Pandarenbeer

У царицы Анки губы алее мака и стать волжского коршуна. Правит царица твёрдою рукою на горе Ош-Пандо-Нерь и чествует купцов иноземных ради процветания своего народа. Анка-потяй — что значит “сестра”, покровительница волжской мордвы-мокша, великая и прекрасная, гордая и суровая.

Повзрослела Анка-потяй, стала зваться Шелех-мать. У царицы Шелех много детей, да не все кровные, и не каждый — живой. Умна и справедлива великая царица, а ведь тоже человек. Как ни городи крепостей, как ни встречай гостей, как ни наставляй людей — и в пшенице сор бывает, а в царице — изъян. Не хотела Анка молодость отпускать, красоту губить, вот и выпила ведьмин отвар, как решила, что понесла.

И сразу же пожалела. Состарилась Анка-Шелех от ведьминого зелья вмиг, а вместе с ней и земля её. Презрела и Волга грешную царицу, когда пришли враги: не потопила злодеев, не потушила пожар в жилищах мокша, не отвернула беды. Взмолилась Шелех: “Пусть хоть память о моем народе спасётся! Вечной матерью останусь этим землям и дитю своему нерождённому!”

Сжалилась гора Ош-Пандо-Нерь, приняла царицу в свои чертоги, да врагов не допустила.

Спит Шелех-мать под горой. Спит и её дитя.

***

До Шелехмети Данила добрался легко. До Рождествено на пароме, там на велосипеде. Раздал заодно по маленьким деревням материальную помощь от приютов: тёплые вещи, консервы, подгузники. Он всегда так делал, если ехал в область. Захватить с собой несколько пакетов, собранных разными городскими организациями, — несложно. И как-то спокойнее потом под землю лезть.

Поспрашивал местных про пещеру Обкан — неохотно, но показали.

— Лезете, куда не просють, — бурчал древний дед, пока Данила отмечал себе маршрут в навигаторе, — потом греха не оберёсся!

— Алексей Борисыч, хорош ворчать, — одёрнул деда сосед, тот, что рассказал про пещеру и обещал присмотреть за велосипедом. — Только это, покрытия в пещере нет, сам понимаешь. Сотового-то. Тут-то ловит кое-как…

Данила кивнул. Не страшно — мать он предупредил, что будет денёк без связи, а больше никому до него дела нет. Во всяком случае, с тех пор, как развёлся с Асей. “Чуть не позвонил ей по привычке ведь. Может, надо было всё-таки согласиться детей завести, — вертелось в голове у Данила, пока житель Шелехмети тараторил про связь, интернет и пещеры. — Всё-таки тридцать восемь почти. А я всё трясусь, как пацан”.

— И вот тут трещина такая небольшая, запомнил? — местный явно ждал внятного ответа.

— Да, спасибо, — кивнул Данила.

— Хряпни хоть на дорожку, — опять заворчал дед. — Для храбрости.

— Я не пью, — отказался Данила. — Ну всё, я пойду. Ещё раз спасибо за подсказки.

Обкан он нашёл легко. Для шкуродёрного лаза в пещеру Данила оказался малость крупноват, но в такие места он шёл не впервые. Забрался верхней частью тела, выдохнул и ввинтился в недра горы.

Грот встретил его привычными запахами: сырость, известь — почти как мокрая пыль — и едва уловимый дух камня, солоноватый, бездушно-мертвенный. Даниле повезло: лето выдалось сухое, и он мог пройти и в другие гроты, обычно затопленные.

Он повёл фонариком, высветил проход в следующий каменный пузырь. Двинулся не торопясь, удовлетворенно вслушиваясь в томную, гулкую подземную тишину.

Этот грот превосходил размерами предыдущий, — Данила понял это по эху — но темнота клубилась так густо, что конус света от фонарика казался уже обычного. Жалкая мерцающая щепка в океане мрака. Примерно так же Данила чувствовал себя на последнем курсе университета: полный амбиций и оптимизма юрист, готовый отстаивать закон всеми силами. Вот только его свет поглотила не тьма, а серость, бесконечный ряд одинаково никаких будней.

Здорово было иногда погрузиться из такого ничто в плотную, осязаемую черноту пещер. Земные недра вели себя честнее, чем люди. В них всегда заведомо нужно ждать подвоха. С себе подобными же часто теряешь бдительность.

В следующий грот пришлось лезть тоже с трудом — не так узко, как на входе, но всё равно в полный рост не вытянешься. Данила постоянно стукался шлемом, задевал локтями и коленями выступы на стенках лаза и шипел от боли. Шипение подхватывало эхо, и приходилось напоминать себе, что никто за ним не идёт.

“Вроде оделся, как положено, а ощущение, будто голым ползу… Зря полез один опять, — привычно досадовал он. — Сколько раз вот так нервничал и зарекался!” Знакомые, правда, не спешили ползать с Данилой по пещерам, где темно, сыро и грязно. Чем хуже пляж, боулинг, ресторан? “В сущности — ничем, — вздыхал про себя Данила. — Кроме того, что мне за двадцать минут становится скучно, и я напиваюсь вдрызг. Потому ведь и завязал…”

— А-а-у-у-у! — раздалось впереди. Следом послышался заливистый детский смех.

Данила вскрикнул и дёрнулся. Локоть попал нервом прямо в выступ, запястье чиркнуло по шершавому краю, и Данила выронил большой фонарь, оставшись с мелким налобным. Пошарил дрожащими руками вокруг и понял, что дополз до выхода в грот, приподнятого над полом — вот почему фонарик так жалобно звякнул.

Данила выбрался из лаза, потирая ушибленные места. От эха подкашивались ноги. “Это ветер так? — засомневался он. — Вряд ли кто-то ещё полез…” Данила никак не мог понять, он ли так громко топнул, спрыгивая в грот, или ему чудились чужие шаги.

Света от налобного фонарика не хватило, чтобы отыскать потерянный. Данила посветил себе еще телефоном, но возле лаза ничего не нашёл. Шагнул дальше — мало ли, мог и откатиться…

Новый визгливый смех взрезал пространство. Уши заложило. Голова закружилась. Данила попытался опуститься на четвереньки, не удержал равновесие и упал.

***

Очнулся Данила в кромешной тьме. Руками нащупал налобный фонарик — тот разбился. Телефон нашарить не удалось. “Хватит на сегодня, — решил он. — Может, местные надумали припугнуть, чтоб никто не лазал под Жигулями лишний раз. Если на ощупь, потихоньку — авось повезёт… доберусь”.

Тело болело и не слушалось. От попытки встать в полный рост внутренности наперегонки стремились наружу. Пришлось ползти.

Данила не знал, сколько времени он так провёл. Всё никак не удавалось нащупать проклятый лаз, только более широкий проход — явно не тот, что вёл обратно. Но камень возле него казался ровнее, и Данила привалился к стенке прохода, чтобы отдохнуть. Он весь покрылся липким вонючим потом. “С Асей бы такого не случилось, — подумалось Даниле. — Никуда не ходит одна, даже в туалет с подружкой. А я дурак”.

С бывшей женой он познакомился у друга на свадьбе. До этого Данила несколько лет не решался встречаться с девушками, перебивался случайными связями — и страшно от этого устал. Ася не торопила, не спрашивала, куда ведут их отношения. Потому он и женился. Несколько лет всё было хорошо, пока не зашёл разговор о детях. Детей Данила вообще любил. Но растить своих...

Прямо над головой снова раздался тонкий детский смех — так хохочут младенцы, когда их целует мать. В пещерном мраке этот звук обрастал жутью, как заброшенный дом — бахромой паутины. И напоминал Даниле о том, что он больше всего на свете хотел забыть.

Ту девушку он встретил задолго до того, как женился на Асе. Её звали Машей. Но Даниле больше нравилось говорить — Мари. В тонкой, почти прозрачной шатенке едва ли возможно было распознать колхозницу из Похвистнево. Сокурсницы думали, что она одевается у какого-то классного модельера и не говорит, у кого. Данила знал, что ее мама обшивает полсела, за что иногда получает оплату дорогой тканью. Женщина с золотыми руками — городские ателье за неё передрались бы. Но Мари с матерью ухаживали по очереди за старым дедушкой и не могли ни перевезти его, ни оставить одного.

На выходные Маша уезжала домой, чтобы сменить мать. Данила по молодости злился, рвался забрать её в город, к себе. У него почти получилось, когда Мари забеременела. Мать уговаривала ее рожать в Самаре, где есть хорошие врачи. Данила просил не рожать вовсе.

“Сейчас моему сыну исполнилось бы лет тринадцать, — содрогнулся он от очередного младенческого смешка. — И я бы никогда не женился на Асе. И не развелся бы”.

Маша хотела рожать — даже в крупных поселках люди оставались набожными и аборты осуждали. Вчерашний студент Данила не представлял себе, как прокормить жену и ребенка. От мысли, что придется переехать к теще в Похвистнево, его скручивало приступом бессильной ярости. Он волей-неволей вымещал её на хрупкой безропотной Мари.

