соцсети, переносит рекламный, упрощённый регистр речи в работу с клиентом: готовый ярлык продать проще, чем объяснить нюанс, а клиент, насмотревшийся того же контента, охотнее соглашается с диагнозом-хэштегом, чем с медленным и неудобным процессом понимания себя.

На этой же почве вырос рынок, который принято называть инфоцыганством: марафоны, курсы и консультации, обещающие быстрое решение сложных психологических проблем. Механика примерно одинакова: бесплатный вебинар как воронка, демонстрация чужого успеха как доказательство метода, искусственная срочность («только сегодня», рассрочка, ограниченное число мест), «прогрев» аудитории серией постов перед продажей, сообщество вокруг фигуры автора, агрессивно реагирующее на любую критику в его адрес. Уязвимой аудиторией здесь оказываются не наивные или глупые люди, а те, кто и так в состоянии эмоционального напряжения: недавно пережившие потерю, выгорание, кризис в отношениях. То есть ровно те, кому качественная помощь нужнее всего и кому сложнее всего критически оценить, кому они доверяют.

Что могло бы это исправить

Публичный реестр специалистов с проверяемыми требованиями к образованию и периодической переаттестацией нужен, чтобы клиент мог проверить квалификацию человека перед первой встречей так же, как проверяют лицензию врача. Обязательная супервизия, особенно в первые годы практики, снижает и риск некомпетентности, и риск злоупотреблений: когда опытный коллега регулярно разбирает случаи, практика перестаёт быть герметичной. Нужна и чёткая законодательная граница между медицинской психиатрической диагностикой и психологическим консультированием, с прямым запретом психологам без медицинского образования сообщать клиентам психиатрические диагнозы. Нужен независимый от профессиональных ассоциаций механизм подачи и рассмотрения жалоб, с публикацией статистики нарушений, чтобы разбор конфликтов не оставался внутренним делом сообщества, заинтересованного в собственной репутации. Минимальный стаж под супервизией перед допуском к самостоятельной частной практике уже частично заложен в обсуждаемом законопроекте. И отдельно нужны прозрачные, а не формальные правила информированного согласия там, где сессии записываются или используются публично: согласие на запись «для дела» не должно автоматически становиться согласием на её использование в рекламе специалиста.

Чего этот текст не утверждает

Из сказанного не следует, что терапия как таковая бесполезна или что психологии нельзя доверять в принципе. Это была бы такая же неточная реакция, как доверие без всякой проверки любому человеку с вывеской «психолог» или любому посту в социальной сети. Проблема не в самом методе психотерапии, а в отсутствии институтов, которые отделяли бы работающие практики от неработающих, а добросовестных специалистов от недобросовестных, точно так же, как это устроено в медицине или юриспруденции. Пока таких институтов нет, проверка квалификации специалиста и наблюдение за собственными границами в терапии целиком лежит на клиенте, то есть на человеке, который по определению обратился за помощью в состоянии, когда ему труднее всего быть критичным наблюдателем. В этом и состоит настоящая цена регуляторного вакуума: не в том, что все психологи плохие, а в том, что у клиента почти нет инструментов отличить хорошего от плохого до того, как станет слишком поздно.

Хорошая терапия (там, где специалист действительно квалифицирован, честен насчёт границ своей компетенции и способен признать собственную ошибку) по-прежнему одна из немногих форм помощи, где сложный внутренний опыт можно разобрать медленно и всерьёз, с кем-то, кто умеет это делать. Вопрос не в том, идти ли к психологу. Вопрос в том, на каком основании считать, что конкретный человек с этим званием заслуживает доверия, которое ему предстоит получить. Пока в русскоязычном пространстве на этот вопрос нет ответа, кроме личной интуиции и удачи.

Это разговор об ответственности и минимальной технике безопасности там, где их сейчас, по существу, нет.

