user11200678

Итальянский поэт и учёный Франческо Петрарка пережил самую смертоносную пандемию в истории, Чёрную смерть XIV века, от которой в Евразии и Северной Африке погибло до 200 миллионов человек. Опыт Петрарки - жившего в это страшное время - запечатлен в его письмах и сочинениях, где он описывал, чтил память и оплакивал своих многочисленных близких, которые ушли из жизни. Этот опыт остается бесценным и многому может научить нас сегодня.

История итальянского поэта XIV века Франческо Петрарки, прожившего бок о бок с чумой двадцать пять лет, заставляет по-новому взглянуть на то, что человечество пережило совсем недавно.

В 1374 году, в последний год своей жизни, Петрарка заметил, что его общество живет с «этой чумой, не имеющей себе равных за все столетия», уже более четверти века. Он пережил друзей, родственников, покровителей. И всё это время он писал — письма, стихи, диалоги — документируя не просто факты болезни, но то, как она меняла людей изнутри.

«1348 год оставил нас одних и беспомощных», — писал Петрарка после первой волны. Смерть приходила внезапно. Друг, пришедший к нему на ужин, умер к утру. Поэт пытался представить, как будущие поколения поймут ужас жизни в «городе, полном похорон» и пустых домов. Теперь, спустя пять лет после локдаунов, этот вопрос звучит пронзительно актуально: действительно ли мы понимаем, что пережили?

Больше всего Петрарка страдал от потери связей. Он компенсировал отсутствие друзей, сочиняя им письма — живым и мёртвым. «Избавь меня от этих страхов как можно скорее письмом от тебя», — умолял он друга в сентябре 1348 года, не зная, жив ли тот. В эпоху Zoom и мессенджеров легко забыть, что переписка всегда была технологией преодоления дистанции. Но что останется от видеозвонков и чатов? Петрарка оставил потомкам свои письма, создав уникальный документ эпохи.

Примерно в 1351 году он начал записывать воспоминания о погибших на страницах своего экземпляра Вергилия. О смерти возлюбленной Лауры он написал: «Я решил записать горькую память об этой мучительной утрате с некоторой горькой сладостью». Он не хотел забыть боль — она обостряла осознание ценности жизни и времени.

Когда чума вернулась второй волной в 1359–1363 годах, Петрарка яростно критиковал шарлатанов. Астрологи продавали предсказания о конце пандемии «иссохшим умам и жаждущим ушам». Звучит знакомо? За последние годы мир видел немало лжепророков, обещавших чудодейственные лекарства и точные даты окончания кризиса.

Врачей Петрарка уважал, но трезво замечал: «Когда я вижу, как молодые и здоровые врачи повсюду болеют и умирают, на что можно надеяться другим?» Его брат Герардо стал настоящим героем — единственным выжившим из тридцати пяти монахов монастыря, оставшимся ухаживать за больными. Сегодня таких людей называют медработниками первой линии.

Друзья умоляли Петрарку бежать из охваченных чумой городов, но он упрямо отказывался: «Очень часто случается, что бегство от смерти — это бегство к смерти». К 1371 году, когда пришла очередная волна, он нашёл тихое место в горном городке Аркуа и категорически отказался его покидать, несмотря на все призывы эвакуироваться.

В диалоге 1366 года Петрарка с мрачным юмором заметил, что страх перед чумой — это просто страх смерти, а умереть в хорошей компании во время пандемии лучше, чем в одиночестве. Он научился жить с болезнью, не обещая себе, что всё быстро наладится.

Петрарка умер в 1374 году не от чумы, а от старости. Его главное наследие — не рецепт победы над болезнью, а урок достоинства перед лицом неопределённости. Он творчески и вдумчиво документировал опыт, не давая ложных надежд, но и не впадая в отчаяние.

В XVII веке существование единорогов было не детской фантазией, а серьёзным вопросом, от которого зависели научные репутации и целая фармацевтическая индустрия. Порошок из «рога единорога» продавался в аптеках по баснословным ценам как панацея от ядов, лихорадки и старческих болей. Знать заказывала себе посуду из рога, чтобы не быть отравленной за обедом.

