Пишу про девяностые в башкирском райцентре. Клуб, кино на плёнке, дорога домой через всё село. Снимаю ремёсла и ремеслю видео. Этимоложу слова. Телеграм — t.me/potuzemski
Тот самый чиллер. Слово модное, а работа холодная.
«Давайте сегодня просто чилить, без лекций и домашек», — предлагают ученики, когда завтра праздник. И если расслабиться и разобраться, это не только «остыть». Это ещё и прохлаждаться.
Чилить от английского chill — холод, стужа. Никакого расслабления в слове нет. Один холод.
А ведь мы то же самое говорим своими словами. Остынь. Охлади пыл. И прохлаждаться — оно же. Хватит прохлаждаться и хватит чилить — это одна фраза, просто сказанная с разных сторон. Чиллер ещё есть, промышленная штука, змеевик в некотором роде, которым охлаждают квас или пиво.
Дропнуть от английского drop, а drop — это капля. Уронить каплю. Так что дропнуть трек — буквально капнуть. И ещё куча значений, что-то вроде кинуть, выкинуть или бросить курс. Поматросил и дропнул.
Кринж от английского cringe — сгибаться, съёживаться. То есть кринж вообще не про стыд, он про тело. Скорчило. Передёрнуло. Меня скрючило — вот вам кринж по-нашему. Раньше это были изменения физические, а теперь душевные.
А самое интересное, что слова эти уже наши. Корень английский, всё остальное русское. Кринжово, кринжулька, давай почилим, задропил. Приставку прилепили, окончание приделали — и пошло оно склоняться да спрягаться как миленькое, по нашим правилам, а не по английским.
Вот он, чил. Капли на трубке, и больше ничего.
Ну и скуф, куда без него. Слово наше: пошло от фамилии Скуфьина, модератора с одного форума, которого затравили и забыли, а фамилия осталась.
А фамилия — от скуфьи. Это шапочка, круглая ермолка, потом остроконечная шапка духовенства. Полез я смотреть, как она выглядит, — и таки да, где-то я такое видел. Ровно такие носили саки, восточные скифы, которых персы так и звали — саки в остроконечных шапках. И у диснеевских гномов такие же!
Родства тут никакого, одно созвучие. Но уж больно картинка сошлась, оставлю ради кринжа)
Тот самый доллар-приманка. Лежит несогнутый, как положено
Любить деньги у меня как-то не получилось.
В моё время они были маленькие и голубые такие, сто рублей. И стоили соответственно — копеек десять, если на нынешние. Ими даже, извините меня, вытирать было невозможно.
Пошёл я в школу, а там собирали на шторы. Тогда это было обычное дело.
И вот иду я с этими жалкими крохами и мну их в кулаке. В комок!
Такой у меня был акт презрительной ненависти к голубым творениям. Потом, конечно, расправил и отдал учительнице. А может, и не расправил, вроде даже стыдно было.
А отношение помню до сих пор.
Хотя все тренинги говорят — деньги надо любить. Ну что ж, теперь я их люблю. Кошелёк вон заказал кожаный. Лонгер — это длинный такой, под всю купюру, чтобы она даже не сгибалась. Пусть моим денюшкам будет комфортно.
А ещё лежит в нём доллар. Как приманка. Подарили мне его очень давно, тогда доллар был по тридцать. Сейчас почти девяносто. Стало быть, за пятнадцать лет мой актив вырос втрое. Или мы обеднели втрое, это смотря как смотреть)
Доллар и пятирублёвая бумажка. Одну ещё принимают, другую уже не помнят
А теперь про деда.
Он был умелец. В село они перебрались во время войны. С фронта пришёл раненый, инвалидом. Взяли его на элеватор, а по инвалидности перевёлся оттуда в пожарные.
Работал он с алюминиевой проволокой. С той самой, которая на столбах.
