Роберт Грин vs Шекспир: гений против гения?⁠⁠

Единственное известное изображение Роберта Грина — это гравюра из книги 1598 года, напечатанной через шесть лет после его смерти. Драматург изображен в наброшенном на голову и плечи погребальном саване, и сгорбившимся над рукописью. Он словно пытается успеть написать как можно больше перед неизбежным концом. Это довольно точный образ писателя, сочиняющего перед смертью исповедь о своих  грехах — пьянстве, скандальных памфлетах и литераторстве ради денег.

Грин умер в тридцать четыре года, оставив после себя двадцать пять прозаических работ и несколько пьес. За свою короткую жизнь он успел стать первым профессиональным писателем в елизаветинской Англии — человеком, чей скандальный образ жизни служил непрерывной рекламой для продажи его памфлетов.

Получив степень магистра в Кембридже, Грин входил в круг так называемых "университетских умов" — образованных драматургов вроде Кристофера Марло, Томаса Кида и Джона Лили. Но в отличие от коллег, которые все еще искали респектабельного аристократического покровительства и побаивались "клейма печати", Грин выбрал независимость, и штамповал книги с поразительной скоростью. Доктор Сэмюэл Джонсон (Samuel Johnson, 1709-1784) — знаменитый английский литературный критик, поэт, эссеист и лексикограф, — говорил, что только идиот пишет не ради денег. Если так, то Роберт Грин был очень разумным человеком, даже если его образ жизни был порой менее комфортный, чем ему хотелось бы.

Тем не менее, Грин — образованный кембриджский выпускник, который пьет в тавернах, резко отзывается о коллегах в печати и живет "с пера" — идеальный пример богемного образа жизни задолго до официального изобретения богемности французом Анри Мюрже в его романе 1851 года, широко прославленного оперой Пуччини. Богемность от французских символистов до битников всегда предполагала определенную элитарность — отделение от буржуазного общества, своего рода игру в дауншифтинг.

Грин писал памфлеты об "охоте на кроликов" лондонских карманников. Он рассказывал респектабельной публике ровным журналистским тоном, по каким критериям воришки выбирают себе среди них жертву.

Якобы раскаявшийся, но с ощущением, что автор все еще сохраняет связь с аморальным миром, который описывает — совсем как Уильям Берроуз в двадцатом веке с его романами вроде "Junky" и "Queer", продававшимися на вокзалах.

Его пьеса 1589 года "Монах Бэкон и монах Бунгей" — редко исполняемая жемчужина раннего английского театра. В ней Грин рассказывает историю средневекового францисканца Роджера Бэкона и его попыток построить гигантскую гадательную бронзовую голову, наделенную сознанием. Бронзовая голова напоминает цифровой искусственный интеллект, а попытки монаха окружить Британию массивной медной стеной вызывают ассоциации с современной паранойей о госбезопасности.

Самая известная работа Грина — памфлет "A Groatsworth of Wit Bought with a Million of Repentance" — "Грош ума, купленный за миллион раскаяния". Это своего рода история раскаяния грешника, но в отличие от Джона Буньяна или Джона Уэсли, Роберт Грин кается неискренне. Читатели эпохи Реформации, как современные евангелисты, любили истории о грехе и покаянии, и Грин знал, как это подать. Памфлет соединяет басню, поэзию и мемуары, играя на размытых границах между вымыслом и реальностью, что было характерно для ренессансной литературы.

Текст якобы рассказывает историю двух братьев, Роберто и Луканио, и их связи с куртизанкой по имени Ламилия (имя отсылает к классической мифологии). В финале оказывается, что история автобиографическая, а Роберто — это сам Грин. Он описывает нескольких драматургов: одного, виновного в атеизме (предположительно Марло), второго — современного Ювенала (возможно, Томас Нэш).

Потом Роберт Грин переходит к своей главной мишени.

Он пишет о "an upstart Crow" — выскочке-вороне, который "supposes he is as well able to bombast out a blank verse as the best of you" — "воображает, что может выдавать напыщенные белые стихи наравне с лучшими из вас". Читатели понимали, что ворона — это актер, ведь вороны лишь подражают чужим голосам, не имея собственного языка. Этот "Johannes factotum" — "Мастер-на-все-руки" — украсил свои стихи "with our feathers" — "нашими перьями", присвоив могучий белый стих Марло. У него "tiger's heart wrapped in a player's hyde" — "сердце тигра, обернутое в шкуру актера" — пародия на строку из пьесы "Henry VI": "O tiger's heart wrapped in a woman's hide".

Грин замечает, что этот драматург популярен, что он по собственному самомнению был "the only Shake-scene in a country" — "единственным потрясателем сцены в стране". Игра слов очевидна: "Shake-scene" — это одновременно и характеристика (тот, кто потрясает сцену), и почти прямая отсылка к фамилии Shakespeare — "потрясающий копьем". Это самое раннее известное письменное упоминание Шекспира как драматурга.

Грин не сомневался, что Шекспир — автор своих пьес. Он просто считал эти пьесы кустарщиной, а не произведениями образованного поэта. Бен Джонсон разделял некоторые предубеждения Грина против сына перчаточника из Стратфорда, говоря, что Шекспир знал "small Latin, and less Greek" — "немного по-латыни и еще меньше по-гречески". Но он же сказал, что Шекспир был "the soul of the age"  — "душой эпохи".

История оставила потомкам имя Шекспира. По версии литературоведа Стивена Гринблатта, Шекспир создал на основе памфлетов Грина одного из своих величайших персонажей — сэра Джона Фальстафа.

Грин мог соединить стихи образованного человека с поэзией улицы. Его стихотворение "Weep Not, My Wanton" имеет каденцию народных баллад: "Weep not, my wanton, smile upon my knee: / When thou art old there's grief enough for thee. / Mother's wag, pretty boy, / Father's sorrow, father's joy" — "Не плачь, шалун мой, улыбнись на моих коленях: / Когда ты станешь стар, будет достаточно горя для тебя. / Матери баловень, хорошенький мальчик, / Отцова печаль, отцова радость".  По содержанию и скандированию оно напоминает шотландскую балладу "Lord Randall", которая позже стала основой для припева песни Боба Дилана "A Hard Rain's A-Gonna Fall".

Грин умер в тридцать четыре года. Писатель Габриэль Харви утверждал, что причиной смерти стало "a surfeit of pickle herring and Rhenish wine" — "переедание маринованной селедки и избытка рейнского вина". Учитывая его образ жизни, цирроз печени кажется вполне вероятным.

Многие поэты той эпохи умирали молодыми — но Филип Сидни погиб от пули в битве за протестантское дело, графа Суррея казнил Генрих VIII,  Чидиока Тичборна — королева Елизавета, а Кристофер Марло был при ней же загадочно убит.

Роберт Грин умер без посторонней помощи. Так же как жил и писал.