Источники и данные, использованные при подготовке текста

• Известия: «У 300 тысяч психологов нет нужного образования» (данные выступления Виктора Макарова на СПЧ, июнь 2026)

• «Холод»: «Как психологи вредят клиентам» (расследование о нарушениях границ в психотерапии)

• NADPO: «Законопроект о работе психологов — что изменится, если его примут»

• Этический кодекс психолога РПО

• РБК Тренды: «Инфоцыгане — кто это, признаки и приёмы»

• Левада-центр: «Россияне считают себя верующими, но в церковь не ходят»

• Русская религиозная философия: обзор традиции (Arzamas)

• Эрих Фромм, «Психоанализ и религия» (1950), источник различения авторитарной и гуманистической религиозности, использованного в тексте

• Эрих Фромм, «О пределах и опасностях психологии» (из сборника «Догмат о Христе»), источник тезиса о риске психологии стать инструментом капиталистической экономики

Про усталость и несовпадающие графики давайте разберем.

Тут длинный текст про личную жизнь, борщ и усталость)
Я сейчас живу вдвоем с дочкой и собакой. Мама у меня умерла в апреле. Родственников нет, никого кроме вот дочки и любимого и собаки.

Все на мне и я очень стараюсь, убираюсь, готовлю. Всегда жду любимого человека с вкусным обедом в чистом уютном доме. Я раньше никогда не думала, что буду так беспокоиться о занавесках, покрывалах, посуде и обеде. А теперь вот я одна, мне нужно ребенка кормить и любимого мужчину кормить, готовить полюбила и очень стараюсь.

Еще я работаю, как и все, еще уроки, забота о ребенке. В общем, сил к вечеру мало. Сумки из магазинов тащу я домой, и все делаю тоже я, любимый мужчина много работает.

Кроме того, что умерла мама, еще и ребенок получил серьезную травму этим летом, лечился месяц в больнице и санатории, сейчас все уже в порядке, к счастью. Но я вся выжита, как лимон. И сил нет на любимые занятия и увлечения. И даже не хочется.

Появилась злость, мелочность, мещанство. Никогда я такой не была. И вот любимый мужчина смотрит на меня такую, уставшую после работы, борща ему огромную кастрюлю наварившую, и думает (наверное), что я старая (34 года) и не интересная.

Ведь раньше то я, то выставку организовать, то фотография, то картины, то игрушки валяю, постоянно училась чему-то. Теперь просто некогда и нет сил и желания. Огромное желание отдохнуть.

Так вот, я к тому, что с одной стороны я себя чувствую пустой, никчемной, никому не нужной и старой, и вообще неинтересной. Варит тут борщи и занавески покупает. А другие вот тренируются на велосипеде, рисуют картины и вообще все могут.

С другой я понимаю, что вообще то я мама чудесной дочки, дома всегда все убрано и приготовлено, я начитанный человек, умный и образованный, зачем же себя ругать.

Ведь нельзя оставить ребенка и любимого человека без горячего супа. Продукты для этого супа надо предварительно купить. Еще надо работать, кормить то некому. И вот времени и не остается.

Думала заставить себя бегать-понимаю по факту, что лучше вечером почитаю книгу или поваляю игрушку, но идти бегать..., а утром я бегать не в силах точно....лучше погулять по улицам или по лесам и посозерцать.

Думала вот пойду на тренировки - нет денег и времени.
Любимый человек приходит ко мне в гости не каждый день, хотя встречаемся почти 5 лет и о совместной жизни я молчу, боюсь. Он помогает мне деньгами, но мне очень стыдно и я хочу все вернуть, или хоть что - то вернуть.

Графики наши в течение дня с ним очень не совпадают. Он спит до 11 или 12, я к 9ти на работу. Он с работы в 9 или 10 вечера, я в это время уже готовлюсь идти спать.

Иногда он предлагает поздно вечером покататься на велосипедах, я всегда только за, но после 11 вечера я уже очень хочу спать и завтра на работу, я стала отказываться.