Проблема была в том, что никто толком не знал, откуда эти рога берутся. Торговцы привозили витые бивни через Скандинавию, и лишь немногие специалисты могли отличить настоящий «рог единорога» от слоновой кости — по более тонким волокнам и большему весу. Измельчённый в порошок, он мог быть чем угодно.

Когда европейские исследователи начали осваивать Арктику в XVI веке, выяснилась неудобная правда: «рога единорогов» оказались бивнями нарвалов — странных рыб с копьём на голове, о которых европейская наука ничего не знала. В 1636 году датский антиквар Оле Ворм систематически сравнил скелеты нарвалов с витыми бивнями, продававшимися как единорожьи рога, и доказал: это одно и то же. Рога были просто торчащими зубами морских животных.

Это создало кризис. Что тогда описывали античные авторы? Существуют ли вообще земные единороги? И главное — работает ли лекарство?

Датский врач Томас Бартолин нашёл изящное решение. В 1645 году он опубликовал трактат «Новые наблюдения о единороге», где предложил радикальную идею: настоящие единороги — это водные существа с севера, а не наземные антилопы из восточных пустынь. Нарвал был переименован в «гренландского единорога».

Бартолин проделал гигантскую работу. Он разобрал всех известных рогатых существ — от носорогов до жуков-носорогов, от птиц-носорогов до рогатых гадюк. Он даже включил в анализ Рог из Галлехуса — золотое изделие V века, найденное в Дании. Но главное, он привлёк совершенно новые источники. Вместо греческих и римских текстов о земных единорогах Бартолин процитировал древнескандинавское «Королевское зерцало» 1250 года — учебник для норвежского принца. Мол, норманны всегда знали о природе этих рогов и их силе.

Затем Бартолин провёл серию экспериментов, пытаясь подтвердить целебные свойства рога. Он даже утверждал, что остановил эпидемию лихорадки в Копенгагене с помощью втираний из единорожьего рога.

Это была гениальная маркетинговая операция. Бартолин защитил ценность лекарства, которое мог продолжать прописывать пациентам за большие деньги. Одновременно он защитил прибыльную скандинавскую торговлю нарвальими бивнями — важную статью датской экономики.

Трюк сработал почти на столетие. Только в начале XVIII века аптекари разочаровались в порошке: более надёжные эксперименты показали, что он бесполезен против болезней и ядов. В 1735 году Карл Линней в своей «Системе природы» окончательно отверг «гренландского единорога» (хотя научное название нарвала так и осталось Unicornu groenlandicus).

Было время, когда единороги существовали и в море, и на суше — пока медицинская магия их рогов не развеялась, и они не отступили в мир чистой сказки.

В «Отелло» с первых сцен создается впечатление, что главный герой — выдающийся военачальник. Венецианский сенат срочно вызывает его для защиты Кипра от турецкой угрозы, Дож обращается к нему как к «доблестному Отелло» ("Valiant Othello"). Звучит неплохо, но если присмотреться внимательнее к тексту пьесы, возникает странное ощущение: а где, собственно, доказательства военного таланта? Никто не упоминает ни одной его победы, ни одного блестящего сражения, ни одного примера стратегического мастерства.

Если мы попробуем найти в пьесе хоть одно конкретное описание битвы, которую выиграл Отелло. Хоть один пример его тактического таланта. Хоть одну победу. Что мы обнаружим? Практически, ничего. Ничего, кроме слов. Сам Отелло рассказывает Дездемоне красивые истории о «волнующих происшествиях на море и на суше», о побегах от смерти, о плене и рабстве. Более похоже на биографию авантюриста, а не полководца. Даже в плену он был у пиратов, а не у вражеской армии. В своих рассказах он упоминает «людей, чьи головы растут ниже плеч» — типичная небылица путешественника той эпохи. Если Отелло врет об антропофагах, почему мы должны верить остальным его историям?