Её тогда валялось чуть ли не бухтами. Электрики меняли провода — старые замыкало и обрывало, дело обычное, — а снятое просто бросали там же. Цветмет ведь тогда частнику был вроде и ни к чему, никто им не занимался.
И вот из этой проволоки он сделал сито-ковш для чак-чака. Вещь в доме необходимая, вылавливать набухшие лакомства из кипящего масла.
А сепараторы чинил, которые ручные и для молока, ну знаете, крутишь ручку, а там сливки сюда, обрат туда. Там ведь шестерёнки. Отливал он болванку из бронзы, центровал её на токарном станке, а косые зубья выпиливал сам. Токари такого не делали.
Бронза точится плохо. Да и мало выточить, надо ведь, чтобы оно потом крутилось и работало.
Жесть брал на свалке. Старые вёдра без дна. Прожжёшь такую жестянку — она как новая, а если потом в масло, делается чёрная.
Из неё кувшины, чумеч, формы для хлеба. И много чего, чего сейчас уже и не перечислишь.А ковшики с длинной ручкой делал уже и отец. Целиком из алюминия, и ручка толстая, тоже алюминиевая. Дед потом делал другие, попрочнее.
Школьнику ведь тоже занятие. Отец тогда, наверное, в первом классе был, это начало шестидесятых.
Мастеровые были люди, понятное дело.
Так вот, пошла бабушка на базар.
Продавать то, что дед налепил.
А там её арестовали милиционеры.
Тогда ведь спекуляция преследовалась. Считалось — нетрудовой доход.
Это как это? Разве не надо труда, чтобы всё это сделать? А стоять и продавать — это, по-вашему, не труд?
А деда позвали в участок. Там он и открестился. Фронтовик, инвалид войны. Тем и отбился.
Кто донёс, не знаю. Может, и не доносил никто, может, просто ходили по рынку да проверяли. Но выходит, что какое-то время продавать всё-таки получалось.
А страх остался. У бабушки, у деда. И может быть, у меня тоже.
Я вот сейчас думаю. Я ту сотню в кулаке давил, потому что она уже ничего не стоила. А бабушку за такие же деньги вели с базара, потому что она их заработала не так.
А у вас в семье кто-то такой был — который из ничего вещь мог сделать?
Сидела бабушка над белым эмалированным подносом и перебирала рис. Клеёнка, поднос, горка крупы. Потом так же сидела мама. Ищут мусор, а вообще-то камни.
Вы помните такую кашу? Я называю её заминированной.
Ешь себе, ничего не подозреваешь — и бах по зубам! А выплюнуть некуда. И начинаешь языком искать поганца. И таки да находишь. Достаёшь — камушек ровно с зерно, прям один в один.
А дальше жуёшь уже как сапёр: тихо-тихо, чтобы не подорваться ещё раз. Помните же.
Где-то здесь камень ровно с зерно. Удачи.
Теперь таких круп нет. Не то что реже стали — нет как класса. Вот вроде мелочь, о которой и не вспомнишь; а прогресс ушёл так далеко, что мы её и не заметили. Может, потому что зубы стали дороже крупы.
Клубов у нас было два, и оба сгорели. На месте того, что стоял в центре, теперь мечеть. А рядом с мечетью построили новый районный дом культуры.
Село — райцентр в Башкирии, разрезанный железной дорогой. Конец девяностых.
Вот это был дом так дом. Культуры!
А мы всё равно говорили — клуб. Айда в клуб, и всем понятно куда.
Большой, просторный, буквой П. Ничего похожего у нас до него не стояло, и сравнивать было не с чем. Мы-то помнили приземистый деревянный клуб с печами. А тут совсем другая порода здания.
Клуб буквой П. До него ничего похожего у нас не стояло.
Зал. Кинотеатр с отдельным ходом, чтобы на сеанс не идти через всё здание. Фойе с колоннами — квадратными, это же современное здание, круглые тут не полагались. Кафе отдельно тоже на первом этаже, но справа.