В выходные он спит до 6 вечера, чаще у себя дома, и вот ближе к вечеру, когда он вдруг что то захочет, у нас с дочкой уже прошел весь день.
И получается, что для улучшения отношений, мне бы с ним кататься по ночам, наверное, а я физически не могу. Он приходит - а я никакая просто, очень уставшая, как полутруп. И за что же меня любить тогда?
Постоянно себя пилю и ругаю, а по факту просто хочется упасть и ничего не делать, вообще. С ребенком это не возможно.

Подруга одна близкая есть, но она уезжает осенью заграницу к мужу. Желания с кем-то дружить есть, чувство одиночества жуткое порой. Но... думаешь, а зачем?

И еще есть одна проблема, которая все время всплывает. Осенью я могу поехать на неделю в отпуск. Любимый человек очень хочет, что б мы вместе с ним и нашей общей компанией поехали в горы кататься на велосипедах.

В горы я хочу, кататься я хочу. Но общей компании и одной девушки оттуда я категорически не хочу. Понимаю, что глупо, понимаю, что нельзя так. Но ведь это мой отпуск и мое время.

Я хочу отдохнуть с ним вдвоем. Пусть будут горы, или что угодно на природе или в красивом городе. Просто с этой девушкой я начну комплектовать, переживать, начнутся опять какие-то проблемы и скандалы.

Я его туда спокойно отпускаю с ними всеми одного, без меня. Просто ведь и ему, наверное, будет обидно, если я не поеду и мне, что мы там не вместе.

Ведь совместные приключения и положительные эмоции, и воспоминания потом о поездках очень важны, а тут уже будет его история с этой компанией, но не со мной.

Помогите мне как то прийти в себя, не корить и не пилить себя что ли, собраться с силами.

Ну и еще, он у меня не очень то склонен к активному проявлению ласки и внимания, а мне недостает этого, конечно же. Я не люблю чрезмерного проявления чувств, но хоть иногда то можно...

А тут получается, что он весь в себе. А я сейчас сама вся в себе... из-за моих всех жизненных событий. Ну и вот как то все у нас тухнет...

У меня есть к вам несколько вопросов:

как улучшить отношения с любимым человеком при не совпадающих графиках и моей хронической усталости.

как отдохнуть хоть чуть-чуть и опять захотеть творить.

ЖЖ, ССП

Давайте про зависть разберем, да еще и про родителей заодно.

Начну с фактов: мне 24, маме 46. С 18 лет не живу дома, работаю фрилансером. Снимаем квартиру с молодым человеком.

Мама у меня человек... Хм... Даже не знаю какой, наверное я никогда её не пойму. Пусть её охарактеризует профессия - учитель, и статус матери-одиночки из провинциального городка. Воспитывала она меня с бабушкой, с отцом мама разошлась, когда я была маленькой.

Тёплых отношений между мной и мамой никогда не было, не то что уж поцелуев или объятий. Я всегда была для неё какой-то не такой, ей всегда было за меня стыдно, я всегда ей мешала... "Вот у всех дети как дети, сядут в уголочке и играют тихонько, а ты меня всё время дёргала, ты одна играть не умела, всё с тобой сидеть нужно было, читать, рассказывать, хорошо что бабушка была на пенсии!" - жаловалась она мне взрослой на меня маленькую.

В школьном спектакле мне однажды дали "главную" роль, смысл такой - я говорю несколько фраз и ложусь спать, остальные одноклассники играют мини-сказку, как будто это мой сон, потом я просыпаюсь и зафиналиваю, читая стих с моралью... Мама, побывав на этом спектакле, вечером за ужином смеясь в голос на тему того, какая я лохушка, и какая "замечательная" у меня главная роль - проспать на ступеньках сцены весь спектакль... Позор, мол.

Таких эпизодов из детства много, эти привела просто для описания ситуации. Шесть лет я уже не живу дома, финансово от мамы независима, более того, получаю в 2-4 раза больше, чем она вместе с пенсией, но мама опять мной не довольна - я же не официально работаю, не "на дядю", значит трудовой стаж не идёт и пенсия на будущее не начисляется. То есть в её понимании я практически безработная, а деньги - это так... Их завтра может и не быть. Ни денег, ни стажа, ни пенсии.