А знаменитая фраза "She loved me for the dangers I had passed, and I loved her that she did pity them" — «она меня полюбила за перенесенные опасности, а я ее за сострадание к ним» — разве не странное основание для брака? Юная Дездемона влюбилась не в человека, а в его рассказы об экзотических приключениях.

Более того, единственная военная операция, которая есть в пьесе, вообще не требует от Отелло никаких действий. Турецкий флот, который должен был атаковать Кипр, и навстречу которому выдвигается Отелло, разбивается бурей, и в полном составе идёт на дно. «Наши войны закончены», — радостно сообщают в начале второго акта. Природа услужливо всё сделала за него.

Самая сильная похвала в адрес Отелло как командира исходит от Монтано, который действительно служил под его командованием: "For I have served him, and the man commands like a full soldier" — «Ибо я служил под его началом, и этот человек командует как настоящий солдат». Но это может означать, что при Отелло был порядок в части, жалование солдатам платилось вовремя и они были всем обеспечены.

Зато мы прекрасно видим, как он "справляется" с ролью губернатора Кипра. В первую же ночь его собственный назначенец, лейтенант Кассио, устраивает пьяную драку, чуть не убив прежнего начальника — Монтано. Отелло ничего не знает о происходящем, и не контролирует ситуацию. А когда приходит на шум, не понимает, что это интрига Яго, хотя мог бы и заподозрить неладное. Хороший командир должен бы чувствовать своих людей, понимать, кто чего стоит, видеть закулисные игры и вычислять предателей. Разве нет? Отелло не видит ничего.

Яго сам говорит об Отелло с убийственной точностью: «Мавр свободной и открытой натуры, который считает людей честными, если они только кажутся таковыми, и будет так же нежно водим за нос, как осёл». Это характеристика не военачальника, а простака.

А знаменитое военное хладнокровие, о котором так много говорят? Где оно? Тот же Яго с иронией вспоминает, что Отелло не потерял самообладания, когда пушечное ядро — "from his very arm puffed his own brother" — «у него под боком разнесло в куски его родного брата». Но отсутствие эмпатии к смерти близкого человека — это скорее психопатия, чем профессионализм. В личной жизни от этого хладнокровия не остается и следа. Отелло падает в эпилептический припадок от ревности (причем Яго говорит, что это уже второй припадок за день), публично бьет жену перед венецианским посланником, кричит о том, что изрубит ее на куски.

Обратите внимание на слова венецианского посланника, аристократа Лодовико о репутации Отелло: он называет его «достаточным во всех отношениях». Не великим, не блестящим, а достаточным, то есть годным к службе. Это очень посредственная похвала. А когда Лодовико видит, как Отелло ведет себя на Кипре, он не может поверить, что это тот же человек, которого он видел ранее в сенате.

Вернемся к Отелло. Он требует от Яго «видимых доказательств» измены Дездемоны — «give me the ocular proof» — и прямо угрожает ему в случае, если тот не сможет этого сделать: «Thou hadst been better have been born a dog / Than answer my waked wrath» — «Лучше бы тебе родиться собакой, чем познать мой пробудившийся гнев».

Однако он принимает в качестве таких доказательств совершенно дурацкий пересказ Яго будто бы подслушанного им сна Кассио, и историю с платком.

Настоящий военачальник должен уметь анализировать разведданные, проверять информацию, допрашивать свидетелей. Отелло не делает ничего из этого. Он не спрашивает Кассио ни о чем, он не требует никаких объяснений у Дездемоны, и она до самого конца ничего не понимает. Он не ищет реальных свидетелей, но слепо верит Яго на слово.

Так был ли Отелло великим полководцем?

У венецианского сената были вполне прагматичные причины назначить именно его на Кипр. Во-первых, основной военачальник Марк Люциус уехал во Флоренцию — и некого больше послать на такое задание. Во-вторых, это решит щекотливую ситуацию с сенатором Брабанцио: раз тесть и зять ссорятся, лучше отправить одного из них подальше от другого. Отелло к тому же лоялен, он не венецианец (а значит, не замешан в местных политических интригах) — идеальный вариант для временного назначения губернатором.