На первом этаже, после кинотеатра, спорткомплекс. Залы и тренажёрки. А на втором сразу всё остальное. Библиотека. ЗАГС. Музыка с пением. Рисование. И музей.
Отдать ребёнка на рисование, взять книгу и сходить в кино можно было в одном месте. МФЦ того времени. В городе таким никого не удивишь. А у нас это звучало будто из другой жизни.
Кафе, правда, закрылось почти сразу. Место-то культурное, не проходное. Культурно выпивать никто не умел)
Спорткомплекс же был с другого входа и жил своей отдельной жизнью.
В фойе, там где колонны, и была дискотека. По вечерам, до одиннадцати.
Помню я её уже под конец девяностых, начало двухтысячных. Мы тогда уже учились в городе, приезжали на выходные потусить.
За билеты, признаюсь, не платили. Просачивались напором, толпой, как-то оно само получалось. А не выходило — приходили под конец. Там уже никто ничего не проверяет.
Крутил диджей кассеты. Дисков тогда ещё не было, а винила и подавно — вещь дорогая, не для нашего села. Играло всё, что было модно. Много зарубежного, тот же Доктор Албан. Иванушки. Дискотека Авария.
Ходили мы, честно говоря, не танцевать. Ходили поглазеть.
Танцевать парню было такое себе. Зашквар, как сейчас бы сказали. Стоишь у стены, смотришь по сторонам и не знай чего пришёл. А выйти и задвигаться нет.
Не сказать что никто не танцевал, это наверное были самые смелые люди. Ну видимо комплексы такие. После города я нет-нет да и пускался в пляс, так было ближе к девушкам.
А медляк — совсем другое дело. Медляк ведь был единственной возможностью: прикоснуться к противоположному полу, понять вибрации, почувствовать на тонком уровне — твоя или не твоя. Или как это называется. Три минуты, а узнаёшь больше, чем за весь вечер у стены.
Медляк был, кажется, «Как упоительны в России вечера». Хотя тут я не поручусь. Не танцевать же мы туда ходили.
Но выпросить его надо было ещё у диджея. И просили обычно те, у кого пара уже есть. Им-то что, им есть с кем выходить.
Хотя можно было и подойти. Пригласить. Если осмелишься.
Обычно соглашались, вот что интересно. Могли, конечно, и по рогам надавать, если девушка чья-то. Но такие сами и отказывали, так что до рогов доходило редко.
А были ещё такие, которые говорят глазами. Ничего не сказано, а всё понятно. Возьми меня с собой, покружи меня.
Знакомились обычно компанией. Ты со своей стороны, она со своей. Хотя компания — это громко сказано. Компания это ты и, может быть, ещё твой друган. Просто одному подходить было не очень.
А потом уже проще. Подходишь к знакомым, стоите, общаетесь, и по привычке провожаешь ту же самую. Чтобы новых не искать.
В одиннадцать всё заканчивалось. Детское время, все дела.
Хотя дело было не в детском времени. Дискотека-то районная, порядок такой же. Одиннадцать — и всё, расходимся.
Раз в год делали исключение. На новогоднюю ночь ставили дискотеку восьмидесятых, и она шла до часу, а то и до двух-трёх.
И вот главное начиналось уже не в зале. Все выходили на площадку перед входом и стояли там. Кто с кем, кто ещё ни с кем. Надо было успеть — найти ту, которая понравилась, и вызваться проводить.
Та самая площадка перед входом. Тут и решалось, кто кого провожает.
Тут придётся сказать про линию.
Село у нас разрезано железной дорогой, и вышло две стороны. Каждая звала залинией другую. Я-то рос и всегда знал, что залиния — это там, на другой стороне. А потом с удивлением узнал, что залиния это мы. Их сторона больше, там центр, почта и банк; и все всё равно переходят пути и идут туда. Стало быть, за линией это мы. Логика железная, а я был категорически не согласен.
Важно тут другое. В девяностые залинские с залинскими дрались. И каждый был уверен, что залиния — это те.