Доходит до абсурда: я рассказала маме, что бывшая жена моего молодого человека в 25 лет в третий раз беременна и опять непонятно от кого... Точнее, первый ребёнок от моего парня (её мужа на тот момент), второй нагулян за неделю до развода, и вот теперь третий, хотя она не то что ни с кем не живёт, даже в постоянных отношениях не состоит. И тут моя мама выдаёт "Ну вот, видишь! Значит порядочная девушка, детей любит, и верующая наверное, раз аборт не делает. Да и чего бы ей не рожать? У неё же вон, трудовой стаж идёт, декретные начисляют (она год проработала воспитателем детского сада перед первой беременностью), не то что у тебя." То есть даже такого вот персонажа мама считает лучше меня.

Кстати, когда она узнала, что мой парень платит алименты 9000р, она обалдела. Твой, говорит, отец мне всю жизнь по 800р платил, а тут 9 тыщ! Тоже мне, нашла мужика, который такие деньги на первую семью спускает... Никакие аргументы, что раньше времена были другие и профессия у моего отца низкооплачиваемая, она не воспринимает. Виновата всё равно я - в том, что МОЙ отец копейки отчислял и в том, что я парня такого "лоха" нашла.

Тема семьи и детей для мамы вообще больная. Ей стыдно, что на 25м году жизни я ещё не замужем (она вышла в 18). Как мама говорит, меня просто "пользуют", а замуж не берут. А кому я потом в случае чего "порченная и старая" нужна буду? Мне-то УЖЕ 24, а вокруг вон сколько красивых шестнадцатилетних ходит, выбирай-не хочу! То, что у нас как минимум пока нет своего жилья, и что у меня работа неофициальная (а я мечтаю о своём деле), она аргументами не считает. Давай, мол, устраивайся хоть кассиром за 12 тыщ в месяц, но официально, и рожай! Не то чтобы она настаивает, просто выдаёт такой сценарий как очевидный вариант в ответ на моё "у меня пока нет возможности".

Рассказала маме о своей подруге, которая как и я, раньше не хотела детей, но в 36 лет муж её всё-таки уломал, и как подруга теперь недовольна. Ребёнка она конечно любит, и у малыша конечно всё есть, но, как она говорит "Если это и есть женское счастье, то я наверное не женщина", приоритеты и цели у неё всегда были в сторону карьеры, самообразования и спорта. Мама "поугукала" и выдала "Говорить-то она тебе может что угодно, но по факту у неё всё это есть, а у тебя нет!" То есть, опять меня носом ткнули в то, что я какая-то неправильная. Кстати, соседка-серая мышь с мужем-сварщиком, живущая в квартире своих родителей, тоже в глазах мамы лучше меня, потому что в 25 лет уже замужем и сына родила, порядочная, бельё белоснежное постоянно на улицу вывешивает...

Недавно приехала к маме, а по телевизору шла передача типа "Танцы на льду", и там одна из молодых известных актрис после награды благодарила всех за победу, в частности много тёплых слов говорила родителям через экран, моя мама расстроенным голосом произнесла "Вот как здорово! Как приятно наверное её родителям... От тебя-то такого ждать не приходится!" Я не выдержала, спросила "А ты-то что для этого сделала?!", мама так удивилась... А что, мол, я должна была сделать? Собралась бы после школы и ехала бы в Москву, пробивалась на сцену, кто тебе запрещал-то? То есть опять виновата я.

Сегодня упала последняя капля в чашу терпения, сподвигнувшая меня написать пост. Я участвовала в одном из городских творческих конкурсов, выиграла среди 37ми кандидатов. Приз - айфон. Звоню радостная маме, хвалюсь. Тут стоит сделать ремарку, конкурс с таким же названием существует и во всероссийском масштабе на ТВ, и там приз миллион рублей, просто наш город скопировал этот конкурс в более мелких региональных масштабах. Так вот, только я начала маме говорить про конкурс и победу, она мне "А, знаю, знаю, слышала про такой. Это что же, ты миллион выиграла?". Я начинаю объяснять, что это просто одинаковые названия и суть, а мой выигранный конкурс "нарошинский", но приз за него - хороший телефон. Мама протянула в трубку "Ууууу... Я думала, ты правда приз выиграла, а это ерунда какая-то!". То есть, выиграть у 37ми человек - это ерунда. Ну да, конечно! Можно подумать, что она каждый день миллионы выигрывает...