Сам Отелло говорит о себе: "Rude am I in my speech, and little blessed with the soft phrase of peace" — «Груб я в своей речи и мало благословлен мягкими фразами мира». Но это явная ложь или манипуляция, потому что его речь в той же сцене изысканна и поэтична. Возможно, эта ложная скромность — способ показать сенату, что он не будет с ними спорить?

Даже отец Дездемоны, Брабанцио, видя происходящее, ясно формулирует истинное положение дел так: «If such actions may have passage free, / Bond-slaves and pagans shall our statesmen be» — «Если таким действиям будет дан свободный ход, рабы и язычники станут нашими правителями». В его восприятии назначение Отелло — не признание таланта или военных заслуг, а опасный прецедент, означающий понижение уровня общественных стандартов.

В конце концов, Шекспир показывает нам человека, чья изначальная репутация построена на его же словах, а не на делах. Изначально Отелло предстает очень внушительной фигурой. Но когда дело доходит до настоящего испытания, он проваливается. Он не может отличить правду от лжи, не контролирует эмоции, не способен мыслить рационально в стрессовой ситуации. И это заставляет задуматься: так был ли он когда-нибудь тем великим военным командиром, каким его до сих пор по-умолчанию считают?

Единственное известное изображение Роберта Грина — это гравюра из книги 1598 года, напечатанной через шесть лет после его смерти. Драматург изображен в наброшенном на голову и плечи погребальном саване, и сгорбившимся над рукописью. Он словно пытается успеть написать как можно больше перед неизбежным концом. Это довольно точный образ писателя, сочиняющего перед смертью исповедь о своих  грехах — пьянстве, скандальных памфлетах и литераторстве ради денег.

Грин умер в тридцать четыре года, оставив после себя двадцать пять прозаических работ и несколько пьес. За свою короткую жизнь он успел стать первым профессиональным писателем в елизаветинской Англии — человеком, чей скандальный образ жизни служил непрерывной рекламой для продажи его памфлетов.

Получив степень магистра в Кембридже, Грин входил в круг так называемых "университетских умов" — образованных драматургов вроде Кристофера Марло, Томаса Кида и Джона Лили. Но в отличие от коллег, которые все еще искали респектабельного аристократического покровительства и побаивались "клейма печати", Грин выбрал независимость, и штамповал книги с поразительной скоростью. Доктор Сэмюэл Джонсон (Samuel Johnson, 1709-1784) — знаменитый английский литературный критик, поэт, эссеист и лексикограф, — говорил, что только идиот пишет не ради денег. Если так, то Роберт Грин был очень разумным человеком, даже если его образ жизни был порой менее комфортный, чем ему хотелось бы.

Тем не менее, Грин — образованный кембриджский выпускник, который пьет в тавернах, резко отзывается о коллегах в печати и живет "с пера" — идеальный пример богемного образа жизни задолго до официального изобретения богемности французом Анри Мюрже в его романе 1851 года, широко прославленного оперой Пуччини. Богемность от французских символистов до битников всегда предполагала определенную элитарность — отделение от буржуазного общества, своего рода игру в дауншифтинг.

Грин писал памфлеты об "охоте на кроликов" лондонских карманников. Он рассказывал респектабельной публике ровным журналистским тоном, по каким критериям воришки выбирают себе среди них жертву.

Якобы раскаявшийся, но с ощущением, что автор все еще сохраняет связь с аморальным миром, который описывает — совсем как Уильям Берроуз в двадцатом веке с его романами вроде "Junky" и "Queer", продававшимися на вокзалах.

Его пьеса 1589 года "Монах Бэкон и монах Бунгей" — редко исполняемая жемчужина раннего английского театра. В ней Грин рассказывает историю средневекового францисканца Роджера Бэкона и его попыток построить гигантскую гадательную бронзовую голову, наделенную сознанием. Бронзовая голова напоминает цифровой искусственный интеллект, а попытки монаха окружить Британию массивной медной стеной вызывают ассоциации с современной паранойей о госбезопасности.