— Я не хочу провести свою молодость в деревне, среди пелёнок и навоза! — орал Данила. — Это не жизнь!

— Я иначе не могу, — неизменно отвечала Маша, утирая слёзы рукавом. — Я ребёнка не брошу. И уж тем более не убью. Уходи от нас, если невмоготу. Мы с мамой уж как-нибудь...

Дитя наливалось её жизненными соками, а она иссыхала на скудном питании, в нервотрёпке от сессии, под выходками испуганного ответственностью Данила.

“Это было так давно, — он всё пытался отогнать тоскливые мысли и встать. Даниле и так казалось, что на плечи давит вся Ош-Пандо-Нерь, а теперь ещё и притопывает сверху старая грызущая боль, поливает больное сердце подземным жаром. — Я такого больше не допущу. Чёрт, я ведь и не допустил, сбежал. Несмотря на то, что с Асей всё могло быть иначе”.

Последнюю мысль заглушил новый взрыв детского хохота — искаженного лабиринтом эха, утробного, просевшего в басы. Так мог смеяться дьявол, будь он ребёнком.

Так смеялась над нежеланием растить детей судьба в тот день, когда Данила нашёл свою ненаглядную Мари без сознания, перепачканную собственной кровью. Сразу после их телефонного разговора, в котором пьяный Данила вопил: “Мне что в Похвистнево, что под поезд броситься! Слышишь, я уже на вокзале!”

Выкидыш. Вот и конец всем разногласиям. Данила пустотелой сомнамбулой убирался в её комнате. Нерождённого младенца — крохотный невнятный комок — он не глядя завернул в первое, что подвернулось под руку. Молодой, глупый, Данила так запаниковал, что не придумал ничего лучше, чем скинуть промокший свёрток в Волгу.

Самому себе он так и не признался, что втайне надеялся на такой исход. Потому и изводил беременную несостоявшуюся жену скандалами, пьянством, требовал близости поздней ночью, когда она больше всего хотела спать, — и брал нарочито отстранённо, наспех.

На этом закончилось всё. И волнения из-за нищенского будущего, и злость. И Мари тоже закончилась. Данилу она больше видеть не хотела, ни с кем не разговаривала. Кое-как закончила университет и вернулась к маме в деревню, даже не пытаясь получить работу в городе, как хотела когда-то.

В самом деле, Даниле было бы проще пронести Жигули в Монголию, чем эти воспоминания — по жизни.

Он свернулся на камне у прохода в более глубокий грот. Захлебывающийся демоническими всхлипами смех всё глубже впечатывал его в леденящий пол.

В какой-то момент смех наконец начал стихать. Но стоило ему отползти от ведущего вглубь горы хода, как незримый младенец с новой силой заливался инфернальным хохотом.

Данила наконец понял послание. Он повернул к гладкому каменному рукаву, и силы тут же вернулись. Не отрывая рук от стены, Данила двинулся к сердцу пещеры Обкан.

Впереди что-то слабо светилось. Приглушённые поганочные отблески только больше путали зрение. Наверное, именно поэтому Данила не сразу осознал, что видит.

Посреди грота копошилось расплывчатое белёсое пятно. Тихий шорох его движений сопровождал мерзкий влажный хруст и позвякивание, как от тонких монист — шелегов народа мокша. Данила не хотел идти к этому месту, но ожившие ноги сами несли. Не хотел рассматривать существо — но глаза отказывались закрываться. “Это не может быть правдой, — чертыхнулся он. — В Обкане нет трещин, ведущих на поверхность. А значит, нет света. Я не могу видеть то, что вижу”. Но от несуществующей картины нутро болезненно сжалось, подскочило к горлу вместе с мечущимся, как карась на сковороде, сердцем.

Данила смотрел на белую лошадь. Шкура туго облепила кости, натянулась на суставах, местами потрескалась, обнажив подгнившее бескровное нутро. Из прорех расползались насекомые в хитиновой броне цвета извести: паучки, сенокосцы, мокрицы, мухоловки, тараканы. Лошадь лениво ловила иссохшими губами тех, что доползали до морды, и жевала их, пачкаясь темной лимфой. На животе, ближе к крупу, пульсировал жирный искорёженный кокон.

Кобыла громко хрустнула очередным панцирем, и Данила отшатнулся. Ноги подломились, и он рухнул меж камней. В кожу впились орды ледяных лап, внутренности скрутились агонизирующими угрями. Весь мокрый, дрожащий, он не мог оторвать взгляда от омерзительного кокона, наливающегося тёмными гнойными соками. Перед глазами мелькнула Маша — с едва заметным животом, но уже бледная, вымотанная, больная.

Лошадь страдальчески заржала, шагнула на непослушных ногах и пала — мордой совсем близко к Даниле. Тот сдавленно вскрикнул, задёргался, смахивая насекомых с одежды. Кокон с чавканьем лопнул — гнойник прорвало.

Данила подскочил и рванул из грота. Он бежал, не разбирая дороги, вновь окунувшись в давящую кромешную тьму, спотыкаясь, падая, разбивая колени и обдирая в кровь ладони. Эта гонка сквозь мрак выжала его лёгкие, проморозила древним дыханием подземелий. Мокрое лицо свело судорогой. Данила нёсся, пока снова не упал, и уже не смог встать.

— Сбежал от меня?

Детский голос прозвучал где-то совсем близко. Данилу будто приморозило к камню, он не мог больше сделать ни шагу. Он расплакался и закричал, прижав ладони к глазам.

— Так ты не спрячешься, — заявил ребёнок. — Да и от кого здесь прятаться?

— Я сошёл с ума, — шепнул Данила. — Рехнулся от темноты и ужаса.

— По-твоему, я не настоящий? — возмутился детский голос.

— Лошадь точно не настоящая, — решил Данила.

— Если бы это было так, ты бы от неё не сбежал, — засмеялся ребёнок. Данила всхлипнул. — Да и откуда ещё, по-твоему, я мог тут появиться?

Данила медленно убрал руки от лица. Во тьме еле заметно подрагивал силуэт мальчика — несколько тонких тёмно-серых линий. От него не воняло лихорадкой и старой лимфой, как от бедного животного в ордах насекомых.

— Я частенько вылезаю у бедняжки из пуза, — раздалось от силуэта. — Каждый раз после того, как умру.

— Я тоже мёртв? — понадеялся Данила.

— Не знаю, — силуэт чуть двинулся. — А какая разница?

— Я хочу домой.

Мальчик подошёл к нему ближе, и Данила попятился, пока не упёрся спиной в камень.

— Я тоже, — признался ребёнок. — Я устал умирать.

Ледяные угри в животе разжались, и Даниле стало легче дышать. Теперь он видел мальчика чуть лучше. Живой или мёртвый, мальчишка показался Даниле знакомым. Это успокаивало.

— Как ты умер? — спросил он.

— В этот раз? Кажется, я насмерть замёрз, — равнодушно ответил ребёнок. — Меня вроде как оставили спелёнутым возле мусорного контейнера. Пахло помойкой.

— Ты не похож на младенца, — заметил Данила. От услышанного в груди защемило. Он уже читал о таком и потом подолгу думал, как бы стоило наказывать тех, кто так поступает с детьми.

— Однажды мне удалось дожить до двенадцати лет, — пояснил мальчик. — С тех пор я появляюсь здесь таким.

— Мне очень жаль, что с тобой так обошлись, — Данила закусил губу. — Я могу тебе помочь?

Сейчас, когда рядом не билась в конвульсиях больная лошадь, а одинокий ребёнок рассказывал о своей смерти, Даниле было стыдно за приступ паники. Даже если всё происходящее — галлюцинация, этот мальчик… Его сыну могло быть столько же.

— Возьми меня за руку, — попросил мальчишка. — Мне не по себе в темноте.

Данила протянул ладонь, будучи уверенным, что не почувствует ответного прикосновения. Тонкие холодные пальцы сжались на его руке.

— Спасибо. Идём, мне туда.

Он послушно пошёл за ним в недра Обкана. Он только сейчас сообразил, что на схеме пещеры не было ни одного хода, где он мог бы вытянуться в полный рост, и ни одного грота, где поместилась бы лошадь. Не говоря уже о диком беге во тьме. Может, его и правда уже нет в привычном мире?

— У тебя рука мокрая, — пожаловался мальчик.

— Я здорово перепугался, — вздохнул Данила. — Как тебя звать?

— Не знаю. Ты бы как сына назвал?

Маша хотела назвать их ребёнка Виктором. Виктор — победитель.

— Витей, — выпалил он.

— Вот так и зови.

— А я Данила...

Проход всё тянулся и тянулся. Они шли в кромешной, первородной тьме. Говорят, тьма пугает неизвестностью. После встречи с лошадью она пугала Данилу намного меньше.

— Долго идём, — не выдержал он.

— Я долго умирал, — ответил Витя так, будто это всё объясняло. — И давно. Сейчас ведь не зима?

— Нет, лето.

— Значит, она спала всё это время и не могла меня вернуть. Наверное, ты её разбудил.

— Кого?

— Мать под горой.

Данила вздрогнул и решил, что позже расспросит об этом.