А в наше время уже не дрались. Те встречались с этими, мы с теми. И кто кого тут назвал залинией — уже не разберёшь.
Помирились ведь не потому, что кто-то с кем-то договорился. Просто времена пошли другие.
За вечер линию переходишь два раза. Туда в клуб, а обратно уже один.
Часто возвращался через старый переезд, недействующий. Там темно по-настоящему и дорог никаких. А сами пути проходишь без хлопот. Переезд этот на отшибе, вагоны на путях не стоят, иди себе.
Село в девяностые ещё и разрослось. Появился новый микрорайон, и звали его Верхний.
Стоял он дальше от центра. И от нас дальше тоже, само собой. Дорог там долго не было, воды тоже — район-то новый. Люди въезжали в дома раньше, чем к домам подводили хоть что-нибудь.
Дороги туда было минут сорок. Только до самого Верхнего я доходил редко — там эти сорок превращались в час.
Мои сорок — это ещё не Верхний. Это то, что перед ним.
Освещение по дороге было. Местами. А с другой стороны темнота ведь друг молодёжи, так что местами оно и лучше.
Зимой всё прекрасно. Снег, мороз, идёшь и идёшь.
А вот в распутицу другое дело. Ночь, грязь, и ты такой в своих ещё летних ботиночках. И вот выбираешь — по луже или, что хуже, по грязи.
Село у нас с частными домовладениями, так что провожал до калитки. Один поцелуйчик — и идёшь домой уже довольный.
Приходишь — все спят. Разуваешься тихо, ложишься тихо. И спишь потом почти до обеда.
А клуб стоит до сих пор. Работает. Он же новый и большой, взамен деревянного и старого.
Клуб целиком. Тот самый, буквой П.
Зал концертный на месте, концерты идут — и свои, и приезжие. Люди ходят.
А дискотек нет. Время другое. Гаджеты, ночные заведения, где у каждого свой вайб и своя дискотека для своих же гостей, хоть до утра.
Наша была для всех и кончалась в одиннадцать.
Замечательное было время. Я вот сейчас думаю — и как их отпускали? Девчонок этих. Сидеть с тобой до ночи, а потом ещё смотреть, как ты уходишь через всё село.
Пришёл вчера комментарий под прошлым постом. Длиннее, чем иной мой пост и от того ещё ценнее.
Комментарий @RobotsArm. Мой ответ снизу — больше и добавить было нечего.
Человек из-под Казани, у нас Башкирия. А кино ехало одинаково.
И вот тут придётся признаться. Кинг Конга я не видел.
Почему — не знаю до сих пор. То ли родители не взяли, то ли сами не пошли, то ли мелкий ещё был. Прошло мимо, и всё.
Зато я его обсуждал, точнее слушал тех кто обсуждал. На переменах только про него и говорили. Кто видел — пересказывал, кто не видел — слушал и удивлялся, будто тоже был. Я тоже.
А пересказывали подробно. Как он лез, как его били, как он падал. Что он умер — это была главная новость недели. А потом кто-то принёс, что его выкатили живым, и обезьяну будто отменили обратно.
Так что фильм я знаю хорошо. Просто не видел ни кадра.
А в комментарии есть оговорка, ради которой я всё это и пишу. Что был это натуральный кинематографический оргазм. Правда, тогда мы такого слова не знали.
Вот оно. Чувство пришло раньше слова.
Стоит пацан на перемене, слушает про обезьяну, которой в глаза не видел, — и бах, накрыло!
Село — райцентр в Башкирии, разрезанный железной дорогой пополам. Девяностые.
Тот клуб, что в центре, звался районным домом культуры. Там тоже крутили кино. Сгорел он первым. Теперь на его месте мечеть.