Вот и всё, сил моих больше нет! Что бы я ни сказала, что бы я ни сделала, всё всегда разносится критикой в пух и прах! Причём одной, блин, фразой! Я для неё вечная лохушка, хотя, положа руку на сердце, мама сама из себя в жизни ничего не представляет ни как личность, ни внешне, ни в карьере, ни в семейной жизни. Однажды, выпив рюмочку, разговорилась с отцом, и он, совершенно неожиданно выдал мне фразу "Дочь, ну так она же тебе завидует, ты не понимаешь? Возрасту завидует твоему." Для меня это было как снег на голову, и я эту информацию даже не восприняла, а вот сейчас начинаю задумываться, может это и правда так?... Ну нельзя же родную дочь просто так постоянно парафинить.

ЖЖ, ССП

Здравствуйте. Мне 16 лет, я перешёл в 10 класс, у нас новый коллектив. Почти сразу мне понравилась одна одноклассница, назовем ее Машей. Она очень открытая, добрая и, в хорошем смысле, «ботан». На одном из уроков она делала презентацию о себе, выбранном ВУЗе и подготовке к экзаменам. Позже я расспросил её об этом, она мне улыбнулась, и мы немного пообщались, но разговор крутился в основном вокруг учёбы.Затем мы с параллельным классом ходили в поход. Я нашёл момент, чтобы побыть с ней наедине и поговорить, но сильно растерялся. В итоге диалог снова свёлся только к теме школы и уроков. Маша мне очень нравится. Это не какая-то бурная подростковая влюбленность — она интересна мне именно как личность, я всерьёз думаю о долгосрочных отношениях в будущем. До этого у меня не было серьезного опыта отношений. Сейчас я очень боюсь создать о себе впечатление парня, которому от неё нужны «просто консультации» по учёбе.Я чувствую неуверенность. Кажется, будто я вообще не могу ей понравиться, буду занимать ее время, может у нее есть уже парень, да и писать ей в соцсетях сейчас как будто бы рано. В голове крутится мысль: неужели в 16 лет действительно невозможно построить крепкие и осознанные отношения? Мне очень хочется плавно перевести наше общение с уроков на более личные темы — узнать, чем она занимается в свободное время, как ей наш новый класс и что ей интересно помимо школы, но я боюсь показаться навязчивым.Буду благодарен практикующим психологам и участникам сообщества за взгляд со стороны, поддержку и советы о том, как экологично преодолеть этот барьер в общении и стоит ли сейчас начинать писать ей в соцсетях. Пост пишу анонимно, так как тема для меня очень уязвимая

via ТГ Антиглянец

Журналистка из The Cut написала манифест на тему, которая уже не первый год мучает всех замужних женщин Америки: у их мужей нет друзей. Точнее, друзья вроде бы были, а потом брак случился — и все. Сплыли.

Сама авторша в привилегированном положении: у ее-то мужа насыщенная мужская жизнь — сауна по понедельникам с приятелем в бочке на заднем дворе, пятничная запись мужского подкаста на YouTube с последующим итальянским рестораном, покерные выезды в Нью-Йорк и Палм-Спрингс.

А вот большинству ее подруг повезло меньше. Автор выводит целую типологию несчастных жен: «жена-крыло», которая нахваливает молчаливого мужа на вечеринках, потому что сам он связать двух слов не может ("Он не общителен, но поверьте, ему все нравится"); «жена-выпихиватель», буквально подталкивающая супруга к группе мужчин, как птица — птенца из гнезда; и «жена-хватит-уже», обычно после десяти лет брака смирившаяся с интровертным мужем и опустившая руки.