— И ты помнишь свою смерть? — ужаснулся он.

— Не знаю, — пальцы мальчишки дрогнули в его руке. — Не уверен, что память — правильное слово. Смерть просто есть, пока я снова не начну существовать. Сейчас длинная. Иногда покороче. Самая лёгкая — мгновенная. Тот раз, когда я дольше всего жил, была такая.

— Если ты знаешь о прошлых смертях — это память, — заметил Данила. — Тяжело, наверное, жить с такой памятью.

— Сейчас я не живу, — возразил Витя. — Когда я жив, смерти нет.

Смерти нет… Так ему сказала Мари, когда Данила приехал к ней в деревню после выкидыша. Он извинялся, хотел всё исправить, вернуть её. Сказал: “Это моя вина. Мне жаль, что наш ребёнок умер, не родившись”. А Маша грустно улыбнулась и ответила: “Смерти нет, пока мы помним об ушедших”. И позвала его зайти в дом на поминки — девять дней, как умер её больной дедушка.

Она всё равно не вернулась. Что-то надломилось в ней, треснуло, как в старом леднике, и медленно сползало морозными пластами. Данила тоже что-то утратил и только сейчас начал осознавать, что именно.

— А свои жизни ты помнишь? — спросил он Витю.

— Пока мёртвый — помню, — охотно ответил тот. — Хотя бывали совсем короткие. Она страшно злится из-за такого. Когда я не успеваю увидеть свет.

— Мать под горой? — Данила услышал тихое “ага” в ответ. — А эта белая зверюга кто?

— Это её верная кобылица, — пояснил Виктор. — Мать не может разродиться мной. За неё меня носит лошадка. Но она очень старая, знаешь. И мать — тоже. Им всё тяжелее со мной возиться.

Каменный коридор вывел их в большой грот. На стенах поблескивал лёд — мистическим нутряным сиянием. Левую половину грота затопило. Тёмная вода стояла неподвижно, заметная только по бирюзовым бликам на смолистой поверхности.

Витя потянул Данилу к озеру.

— Зайди в воду, — предложил ему мальчик. — Она не такая холодная, как можно подумать. Зато смоет всё лишнее.

“Почему бы и нет, — пронеслось у Данилы в голове. — Это явно не Обкан из справочника спелеологии. Может, я действительно умер, как и Витя, и это мой катарсис?” Он выпустил руку мальчика и шагнул в воду.

Шаг, другой — озеро и правда совсем не холодило. Он даже не чувствовал, как вода затекает в ботинки, как тяжелеет ткань. Данила не удивился.

Когда глубина стала ему по пояс, бирюзовые отблески вспыхнули алым. Вода, густая и непрозрачная, оседала на руках липкой плёнкой. Данилу прошибла крупная дрожь. Пальцы наткнулись на промокший свёрток, болезненно знакомый на ощупь. Он знал, что если развернуть старое полотенце, он наткнётся на что-то невыносимое, невозможное, нестерпимое: маленький комочек плоти — от его плоти, с кровью — от его крови. Именно его.

— Знаешь, как это было?

Витин голос доносился со всех сторон. Вдали зазвенели монетки-шелеги и детский смех.

— Я чувствовал тепло. Что-то успокаивающе пульсировало прямо надо мной.

Кровь вокруг Данилы тоже теплела. Её уровень поднимался всё выше, будто наступило внезапное половодье. Так Волга разлилась в тот день, когда он бросил в неё треклятый свёрток.

— Потом кто-то закричал, так громко, так страшно. Закричал что-то обо мне. Я не мог понять, но чувствовал через биение.

Кровь поднялась под горло. Данила забыл, как дышать. Тёплая липкая жидкость пролилась под одежду, пропитала кожу.

— Когда я осознал, что не нужен, та пульсирующая штука заколотилась, как оса в паутине. Меня сразу скрутило и рвануло куда-то. Это очень больно и не очень быстро.

Лёд на стенах вспыхнул, озарив сухую часть пещеры. Виктор стоял неподвижно, тёмно-красная фигура в карминном ореоле. Под прозрачной кожей отчётливо переливалась каждая мышца на его теле, каждый сосуд. За спиной у мальчика поднималась исполинская багровая тень — женский силуэт в головном уборе с подвесками из монет. Данила взмахнул руками в последней попытке выплыть из кровавого озера.

— Смерти нет, пока ты помнишь обо мне, отец.

Что-то схватило его за ноги, и Данила прекратил барахтаться. Кровь залила глаза, забилась в уши, заполнила железистым ароматом ноздри и рот.

Его скрутило, выжало, как мокрую тряпку, и понесло во мрак под младенческий хохот и звон шелегов.

***

— Да вон он, даже до второго грота не дополз!

Местные в Шелехмети забили тревогу не сразу. Ну, пропал чужак, да и пёс с ним. Чёрт дёрнул кого-то из местных проехать на велосипеде, оставленном Данилой, мимо проката — там узнали пропажу. Упустив велосипед, наездник потребовал вернуть залог. Только тогда сообщили спасателям — в залог Данила оставлял паспорт.

Данилу вытащили кое-как. Пальцы у него свело судорогой на куске окровавленного полотенца. На нём самом, правда, были только мелкие ссадины — чья же кровь на тряпке? Загадка.

Оба его фонаря нашли, разбитый налобный, отколовшийся с каски, и большой ручной. Ручной лежал возле его левой ноги. Как Данила умудрился его оставить у себя под ногами, он объяснить не мог. Он вообще только плакал и причитал: “Сынок, сына”, иногда кричал от боли. Больше не говорил ни слова.

Врач в психдиспансере сразу понял, почему взрослый мужчина не нашёл ни фонарь, ни выход из Обкана. Данила полностью ослеп, навеки оставшись в подземной мгле. Его определили в стационар психиатрической больницы. Никакие успокоительные и обезболивающие на него толком не действовали, и он частенько оставался голодным из-за приступов.

Ни спасатели, ни жители Шелехмети не стали упоминать находку при безумце: пару старинных подвесок с монетками-шелегами, или, как произносили мордва-мокша, шелехами. Каждый слышал в их звоне что-то своё, но никто не хотел видеть этот экспонат в музее.

***

Ныне призраки под горой Ош-Пандо-Нерь знатную играют свадьбу — нашли Шелех-матери жениха. Сидит он в кровавом саване на пиру — один живой среди мёртвых, один скорбный среди радостных.

Отпразднуют владыки Жигулёвских гор, засияет над Волгой одинокий луч и нырнёт в её воды. Долго живые будут гадать, что за свет, да не догадаются: так духи принимают в свои чертоги новую жертву.

И опять уснёт уставшая Шелех-мать. В новый путь отправится её дитя.

Ранняя весна всегда действует на нервы. На календаре она есть, а на улице — нет. Лёша Гордеев искренне считал март зимним месяцем, и так же искренне его ненавидел. Когда он шёл с работы, пальцы щелкали крышкой зажигалки. Гордеев курил только за компанию с приятелями, но зажигалку носил с собой всегда. Щёлкающая крышка нашёптывала: “Кому-то хуже, чем тебе”. Подслеповатые холодные огни небоскребов тоже, казалось, жалели его, снисходительно подмигивали лже-курильщику.

Иногда Гордеев думал, не будь этих надменных высоток, обшарпанных хрущевок, крикливых торговых центров, он лёг бы где-нибудь и больше не шевелился. Город одновременно злил и утешал, не давал застыть в апатии, бесконечно гнал его что-то делать. “Но что именно?” — каждый раз, когда Лёша об этом задумывался, хотелось врезать кому-нибудь по хребту. Ломом.

Сумерки закрутились дымом вокруг лучины его сознания. Глаза кольнуло, и на мгновение Лёша увидел дрожащую треугольную морду, нависшую над переулком. Та скалилась багровыми сполохами и тянулась к выходу на широкую улицу, но, заметив человеческий взгляд, сжалась и нырнула глубже в тень. “Привидится же, — вздрогнул Гордеев. — Пошёл, блин, коротким путём. Забыл, почему не люблю ходить здесь. Не переулок, а маньяцкая”.

Подходя к дому, он увидел свет в окнах. “Надя пришла пораньше, наверное”, — сообразил он, поднимаясь в квартиру. Шипение масла на кухне подтвердило его догадку.

— Что едим сегодня? — спросил Лёша, плюхаясь на стул. Он стыдливо радовался, что сегодня ужин готовит не он. Последнее время его девушка допоздна засиживалась в офисе.

— Без изысков. Жареная картошка, — ответила Надя, не отвлекаясь от сковороды.

Лёша подумал, что надо было её обнять, когда зашел. Но он боялся, что Надя почувствует натянутость ласки. Она всегда понимала, когда он делал что-то, потому что хочется, и когда — потому что надо, и ценила только искренние жесты.

— Как успехи с центром? — спросил Гордеев.

— Сегодня ответ по гранту пришёл, — отозвалась Надя. — Сможем нормально открыться!

— Дали наконец? Поздравляю.

— Да, — Надя прикрыла глаза и улыбнулась. — Хватит на аренду офиса, даже на несколько койко-мест.