Наш клуб стоял в залинии, на моей стороне. Хотя с этой залинией всё не так просто. Я-то рос и всегда знал — залиния это там, на другой стороне. А потом с удивлением узнал, что залиния это мы. Их сторона больше, там центр. И все всё равно переходят линию и идут в центр. Стало быть, за линией это мы. Логика железная, а я был категорически не согласен. Ну да что уж. Теперь так вроде и не говорят.
Раньше две стороны и дрались между собой. В наше время уже меньше. Мы ходили к их девчонкам, они к нашим. Линия линией, а дело молодое.
Тот самый клуб. Деревянный, приземистый, с печами в стене до потолка.
Чтобы попасть в клуб, никуда переходить и не надо. Он и был наш, залинейский. Зимой дорога до него — целое дело. Темнеет к пяти, снег скрипит, а ты идёшь на кино. И от одного этого хода до сеанса уже полдела праздника.
Он тоже сгорел, но позже. Потому его я помню лучше. Деревянный, приземистый, с двумя голландками — полукруглые печи в стене до самого потолка. Такие же как во дворцах, я потом на картинках видел. Топили дровами. И перед сеансом в зале держался этот запах, тёплого дерева и немного дыма.
Зал был один, а перед ним зал поуже, с кассой. Там толклись, снимали шапки, отряхивали валенки. В кинозале сиденья фанерные, откидные. Складывались с таким шумом, что опоздавшего слышал весь ряд.
Публика была своя, сельская. В темноте комментировали вслух, не стесняясь. Кто-то подсказывал герою, кто-то ругал злодея как живого. И это не мешало, а наоборот. Кино в клубе смотрели не молча. Смотрели вместе.
Про то, какое привезут, узнавали заранее. Кто-то видел афишу, кто-то слышал у кассы. И новость эта расходилась по залинии быстрее любой другой. Кино везут — уже событие.
Позвал меня в кино Руслан, сосед и одноклассник. Мама его дала нам три рубля. Билет стоил рубль, кажется. А может и сто, кто их теперь вспомнит. Деньги тогда менялись быстрее, чем мы успевали к ним привыкнуть.
Ходили на «Стрельца неприкаянного». Кино как раз про это — про девяностые, про молодую Россию и новые деньги. Главный герой получает дачу и чемодан советских денег в придачу. И не рад он ни тому, ни другому. Деньги-то уже не те. Пока не находит в этой самой даче портал в прошлое. Вот тут рубли и пригодились. Жил он там миллионером, скупал золото и бриллианты. Так и попался — тамошние милиционеры заподозрили неладное.
Сидим мы с тремя рублями и смотрим кино про чемодан денег, которые никому не нужны. И как-то тогда это не казалось смешным. Кругом было ровно то же самое.
Позже я его пересмотрел, уже отрезками, по телевизору. После нынешних спецэффектов он, конечно, не так сверкал. Ну да я и сам с тех пор не так сверкаю)
Был ещё Бельмондо с «Профессионалом». На большом экране он произвёл на меня сильное впечатление. Его ведь убивают в конце, перед вертолётом, под ту самую музыку. Я и не знал тогда, что так бывает. Чтобы главный герой — и погиб. Мы про этот конец потом ещё долго говорили.
А ещё «Чернокнижник». Досмотреть я его не смог. Ужас ужасом. Показывали его тогда уже бесплатно, но я осилил только начало
Кино для нас было окном к чему-то невероятному. За путями, за нашим селом — целый мир, про который иначе и не узнать. Париж с Бельмондо, Америка со Шварценеггером, Индия с плясками. Всё это приезжало к нам в жестяных коробках с плёнкой. Покрутят неделю и увозят обратно. А ты потом ходишь и думаешь про тот мир.
Все фильмы были плёночные. Это такие, с царапинами и полосками, которые бегут по кадру. Иногда плёнка рвалась. Тогда зал садился в темноте и ждал, кто-то топал ногами, кто-то свистел. А потом снова свет из окошка под потолком, и все довольны. И что интересно — когда уже погрузился в сюжет, этих царапин вообще не замечаешь. Вот бы и в остальном так.