Самая известная работа Грина — памфлет "A Groatsworth of Wit Bought with a Million of Repentance" — "Грош ума, купленный за миллион раскаяния". Это своего рода история раскаяния грешника, но в отличие от Джона Буньяна или Джона Уэсли, Роберт Грин кается неискренне. Читатели эпохи Реформации, как современные евангелисты, любили истории о грехе и покаянии, и Грин знал, как это подать. Памфлет соединяет басню, поэзию и мемуары, играя на размытых границах между вымыслом и реальностью, что было характерно для ренессансной литературы.

Текст якобы рассказывает историю двух братьев, Роберто и Луканио, и их связи с куртизанкой по имени Ламилия (имя отсылает к классической мифологии). В финале оказывается, что история автобиографическая, а Роберто — это сам Грин. Он описывает нескольких драматургов: одного, виновного в атеизме (предположительно Марло), второго — современного Ювенала (возможно, Томас Нэш).

Потом Роберт Грин переходит к своей главной мишени.

Он пишет о "an upstart Crow" — выскочке-вороне, который "supposes he is as well able to bombast out a blank verse as the best of you" — "воображает, что может выдавать напыщенные белые стихи наравне с лучшими из вас". Читатели понимали, что ворона — это актер, ведь вороны лишь подражают чужим голосам, не имея собственного языка. Этот "Johannes factotum" — "Мастер-на-все-руки" — украсил свои стихи "with our feathers" — "нашими перьями", присвоив могучий белый стих Марло. У него "tiger's heart wrapped in a player's hyde" — "сердце тигра, обернутое в шкуру актера" — пародия на строку из пьесы "Henry VI": "O tiger's heart wrapped in a woman's hide".

Грин замечает, что этот драматург популярен, что он по собственному самомнению был "the only Shake-scene in a country" — "единственным потрясателем сцены в стране". Игра слов очевидна: "Shake-scene" — это одновременно и характеристика (тот, кто потрясает сцену), и почти прямая отсылка к фамилии Shakespeare — "потрясающий копьем". Это самое раннее известное письменное упоминание Шекспира как драматурга.

Грин не сомневался, что Шекспир — автор своих пьес. Он просто считал эти пьесы кустарщиной, а не произведениями образованного поэта. Бен Джонсон разделял некоторые предубеждения Грина против сына перчаточника из Стратфорда, говоря, что Шекспир знал "small Latin, and less Greek" — "немного по-латыни и еще меньше по-гречески". Но он же сказал, что Шекспир был "the soul of the age"  — "душой эпохи".

История оставила потомкам имя Шекспира. По версии литературоведа Стивена Гринблатта, Шекспир создал на основе памфлетов Грина одного из своих величайших персонажей — сэра Джона Фальстафа.

Грин мог соединить стихи образованного человека с поэзией улицы. Его стихотворение "Weep Not, My Wanton" имеет каденцию народных баллад: "Weep not, my wanton, smile upon my knee: / When thou art old there's grief enough for thee. / Mother's wag, pretty boy, / Father's sorrow, father's joy" — "Не плачь, шалун мой, улыбнись на моих коленях: / Когда ты станешь стар, будет достаточно горя для тебя. / Матери баловень, хорошенький мальчик, / Отцова печаль, отцова радость".  По содержанию и скандированию оно напоминает шотландскую балладу "Lord Randall", которая позже стала основой для припева песни Боба Дилана "A Hard Rain's A-Gonna Fall".

Грин умер в тридцать четыре года. Писатель Габриэль Харви утверждал, что причиной смерти стало "a surfeit of pickle herring and Rhenish wine" — "переедание маринованной селедки и избытка рейнского вина". Учитывая его образ жизни, цирроз печени кажется вполне вероятным.

Многие поэты той эпохи умирали молодыми — но Филип Сидни погиб от пули в битве за протестантское дело, графа Суррея казнил Генрих VIII,  Чидиока Тичборна — королева Елизавета, а Кристофер Марло был при ней же загадочно убит.

Роберт Грин умер без посторонней помощи. Так же как жил и писал.