— Трудным подросткам теперь есть куда прийти за помощью? — Лёша гордился тем, что она делала. Он не верил, что смог бы так же бескорыстно помогать людям.

— Завтра будет, — промямлила Надя с набитым ртом. — А как твой день?

— Не нашёл и десятка отличий от вчерашнего, — хмыкнул Лёша. — Достала эта работа.

— Может, поищешь другую?

Лёша вздохнул. Он не первый раз слышал этот вопрос.

— Не знаю, — он пожал плечами. — Какую?

— Такую, чтобы тебе было интересно, — слова Нади звучали логично, но в свои неполные тридцать Гордеев уже не верил в интересную работу. — Чем бы ты занимался, если не приходилось бы зарабатывать деньги?

— Тем же, чем все богачи. Устраивал скандалы, — отшутился Лёша.

— Вот поэтому ты и хандришь, — она встала из-за стола, потрепала его по плечу.

Она ушла смотреть любимый сериал, а Лёша так и остался сидеть над масляной тарелкой. От Надиной правоты защипало в носу. Свет в кухне будто слегка поблек. Чтобы занять руки, он решил вымыть посуду. “Чем бы я занимался? — повторил про себя Лёша. Ему тут же захотелось шваркнуть тарелкой об стену. — Когда все твердили, что поступать надо на юриста — я поступил. Мама довольна. Папа хотел, чтобы я стал настоящим мужчиной — я пошел в армию. Вернулся — устроился по специальности, на пятидневку. Как положено. Даже с Надей…”

Рука дрогнула, и тарелка тревожно звякнула о кран. Мысль о том, что их с Надей любовь тоже фальшивая, надуманная, ужалила его, как тропическая медуза. Лёша очень уважал эту девушку. Но в любви признался только потому, что они провстречались полгода, и стало пора.

Лёша подошел к окну и уставился в никуда. Вид — такой же скучный, как и его жизнь: панельная многоэтажка напротив, узкий проезд внизу, нелепая вывеска на углу. Над подъездом в доме напротив загорелся свет. Лёша разглядел странный силуэт в белёсом прямоугольнике окна, будто на стекло изнутри налипла гигантская многоножка. “И не лень страшилищ всяких рисовать”, — мелькнуло у него в голове.

Многоножка затряслась, голова извернулась и потянулась вверх. Гордеев шарахнулся от окна. “Додумались дома так близко строить, — его передернуло от отвращения. — Только глюков мне не хватало”.

***

Проулки, тупики, окна аварийных домов, прогалы арок между бетонными блоками — город смотрел на Лёшу хищными глазами. Они начали замечать его, как он — их. Многоножка, налипшая в окне дома напротив, выписывала своим сегментированным телом зловещие символы каждый раз, когда он цеплял ее взглядом.

Кошмары ночью, кошмары наяву. Он стал таким нервным, что даже у сердобольной Нади не хватало терпения.

— Сходи ко врачу! — крикнула она во время последней ссоры.

Гордеев и сам считал, что нормальный человек на его месте давно бы пошёл к психиатру. Но когда из темноты на него смотрели чьи-то злые глаза, он чувствовал, как внутри закипает энергия. Не видения развивали неврастению. Его раздирала одновременная близость и невозможность битвы, что чует пёс на привязи, завидев крадущуюся в курятник лису.

После ссор он уходил из дома, шлялся по улицам, пока рассвет не сбивал его с ног напоминанием о необходимости сна. Заваливался в бары, слушал пьяные истории, чужой смех, упивался весельем вокруг. Когда не горишь сам, поневоле тянет к чужому пламени. Вскоре Гордеев стал замечать других подобных себе: они приходили поодиночке, ничего не заказывали — их будто вообще не замечали сотрудники. Существа сливались с обстановкой: истукан в углу; пышное изваяние возле сцены; носатый карлик у входа в кухню.

Лёша не взялся бы сказать, что они воплощают. При солнечном свете он не мог толком вспомнить облик существ: их не хотелось рвать на части, и образы таяли в памяти.

***

После одной из таких ночных прогулок Лёша застал Надю на кухне с кружкой тёплого молока. Она не спала, ждала его, усталая и виноватая.

— Я тебя только мучаю, — выпалил он, сам терзаясь тревожным стыдом. — Прости.

— Не знаю, что с тобой творится, — тихо отозвалась Надя, — но само по себе это не пройдет. Тебе нужна помощь.

— Только поэтому ты до сих пор здесь, правда? — Лёша сел рядом, дрожа, накрыл ее ладонь своей. — Другая уже сбежала бы. И правильно. Хватит меня жалеть.

Собственные слова отдались у него в ушах чем-то горьким и неотвратимым. Надя закусила губу.

— Да, мне тебя жаль, — она опустила глаза.

— И ты меня не любишь.

Она покачала головой. По лицу скатилась прозрачная капля.

— Вот и хорошо, — улыбнулся он, надеясь, что Надя хоть на этот раз не почувствует в голосе фальши.

Надя вскинула голову.

— Так мы… — она всхлипнула.

— Я рад отпустить тебя. Просить тебя остаться — подло, — Лёша глубоко вдохнул, протолкнул комок в горле. — Удивительно, что ты вообще была рядом всё это время.

— Тебе было бы слишком тяжело одному, — Надя пожала плечами. — И я не могла уйти, потому что… ну, потому что ты…

— Что я?

— Ты хороший. Я не хотела тебя обижать.

Лёша обнял ее, и Надя беззвучно расплакалась. Он никак не мог поверить, что решился всё закончить, тем более вот так. Оставалось утешать себя, что это первое решение, принятое по собственным принципам.

***

Лёша бродил по городу все выходные. И всё чаще видел их — вписанных в круг городской суеты существ. У каждого дома нашлись свои мирные жители и вредители. От последних в Гордееве закипало звериное бешенство.

Для начала Лёша решил разобраться с многоножкой. Дьявольский серпантин её тела не сулил жителям дома ничего хорошего. Гордеев вошёл в подъезд, щёлкая крышкой зажигалки. С каждой ступенькой по телу прокатывалась густая вибрация, отдающая кровавыми искрами и звуками медного бубна. Он уже различал шуршание хитина, видел кончики отростков на мандибулах.

С верхних этажей послышался истошный лай. Гордеев рванут к многоножке, но его опередил яростный комок зубов и когтей. Только их он сперва и разглядел, когти, скользящие по матовому панцирю.

— Зараза, — ругнулся Гордеев.

В углу у мусоропровода стояла сломанная швабра. Лёша схватил её, примерился, поддел перекладиной сколопендру и сдернул на пол. У многоножки оказалась огромная нелепая слюнявая пасть, которой она пыталась ухватить противника. Лёша придавил ей голову шваброй, а хвост - ногой. Над мягким, едва прикрытым прозрачными пластинами брюхом зависла клыкастая пасть.

— Давай, брат, рви её!

Клыки вспороли многоножку, как серп — рогожу. Лимфа брызнула фонтаном гнили. Сколопендру скрутило судорогой, и она истлела прямо у Лёши на глазах.

Его внезапный союзник наконец-то проявился полностью, сотканный подсвеченными клубами чёрного дыма. Трёхлапый пёс, словно по кусочку собранный из всевозможных пород собак: вытянутая морда овчарки, но с тяжелой питбульской челюстью; лапы длинные, как у борзой, но куда более широкие; мохнатый, как маламут; с разноцветными глазами и пёстрой шерстью.

Лёша назвал нового друга Буяном. Тот всюду ходил за ним, грозно рычал при виде сумрачных монстров и лаял на манекены в витринах — они склонялись к прохожим сквозь стекло, жадно ловили потоки внимания. Другие люди не замечали Буяна, даже когда он рвал с утробным рёвом очередную добычу.

Они кружили по городу, пока ноги не вынесли Лёшу к заброшенному дому. Гордеев считал это место дурным, но почему-то не повернул назад. От обугленной пятиэтажки исходила вязкая, тяжелая безнадёга; даже Буян перестал сопеть и подгавкивать. Где-то на первом этаже мелькал робкий луч света от фонарика.

В доме Гордеев увидел мальчика лет тринадцати. Растрепанный подросток горбился от огромного рюкзака со спальным мешком. “Собрался переночевать в заброшенном доме,” — решил Лёша.

Спустя мгновение Гордеев заметил еще одну фигуру, тёмную, искореженную вплавленными осколками стекла. Он разглядел только взбухший обугленный горб, дистрофичные конечности, потрескавшийся безволосый череп. Существо пялилось подростку в лицо, повторяя каждый поворот головы. До Лёши донеслось чавканье и причмокивание, и он вздрогнул: “Что можно делать с такими звуками?”

Буян почувствовал опасность раньше него. Пёс прижал уши и рванул к горбатой твари. Широкие лапы толкнули горбуна. Мальчишка отшатнулся, споткнулся и привалился к обломку стены. Лёша подскочил к нему и увидел затянутые ужасом белки глаз. Он пощупал пульс: слабый, замедленный.