Апофеоз — сцена на вечеринке в Беверли-хиллс, где муж одной из героинь безуспешно шутит про облысение и волосы в ушах, а жена демонстративно отваливает. Или другая пара за ужином: жена шипит мужу через стол «иди поговори с другими мальчиками», а тот сидит, уставившись в пустую тарелку. Позже она сама впихивает его в разговор мужчин про коктейли, крича через стол, что уж он-то делает лучший олд-фэшн — и бедняга что-то мямлит про мадлер и биттер, а жена одобрительно кивает.

По опросу 2021 года, у 15% мужчин вообще нет близких друзей (в 1990-м было 3%). Психотерапевтка Джули Менаньо объясняет: мужчины настолько отключены от своих эмоциональных потребностей, что даже не осознают, что им одиноко — это просто выливается в раздражительность или депрессию. Придумали даже термин для того, чем занимаются жены — «mankeeping»: труд по компенсации социальной изоляции мужа.

Отдельные герои хороши сами по себе: Ник-архитектор, которого на футбольном матче публично унизил собственный подросток вопросом «пап, а почему у тебя нет друзей?» — и он честно ответил «потому что я все время с вами». Саймон, независимый консультант из Нью-Джерси, признается, что много времени проводит в разговорах с Клодом (да, буквально ИИ вместо друзей) и сравнивает себя с подростком, которому жена пытается устроить социализацию, а он хочет просто играть в видеоигры. Кейт, жена уолл-стритовского магната с недвижимостью на $50 млн, констатирует сухо: муж лучше заработает еще больше денег, чем заведет друзей — комплексует с юности, что был не самым умным в компании.

Есть и трогательное: муж авторши признается ей, что с друзьями может «раскрыться» и быть тем, кто он есть на самом деле, а не тем, кем должен казаться — и что сейчас главный мужской страх это признаться другому мужчине «мне страшно за свое будущее».

Финал — с горчинкой: авторша вспоминает, как психолог из UCLA когда-то сказал ей, что мужчины первыми вымрут в апокалипсисе, потому что не умеют строить комьюнити. Мрачная перспектива.

Про разводы и жизнь после давайте обсудим. История ниже для наглядности.

Месяц назад я рассталась с мужем. Без скандалов и обвинений в адрес друг друга, открытых обид (внутренние, конечно, есть у обоих). Я просто попросила его съехать, он съехал без лишних разговоров. Прожили мы 10 лет. Любовь прошла, детей нет. Причин для расставания много, но это мало относиться к теме запроса.

Ситуация которую не могу принять следующая:

Вчера поздно вечером я обнаружила что моя машина "не тормозит", поломка тормозной системы. Попросила мужа чтоб приехал с утра и помог разобраться что делать (доливать жидкость, эвакуировать в сервис, не важно, я в этом вообще не разбираюсь).

Муж отказался со словами : недалеко от дома есть автосервис, сходишь туда они дольют жидкости тормозной.

На все мои возражения — типа — как доехать до сервиса без тормозов, а вдруг дело не в жидкости и вообще — просто приедь, пожалуйста, и разберись, ушел со связи.

В чем мука: не могу принять что ему наплевать как я там со сломанной машиной. Он ничего не должен и ничем не обязан, это я все понимаю и сама. Но сейчас сижу и думаю — как это страшно. Десять лет жить вместе и через месяц после этой жизни ты для человека уже никто. Страшно мне это. Получается все фальшь? Или это я не могу вызвать настоящие чувства и мной можно только пользоваться, пока я еще представляю какую- то ценность (которая с возрастом снижается)?

Сразу добавлю несколько вводных, чтоб читателям было легче разобраться. Он в городе, приехать ему не сложно (нигде не работает), дело не в другой женщине, я его ничем не обидела, претензий ко мне нет.

Но мне очень очень страшно. Если бывший близкий так безразличен к моим проблемам, как же жить? За деньги мне помогут, а если не будет денег? меня бросят без помощи?

ЖЖ, соо ССП