Свет шёл из окошка под потолком, сзади. Там сидел механик и крутил плёнку. Иногда луч упирался в дым от голландок, и в нём плясали пылинки. Мы нет-нет да и оборачивались на этот луч. В нём было своё кино.
Индийское кино смотрели с мамой и папой. Ходили целыми семьями, это было отдельное дело. Я негодовал от песен с плясками. Только-только герой соберётся драться, и опять запел. «Кишан и Канхайя». А ещё Митхун Чакраборти, тоже оттуда. Флешбек. Родителям заходило, а я отмучивался ради общего похода. Каждому своё кино.
А ходили-то не всегда ради фильма. Порой ради самого клуба. Тепло, свет, полный зал знакомых лиц. Кино могло быть любое. Важно, что все вместе и не по домам. Этого потом и не хватало сильнее всего. Не фильмов, а что сходить некуда.
Потом фильмы перестали привозить. Сеансы всё реже, зал всё пустее. И как-то незаметно кинопрокат загнулся окончательно. Никто и не объявлял. Просто перестали, и всё.
А перед этим был ещё «Терминатор», первый. Тогда ещё никто не знал, что их будет то ли пять, то ли десять. Очередь стояла неимоверная, до самой улицы. Терминатора ведь только отрывками по телевизору показывали, а тут обещали целиком. Пошли мы с братом. Он-то уже всё видел в городских видеосалонах, а мне в новинку. Мест понятное дело не было. Все хотели хоть глазком увидеть Шварценеггера.
Мы тоже увидели. Заходим в зал, а на большом экране, прямо в середине, стоит телевизор на ножках. Обычный, домашний. И там Терминатор. Весь зал смотрит кино на телевизоре, поставленном на сцену. И смотрит серьёзно, будто так и надо. Экран за телевизором большой, белый, пустой. А мы всё равно довольны. Приехал Шварценеггер в залинию, пусть и в телевизоре.
Это даже пиратством не было. Тогда пираты были только корабельные. Кассет в село ещё не завезли, а плёнку уже не тянули. Вот ровно между. Райцентр ведь всегда ловит время с запозданием.
Брат рассказывал про городские видеосалоны. Тесная комната, телевизор, кассеты. Плати и смотри что хочешь, хоть весь день. У нас такого не было и близко. Мы ещё ходили в клуб, как ходили отцы. А город уже сидел по видеосалонам. Тот же район, а будто разные времена. Город уже с кассетами, а мы с телевизором на сцене.
И никто не возмущался. Пришли на Шварценеггера — вот вам Шварценеггер. Какая разница, с плёнки он или с ножек.
Последний фильм всё-таки был плёночный. Какой уже не вспомню. Но точно с царапинами.
Клуб потом сгорел, как и тот, в центре. На центральном теперь мечеть. А на нашем месте, в залинии, теперь дом Руслана. Точнее, его родителей. Место, где был свет из окошка под потолком.
От слова мешок. Действительно это мешок для денег, чаще кожаный, ведь кожа прочный материал. Отсюда мошонка, тоже кожаный мешок для мужских только желёз половых разумеется.
Деньги ведь были не всегда бумажными, даже так, бумажные это совсем не деньги. За последние тысячу лет эти бумаги только и знают обесцениваться каждый год. Другое дело, реальной металл, золото или хотя бы серебро - золото для бедных. Для них, а позже для монет, тоже драгметных, как раз и нужен мешок.
Мошенник - человек который в старину занимался изготовлением этой самой мошны. Видимо на одних мошнах далеко не разбогатеешь, потому такая профессия перестроилась на мошенников - которые эти самые мошны уже срезали или каким ещё мне неведомым образом избавляли своих клиентов.
Мешок же от слова мешать, это где всё намешено. Если бы это был сундук, куда можно сложить вещи по порядку, то в мешке ведь ничего не найдёшь. Пока ищешь, всё перемешается, мешок же.