Буян рычал, бил существо, но когти не наносили видимого ущерба. Лёша прыгнул к ним, ударил монстра по голове. Кулак будто прошил горсть пыли.

Чудище впилось в Лёшу взглядом. На плоском лице распахнулась огромная треугольная пасть; вместо зубов и языка зияла втягивающая воздух бездна. Движения бесцветных глаз без зрачков и радужки оставляли дымные следы. Дым тёк к его лицу, проник в ноздри, окутал голову. Лёша почуял гарь. Дыхание стянуло. Перед глазами замелькали перцовые искры…

Буян заходился истошным лаем, но Гордеев не мог его слышать. Он задыхался, лёгкие иссыхали от колючего дыма, уши заложило какофонией взрывающихся стёкол, криков, стервозного воя сирен. “Это иллюзия, — убеждал себя Лёша. — Грёбаный морок!” Вот только вдохнуть всё никак не получалось. Пусть пожар лишь видение — удушье было реальным.

Его захлестнуло волной ярости. С тем же чувством он стаскивал на пол проклятую многоножку. “Хочешь, чтобы я задохнулся в твоём кошмаре? — злоба пролилась на его разум очищающим потоком. Гордеев нашарил в кармане зажигалку. — Гори в нём сам!”

Дымные полосы окрасились киноварью. Горбун отпрянул, дёрнулась нижняя челюсть, но он не смог захлопнуть пасть. Из глотки вырвался вал пламени, охватил плоское лицо, залил трещины черепа, заплясал на стеклянных шипах горба.

Огонь охватил уродливое порождение полностью, и монстр исчез, испустив свистящий, всасывающий вздох. Мальчик у стены шумно вдохнул, моргнул и наконец заметил Лёшу.

— Ты кто? — пацан подобрал фонарик, направил на него луч.

— Алексей, — ответил тот, осматривая себя: зажигалка и руки покрылись сажей.

— Чё припёрся? — пацан ощетинился, укрылся за хамством. — Бомж что ли? Вали отсюда, я тут жить буду.

— Почему? — не понял Алексей. Где-то на краю сознания мелькала истрепанная адреналином мысль, что надо сделать что-то ещё.

— Тебе какое дело? Отвали!

Алексей посмотрел на пацана внимательнее. Против света фонарика мало что получилось разглядеть, но у Гордеева проснулось какое-то звериное чутье. Он почуял кровь.

— Часто бьют? — спросил он. Подросток скривился.

— Да пофиг. Домой не вернусь. Чё пристал?

— Моя подруга открыла приют. Для детей, у которых родители — уроды. Там тепло. И кровати есть.

Мальчик опустил фонарик, почесал висок.

— Типа детдом?

— Нет. Центр прохождения психологической реабилитации. Фактически — интернат, — объяснил Алексей.

— И где он?

Надя так и не рассказала ему, где арендовала помещение под центр. Он хотел позвонить, но вдруг понял, что знает, где это. Лабиринт улиц всплыл из подсознания, отметил золотом путь. Алексей почувствовал, как к нему жмётся Буян — тот, похоже, остался по-прежнему невидим для подростка.

— На Садовой, — ответил Гордеев. — Если хочешь, я тебя отведу. Как тебя зовут?

— Роман Андреевич, — вскинул голову пацан.

Алексей протянул ему руку. Подросток фыркнул, но тут же сообразил, что это для рукопожатия, и крепко сжал его ладонь.

***

Надя почти не удивилась, увидев Алексея с мальчишкой. У неё пропали сероватые тени под глазами, она снова улыбалась, глядя на него.

— Собирался ночевать в заброшенном доме? — Надя покачала головой. — Отчаянная смелость. А ты что там делал?

— Гулял, — Алексей пожал плечами.

— Спасибо, что привел его сюда, — она задумалась. — А я разве говорила тебе адрес?

— Наверное, я же нашёл.

— Логично, — рассмеялась Надя. — Какой ты растрепанный… А линзы давно носишь?

— Какие линзы? — не понял он.

— Ну, у тебя глаза жёлтые такие, как у собаки. И как будто светятся чуть-чуть.

Буян согласно гавкнул. Надя, естественно, не услышала.

— Правда? — он не знал, что на это ответить. — Я пойду. Пока, Надь. До свидания, Роман Андреевич!

***

Алексей не помнил, когда последний раз ел и спал. Он понимал, что это ненормально, но не собирался что-то менять. С появлением Буяна ему больше не хотелось утопиться в канализации. Лучше оставаться психом, чем возвращаться к прежней жизни.

Он стал чаще замечать попавших в плен городских порождений людей. В хаосе торгового центра Алексей вытащил девчонку из облака электронной паутины. Тонкие голубоватые волокна залепили уши и частично оплели лицо, так, что она едва ли могла бы повернуть голову в сторону от планшета. По волокнам сновал крохотный светящийся паучок. Девчонка его, конечно же, не замечала. Впрочем, когда Алексей раздавил паука и оборвал часть паутины прямо на ней, она не заметила и его.

Гордеев решил проверить места, где бывал раньше. В доме родителей убил еще одну многоножку — та обвилась вокруг руки одного из жильцов и метила слюнявой пастью впиться в позвоночник. С крыши гаража за школой отколол несколько жутких скользких актиний: их усики жадно тянулись к сигаретному дыму, когда подростки приходили тайком курить.

В психдиспансер, где ему пару лет назад выписали антидепрессанты, Алексей пошёл в последнюю очередь. Ему представлялось, как он просыпается на жёсткой койке в маленькой комнатке, а рядом больше не фыркает, встряхиваясь, трёхлапый Буян. Но не пойти туда значило, что он сам считает себя психом.

— Давно стоишь? — окликнул Гордеева мужчина в прямоугольных очках.

— Я? — он невольно вздрогнул. — Не знаю. Секундомер забыл включить.

— Кусачий, — хмыкнул мужчина, — прямо как твой товарищ.

Буян энергично гавкнул в ответ.

— Вы и его видите? — удивился Алексей.

— Я вижу побольше твоего, сопляк.

Гордеев и не подумал обижаться на такое обращение. Он решил было, что мужчина в белом халате, немного напоминающий Чехова, — психиатр. Но это едва ли вязалось с тем, что тот сказал, и ещё меньше — с выражением лица. Глаза смотрели цепко, сурово, даже свирепо. Алексей присмотрелся: темно-жёлтая радужка переливалась волчьими огоньками. Внутренний зверь напрягся, узнав соперника.

— Вы давно такой? — спросил Алексей.

— Давно. Лет сто, наверное, — пожал плечами “Чехов”. — Я едва помню о ходе времени. Как зовут?

— Его — Буян, — он показал на пса. — Я Алексей.

— Алексей с древнегреческого переводится как “защитник”, — заметил мужчина. — Забавно. Меня зовут Константин. Я тут раньше работал.

— А сейчас?

— Технически — и сейчас, — он скрестил руки на груди. — Ну, ты увидел скрытую жизнь города. Что будешь с этим делать?

Алексей развел руками. Мол, а с этим надо что-то делать?

— Да уж, — ухмыльнулся Константин. — Ты и раньше-то жил, как получится, правда? И даже став частью тайного мира, продолжаешь плыть по течению.

— Это плохо?

— Это никак, — Константин поправил очки, сжал губы. — Ты сейчас только на малую толику человек. В остальном — что-то иное. Но ни в той, ни в другой твоей сущности нет смысла. В одной уже нет. В другой — ещё нет.

— Но почему? — Алексей задумался. — А как же — защищать людей?

— Я когда-то тоже так решил, — Константин почесал короткую бородку. — Когда только начали открываться всякие ночные клубы. Из одного такого люди выходили сами не свои. Некоторые сразу в больницу или на кладбище. И знаешь, что я подумал?

— Что там порождение, — уверенно ответил Алексей.

— Именно, — вздохнул Константин. — Сколько я его выслеживал! Приходил днём. Толкался между людей ночью. Обшарил служебные помещения. Никого. Только мелкий бес в колонках. Басы подкручивал, говнюк.

Стемнело. В кабинетах психдиспансера гасли одна за другой лампы. Врачи потянулись из служебного выхода по слякоти домой. Алексей вдруг понял, что едва ли может отличить одного от другого. “Надо же, — вяло отметил он. — Уже настоящая весна. Промозглая, серая. Первая моя весна без мыслей об удавке”.

— Вы его так и не нашли? — предположил он.

— А не было никого, — усмехнулся Константин. — Только барыга с “марками”. И дешёвое пойло. Люди ведь и сами прекрасно друг друга калечат.

— Но не так, — он упрямо покачал головой. — Я видел призрака. Он мог съесть мальчишку.

— Наслышан, — кивнул Константин. — Подумай лучше о том, почему мальчик вообще оказался там.

— Но ведь в итоге стало лучше! Я его защитил! — выкрикнул Алексей.

— Ты можешь защитить их от города, — отрезал желтоглазый “Чехов”. — Но не от них самих. Проблемы людей могут решать только люди. Придётся выбрать.

— Это вам пришлось, — возразил Гордеев. — Спасибо за предупреждение. Я справлюсь как-нибудь по-своему.

— Идиот, — прошипел Константин. — Город сожрёт тебя и костей не выплюнет. Ни один человек, ни одно порождение о тебе не вспомнит! Вернись к нормальной жизни, пока можешь!

— К нормальной — это к какой? К офисной работе пять дней в неделю? — скривился Алексей. — В той жизни меня ничего не держит. Да и какое вам дело?

Константин покосился на него и отвернулся.

— Скоро станешь, как я, — буркнул он. — Начнешь тереться у психушки в надежде вернуть утраченную человечность, людской рассудок.

— Может быть, — вместо желтоглазого хищника Алексей увидел бледного, уставшего старика. — Лет через сто. Хотите вернуть человечность — начните с пороков. Это вам.

Алексей вложил в ладонь Константина свою зажигалку, кивком попрощался и ушёл.

***

Алексей стоял возле интерната. На этот раз Надя его не узнала. Даже не увидела.

— Как дела, Роман Андреевич?

— Нормально, Лёх, — подросток поглядывал на него искоса, но страха не выказывал. — Надежда Витальевна классная. Не гнобит никого. За сигареты не всекла мне даже.

Он умолк, выжидательно глядя на старшего товарища.

— Ну? — с улыбкой спросил Алексей. — Спрашивай.

— Она тебя не помнит, — выпалил Рома. — Думает, что я сам пришел. Но вы с ней тогда разговаривали, и она тебя узнала.

— Бывает. Память девичья, называется, — съехидничал Алексей.

— Да как же! — фыркнул подросток. — А я вот наоборот, вспомнил кое-что. Как будто ты дрался с кем-то.

— Дрался — громко сказано, — буркнул Алексей.

— Я этого не забуду, — еле слышно прошептал Рома. — И тебя не забуду, как Надежда Витальевна, обещаю!

— Спасибо, Роман Андреевич. Ну, бывай.

Алексей вдыхал ночной воздух и улыбался. Вчера он увидел свое лицо на ориентировке “Пропал без вести”. Город не стёр его следов. Он так и останется между двух миров — пограничник, страж, хранитель.

И выбирать не придётся.

Я загнался. Так бывает, когда думаешь слишком много. Иногда мысль можно просто отпустить, но порой ее нужно гнать из головы пинками и пускать вслед собак, чтобы не вернулась. Сегодня я с этим справиться не сумел. Никак не могу перестать думать о той женщине и ее предложении.

Двести миллионов кредитов. Новая личность. Остров в Океании. Все за маленькую, незначительную услугу: защиту от прослушки на сутки. Слишком хорошее предложение, чтобы вот так взять и согласиться на него. Может, она просто агент мафии?

Я никогда не питал иллюзий относительно своей работы. Люди вроде меня — вне закона, что бы ни происходило вокруг. Обычным гражданам не нужны мои услуги. В мире, где вездесущая прослушка и сбор персональных данных являются нормой, поощряемой правительством, защита от прослушки считается преступлением. Значит, я, Риоши Блайт, и все мои заказчики — преступники. Да и хрен с ним.

“Будь у меня двести миллионов, чем бы я занимался?” — крутилось у меня в голове. Одно можно сказать наверняка: будь у меня такая сумма, я бы забыл к черту про охоту, прослушку, агентов-Волков. Если жить на собственном острове, можно не бояться, что однажды завалится “волчий” спецназ, и меня уволокут в казематы МСБиСА.

Волки... специалисты по информационной защите и анализу персональных данных, агенты Международной службы безопасности и системного анализа. Мало кто называет их так за глаза. Офицеры МСБиСА еще помнят время, когда это прозвище как оскорбление бросала им в лицо каждая собака. Кажется, тогда служба действовала только на территории Восточной и Центральной Азии. Суровым японским и китайским парням в серой униформе не нравилось зваться Волками. Даже после массивной экспансии азиатского общества и стремительного увеличения сферы влияния и власти МСБиСА.

Никогда не понимал этой щепетильности, этих комплексов. Хищники, которые знают все тропы в лесу и слышат каждый звук, опасные звери, живущие в стаях, способные выследить кого угодно — разве не ими были информационные агенты?

Двести миллионов кредитов. Черт возьми! Я и так поиздержался…

— Мистер Блайт, входящий вызов, — оповестила меня операционная система. — Служебный канал. Неизвестный идентификатор.

Служебный канал только для проверенных заказчиков. Странно, я вроде все отработал. Стоп! Что если это та женщина? С такими деньгами — да любой мой знакомый меня бы сдал.

— Принять! — завопил я и чуть не свалился со своей кровати под потолком. — Срочно принять!

— Вывожу голограмму…

— Стой! Отключи голо, только зву…

— Доброй ночи, мистер Блайт.

Операционка не успела воспринять мою команду. Что ж, если заказчику так нравится лицезреть меня с проводами от бионики наружу и в трусах, не смею его обламывать. Или ее — если это действительно та самая женщина.

— Нихао, — буркнул я, стягивая дреды неоновым фиксатором. — Я тут слегка в неглиже, уж извините.

— Ваш внешний вид не вызывает у меня никаких эмоций, мистер Блайт, — равнодушно ответила собеседница. Ее голограмма мало напоминала живого человека: застывшая маска совершенных черт, гладкая прическа, бесшовное платье под горло. Напоминает одновременно всех красавиц на свете — и никого в отдельности. Абсолютно прекрасная, абсолютно никакая. — Вам нужно было время подумать. Ваш вчерашний отказ был вполне ожидаем. Поэтому я связалась с вами повторно.

— Интересно, как, — шепотом проворчал я. — Пора шифровку канала поменять. Так и Волку на клык попасть недолго…

— Ваш канал вполне безопасен, сан-дагэ Блайт, — заверила меня заказчица. Я поморщился от вычурного обращения. — Кое-кто из тех, кто сотрудничал с вами, желает вам добра. Поэтому помогли связаться с вами. И это все равно было не так просто.

Ох, льстивая кицунэ! Я бы на ее месте тоже льстил. С каждым днем Волки все больше ограничивают информационный поток. Скрывать от них что-то становится все сложнее. Любая критика властей карается пожизненным сроком в депривационной капсуле. Лежи себе в темной коробке с подключенным прямо к пищеводу шлангом с питательным раствором, смотри бесконечные ролики о пользе, принесенной человечеству Международным сенатом. Некоторые так живут добровольно: сядут в бетонную коробку и целыми днями пялятся в голо-сериалы, где каждые пятнадцать минут включают пропаганду, а каждые полчаса — рекламу.

Волки поощряют такой образ жизни.

— Не называйте меня сан-дагэ, я не настолько тщеславен. И у меня есть имя, — на лесть я все-таки не повелся.

— Вы ведь охотник, Риоши, — невозмутимо продолжила женщина. — Не знаю, лучший ли. Зато единственный, чье личное дело еще не фигурирует в списках подозрительных личностей МСБиСА.

— Любопытно, — мрачно ответил я. Откалибровал верхний привод на левой руке, спрыгнул на нижний уровень, где покачивалась голограмма собеседницы. — Любопытно, что вы меня так назвали. Любопытно, что не побрезговали словом “охотник”. Но еще любопытнее, что вы так запросто признались, что имеете доступ к засекреченным данным МСБиСА. Пожалуй, сегодня мы с вами тоже попрощаемся, ни придя к согласию.

— Полмиллиарда, — быстро сказала женщина. — Чистыми.

— В чем подвох? — прямо сказал я. — Ну? Что, скажете, обычная работа? За нее столько не платят!

Я зло стукнул по стене рядом с проектором. Маска совершенства даже не дрогнула.

— Если вы согласитесь на эту работу, — ровным голосом ответила женщина, — все изменится навсегда. У вас есть возможность повлиять на все наше общество, разве не об этом мечтает каждый охотник? Сойдет за подвох?

— Нет, — я покачал головой, но по правде сказать — мне стало намного спокойнее. — Вы рассказываете все — или я меняю все идентификаторы, устройства, адреса, все, что вы могли отследить.

— Приходите завтра в “Гибсон Дик”, — голограмма слегка наклонила голову. — За час до полудня. Тогда и решите, стоит ли наш подвох полмиллиарда кредитов.

— До завтра, — ответил я и отключил связь.

***

Конечно, я пытался ее отследить, эту заказчицу. Она вошла в сеть с одного из бесплатных храмовых коммуникаторов — очень умно. Я и сам порой ими пользовался. Точка входа в сеть известна, но информация эта абсолютно бесполезна. Правда, все разговоры по храмовым коммуникаторам отслеживаются Волками — если только не воспользоваться кодом доступа священнослужителей, как делал я и, судя по всему, моя заказчица.

Чаще всего со мной связывались всякие подпольные бизнесмены. Хозяева борделей, черных рынков, продавцы антиквариата. Чуть реже — люди посерьезнее. Незнакомка-совершенство, похоже, принадлежала к тем, что посерьезнее. Может, референт кого-то из мафиозных боссов?

Ее внешность мне тем более ничего дать не могла. Вторая половина двадцать второго века — люди меняют внешний вид чаще, чем перчатки или мнение об очередном модном веянии. Вчера я был в дредах, сегодня — лысый, завтра наращу ирокез. Давно хотел…

“Гибсон Дик”, где назначила встречу незнакомка, был ночным клубом на задворках Мосукувы — мегаполиса, собранного из прежней Москвы и обширного Подмосковья. Помню, один мой товарищ часто жаловался на всеобщую “японизацию” и звал город по старинке Москвой. Как будто от этого что-то менялось! Восточная Европа, Азия, Америка — большие города всюду одинаковы. Небоскребы, сталь и стекло, мириады неоновых вывесок и рекламных табло, бесконечные голограммы, редкие уголки новых модных парков — садов Семирамиды. Возле одного из таких садов и прятался “Гибсон”, на самом нижнем уровне сада, за нагромождением скал и старым гидрологическим памятником, Москва-рекой.

Люк, ведущий в клуб, скрывала мощная реалистичная голограмма.

— Хаябуса, протокол пароля, — я отдал команду своему многофункциональному дрону. Участок песка под скалой моргнул. Дрон, маленький стальной сапсан, вернулся мне на предплечье. — Спасибо, Хаи, — я откинул люк под голограммой и протиснулся в капсулу. Та закрылась и упала по шахте вниз.

Гравикомпенсаторы опять барахлят. Как бы сервомоторы не переклинило.

— Риоши, — на входе дежурил Ину Бреннан. Немногословен, как и большинство крупных парней. Повезло же родиться такой громадиной! А кому-то приходится полтела на железки менять, чтобы поддерживать боеспособность…

— И Хаябуса, — пророкотал динамик дрона. Ину, обычно веселившийся от повадок сокола, сейчас решил его проигнорировать.

— Тебя ждут. Випка.

— Спасибо, Ину.

— Да, спасибо, дружище Бреннан, — ехидно добавил Хаи.

Он тут же забеспокоился, влез в нейронную сеть: “Уровень адреналина выше нормы. Бреннан напуган”. Что бы я без тебя делал, дружок! Такие вещи игнорировать не стоит. Если огромный чернокожий мужик, бывший спецназовец, напуган — мне тем более стоит быть настороже. Я достал футляр с дополнительной парой оптосканеров, быстро вставил в оба глаза. Так-то лучше.

— Хаи, видишь что-нибудь? — спросил я дрона как можно тише.

“Паранойю у тебя, — ответил дрон. — Сжимающийся сфинктер — у Ину. А еще женщину, с которой ты разговаривал”. Она сидела в випке одна, все с тем же совершенным лицом, все в том же безликом платье — серая и никакая, совсем как Волк. Наверное, это и напугало Ину.

Я вдруг понял, почему она так выглядит, почему звонила с общественного коммуникатора. Косит под священницу. Они добровольно отрекаются от личности, когда идут на службу в храм. Ха, лучшего прикрытия для посланницы от организованной преступности не придумать!

— Сан-дагэ Блайт, — она повернула голову в мою сторону. — Достаточно заинтересован, чтобы прийти вовремя. Недостаточно информирован, чтобы не брать лишних игрушек.

— Кажется, я просил вас не называть меня так, — я остался стоять, несмотря на приглашающий сесть жест. — Дрон устойчив к взлому. Его сознание разбросано по двум миллионам изолированных нейросетей.

— То есть он не способен функционировать? — подняла бровь заказчица.

— Способен, — я поджал губы. — Рассказывать, как именно, я не намерен.

— Пусть так, — она пожала плечами. — Однако я вынуждена принять дополнительные меры безопасности.

Женщина вывела перед своим лицом небольшую консоль и набрала несколько команд. Оптосканеры отключились — обе пары. Вот черт. Я думал, хоть на волчьих “гляделках” сеть нельзя так просто вырубить.

Хаябуса, однако, остался “в сознании”, но вида не показал. Хаи умненький. Иногда кажется, что умнее меня. Он бы сюда не пошел.

— Как мне вас называть? — спросил я, садясь напротив женщины.

— Официально у меня нет имени, — она подтвердила мои догадки о “священнице”. — Можете звать меня Мико.

— Каково не иметь личности, Мико?

Маска совершенства на мгновение дернулась.

— Ты спрашивал, в чем подвох, — разумеется, она проигнорировала мой вопрос. Другого я и не ждал. — Мне необходима полная защита от информационных систем МСБиСА на территории района Ажикенаи.

Я присвистнул. Полторы сотни лет назад на этом месте был деловой район Москва-Сити. Сейчас там неофициальная штаб-квартира Волков. Логово паука, куда сходятся все нити. Ну и аппетиты нынче у мафии!

— Я пас, — хмыкнул я. — Мне не по зубам. Разве что у нас есть лет пятьдесят…

— Не думала, что ты такой лжец, Риоши Блайт. Ты ведь делал это уже однажды.

Сокол на руке выслал едва уловимый разряд. Да, делал. Хотя чисто технически это провернул Хаябуса, причем совершенно случайно. Подключился к нейросети, на которой основан главный волчий ИИ, Фенрир, собирающий и обрабатывающий большую часть данных. Целых две минуты Фенрир был слеп, потому что его глазами смотрел Хаи. Знатно я тогда пересрал.

— Вам нужны сутки. Я выиграл только две минуты, — признался я.

— Но ты знаешь, где уязвимость системы МСБиСА. Это намного больше, чем есть у любого другого охотника, — вкрадчиво произнесла Мико. — А нам известно, как попасть в сердце Ажикенаи. Может быть, изнутри твой метод даст больше?

Да нет никакого метода, настырная женщина! Всего лишь протокол рандомной сборки, который случайно запустил сокола в волчье гнездо!

Хаябуса на руке снова оживился. Он явно пытался что-то сказать, но без оптосканера ему придется задействовать динамик, иначе я не услышу. Я положил ладонь на металлическую голову, призывая его к спокойствию, но было поздно.

— Твой дрон! — нахмурилась “священница”. — Он что, не отключился?! Куда ты транслируешь сигнал?

Она оказалась возле меня в мгновение ока, попыталась приставить к горлу сразу пять крепких игл, выстреливших из ее ногтей. Ага, вот они, замашки наемного убийцы! Хаи расправил крылья, закрывая меня от удара. Сапсан возмущенно клекотал, размахивая крыльями. Что там, в иглах, нейротоксин? Состав для допроса?

— Можем сказать ей, Хаи, ты все равно себя выдал, — устало сказал я. Теперь точно придется брать заказ. Иначе она выдаст меня вместе с дроном. Нельзя встраивать искусственный интеллект в личную собственность в ненаучных целях. Уголовно наказуемо…

— Я никуда ничего не транслирую, сан-дагэ Мико, — сообщил динамик Хаябусы. — Не могу. Я функционирую автономно от сети, но это не значит, что я могу пробить ваш колпак и отправить сигнал.

— Два миллиона нейросетей, — “священница” спрятала иглы, но все еще была зла и напугана. — Теперь понятно. Искусственный интеллект. Ты знаешь, что за это дают пожизненное?

— Меня больше беспокоит, что несанкционированные ИИ стирают с помощью кибершокера, — поморщился я. — Хаи — мой друг.

— И поскольку я твой друг, Риоши, — вмешался сокол, — я настаиваю, чтобы мы взялись за это задание. У меня есть предположение, как отключить информационные системы службы безопасности. Вероятность успеха — не менее шестидесяти трех процентов, при условии, что мы доберемся до их серверной.

Мико прищурилась. Едва ли ей нравился такой расклад: несколько лет назад от действий взбесившегося искусственного интеллекта пострадало множество организаций, включая самую влиятельную и популярную на земле конфессию. Положение Церкви Камихикари пошатнулось. Религия, которая обещала жизнь после смерти в информационном потоке вселенной, едва не обрела вполне реальных демонов, которые грозили пастве Камихикари адом на земле: ужасный искусственный интеллект, якобы способный поглотить человеческий разум.

Я знал, что это чушь, но проблема в том, что очень много людей тогда в эту чушь верили. Камихикари плотно сотрудничали с МСБиСА. После того случая служба плотно подмяла под себя церковь, но они по-прежнему действовали заодно. Зачем мафии идти сразу против Волков и церкви и вырубать их системы?

Хаи, располагающий всеми информационными ресурсами мира, явно понял больше меня. Нам придется с этим как-то разобраться — или бежать так далеко, чтобы рядом не было вообще ни души. Черт, не уверен, что такое место вообще существует.

— Боюсь, у нас обоих нет выбора, — резюмировала Мико. — Ты и твой ИИ — единственные, кто имеет шанс на успех. Но если вы провалитесь…

— Шла бы ты к дебаггеру в очко со своими угрозами, — не выдержал я. — Сан-дагэ Мико.

— Риоши бессовестно груб, — добавил Хаябуса, — но в данном случае я его поддержу. Уничтожив меня или сдав нас властям, вы лишитесь единственной возможности полностью нейтрализовать протоколы Фенрира. Ничего личного, просто логика.

Та неожиданно улыбнулась.

— Материалы вышлю через твой защищенный канал. Изучи их внимательно, особенно планы строений. Сообщи, когда вы с соколом будете готовы.

— Видишь, Риоши? — Хаи повернул голову к собеседнице, но говорил со мной. — Грубить было совершенно не обязательно.

***

— Хаябуса, будь добр, рекогносцировку.

— Можешь звать меня сегодня Горьюденигуру. Это значит беркут. Ты знал, что с ними охотились на волков? — откликнулся дрон.

— Я это не выговорю, — хмыкнул я.

— Тогда Инуваши.

Я вздохнул.

— Ты можешь не выпендриваться?

— Никак нет, — сообщил Хаи. — Я — птица гордая, не выпендриваться — не мой путь. Я что, не заслужил боевого позывного?

— Инуваши, рекогносцировку, — сдался я.

Пробираться в Ажикенаи нам предложили по старинке — под землей. Под районом были разветвленные системы тоннелей для обслуживания обширных оптоволоконных сетей. Их схемы и служебные коды доступа поступили от Мико вечером того же дня, когда мы виделись в “Гибсоне”. Я подумывал подорвать один из пучков оптоволокна, но у меня не было уверенности, что у Волков нет запасного канала связи. Была бы хоть схема разводки оптоволоконных трасс... Ну да. Если бы все было так просто, Волкам давно бы наступили на хвост.

Ход из оптоволоконного лабиринта вывел нас недалеко от серверной — огромной серой коробки с чудовищным уродливым блоком охладителей.

— Двое охранников у служебного и двое у основного, — доложил сокол. — Защищены от кибератаки.

— Зараза.

— Да, придется самому ручки замарать, Риоши сан-дагэ.

Хаи постоянно меня так называл с момента очной встречи с Мико. Издевался, засранец. Знает, как я этого не люблю. Так же, как и неоправданного насилия — что не очень вяжется с моими бионическими конечностями, напичканными средствами борьбы с несанкционированными мероприятиями, как у полиции. Что поделать! Я, как и большинство преступников, вынужден жить не в самом благополучном районе и заниматься не самыми безопасными делами.

После встречи с Мико я решил слегка апгрейднуть руки: добавил иглу с нейротоксином. Отличное подспорье тому, кто не слишком расположен к убийствам.

— Не мандражируй, Блайт. Матерые Волки у ворот, с этими мы справимся, — подбодрил меня Хаи.

Все-таки “мы”. Спасибо, дружище.

Я переключил сервомоторы на бесшумное передвижение и помчался к служебному входу серверной. Одного охранника снял иглой. Второй меня заметил, но его отвлек Хаябуса, и я успел вырубить дежурного разрядом шокера. Все-таки не зря я заменил почти половину тела на бионику.

Я снял пропуск с одного из обезвреженных охранников и провел им по пазу замка. Диод загорелся красным. Так, а если поискать через “волчий глаз”?

Оптосканер показал биометрическую консоль под блоком замка. Настроена на нейронный отклик… м-да, охранники без сознания тут бесполезны.

— Надо взламывать, — передал я соколу.

— Кому надо? — издевательски поинтересовался Хаябуса. Я досадливо цокнул языком. — Так и быть, Риоши. Запускаю протокол “Сим-сим”.

Фанат восточных сказок, блин!

Спустя несколько минут, когда я уже начал думать, не попытаться ли убрать сначала вторую пару охранников, замок моргнул зеленым, и я открыл дверь. Хаябуса юркнул туда, едва я приоткрыл створку.

— Добро пожаловать в пещеру чудес! — прокомментировал дрон.

Я пробежал мимо стеллажей с серверами к главному входу, чтобы закончить с дежурными. Открыл аккуратно дверь и шарахнул обоих шокером. Упал только один — второй был бугаем не хуже Ину из “Гибсона и Дика”. Таких ничем не проймешь.

Громила вскинул на меня энерговинтовку, но реакция бионических рук была быстрее. Отвести приклад, ударить под подбородок, добавить еще разряд. Я снова послал ток с обеих рук. Здоровяк мелко задергался и упал. Вроде не успел вызвать подкрепление. Ну-ка, проверим...

На его шлеме за ухом мигал красный диод. Проклятье!

— Хаи, времени в обрез, нас спалили, — предупредил я, вбегая в серверную.

— Мы охотимся на волков.

— Да не время для красивых имен! Клюй Фенрира и рвем когти!

— Тогда делай что-нибудь.

Гребаный код! Сама невозмутимость...

Я запустил служебную консоль и ввел команды для выведения нейросети в сетевой шлюз. “Access denied”, — послала меня консоль. В смысле, я же внутри! Так, а если через командную строку служебной операционки… получилось. Теперь Фенрир доступен в сети, хоть и через защищенное подключение. Еще несколько команд, запускаем код…

Хлопнула служебная дверь. Я спрятался за стеллажом, ожидая, что придется прорываться через целый отряд, и судорожно соображая, чем можно отвлечь толпу подготовленных солдат, чтобы смотаться. Но по звуку шагов я понял, что вошедший был всего один. Имбецил, что ли?!

— Не валяй дурака, охотник. Сейчас здесь будет целый отряд. Сдайся — и мы, может быть, позволим тебе дожить до суда.

“Две минуты, Риоши. Если продержишься две минуты, можно драпать с чистой совестью”, — сообщил Хаи. Я глянул на консоль — там бежали строчки исполняемого кода протокола Хаябусы, который мы подготовили, чтобы вырубить сборку информации. Неделя напряженной работы. Если уйти сейчас, все усилия насмарку.

— Кто ты такой, чтобы давать мне такие обещания? — крикнул я погромче, чтобы вошедший меня точно услышал. Сервомоторы все так же работали на беззвучке, и я побежал к другому ряду стеллажей.

— Ну уж не рядовой аналитик, — рассмеялся собеседник.

Он был уже очень близко к тому месту, откуда слышал меня. Я оставил проектор голограммы под ногами и снова громко сказал:

— Я не верю Волкам. Тому, кто знает все про всех, нет резона говорить правду своим врагам.

— Да ты поэт, — шаги ускорились. — Я, в отличие от тебя, более прагматичен. Живым ты мне принесешь больше пользы. У охотников всегда есть секреты, которые недоступны даже руководству МСБиСА.

“Минута десять”, — проинформировал Хаябуса.

— Если ты такая важная шишка, почему пришел за мной один? — я поставил еще один проектор и снова побежал к другому месту. Хороший, кстати, вопрос...

— Хотел посмотреть хоть одной наглой псине в глаза! — зарычал Волк и выстрелил. — Сука!

Похоже, нашел первую голограмму. Некоторое время я молчал и, пока он искал меня, расставил еще несколько проекторов. На оставшееся время они должны его занять.

— Фенрир, сбрось охладитель из третьего контейнера, — услышал я команду Волка.

Он решил напустить сюда больше холода, чтобы отличать голограммы по пару изо рта. Вот только Фенрир ему не ответит, и он все поймет. Вызовет консоль, увидит код, остановит... Черт, черт, черт!

— Фенрир, консоль. Фенрир!

“Двадцать секунд”, — напомнил Хаи. Я выдохнул. Протокол уже запустил к великому электронному волку мелких электронных вшей, и он перестал отзываться. Теперь консоль можно запустить только вручную. Но за двадцать секунд он не успеет.

— Сейчас здесь будет группа захвата, — разъяренно прорычал Волк, понимая, что его провели. — Тебе все равно не уйти!

“Десять”, — отсчет продолжался.

— Скотина! Где ты?!

“Пять, — шепнул Хаябуса. — Готово. Уходим”.

Я врубил моторы на быстрый бег и помчался к служебке, зная, что дрон уже летит за мной.

— Тебе это все равно не поможет!

Вместе с криком раздался выстрел. Пистолет с энергозарядом. На таком расстоянии сложно промахнуться…

Жалобный клекот заставил меня остановиться. Хаябуса упал в проходе прямо за моей спиной. В нескольких метрах от него стоял довольный Волк. Не энергопатроны. Кибершок, выкрученный на максимум. Убийца электронного разума… Он что, думал, что я — киборг?!

— Всего один заряд, зато наверняка? — мой голос охрип от злости. Лучше бы он в меня попал! — Не самая надежная тактика.

Голова закружилась от ярости, и я перестал что-либо соображать. Ноги все еще были в скоростном режиме и понесли меня прямо в него, в этого гнусного Волка. Он попытался скрыться в рядах стеллажей. Бионические ноги пронесли меня мимо, но второй разбег впечатал агента прямо в стеллаж с серверами Фенрира.

— Ублюдок! — я заорал так, что даже у меня самого зазвенело в ушах, плюнул ему в лицо. — Ненавижу! Как же я вас всех ненавижу! Вы не волки, вы сраные шакалы! — я бил его куда попало: живот, грудь, шлем, лишь бы выместить хоть часть злости.

— Всего лишь… дрон… — Волк сплюнул кровью на пол. — А ты — человек… не думал, что ты человек. Я знаю всех охотников в лицо…

— Он был моим другом! Ты хоть знаешь, что такое друг?!

Я крутанул привод на правой руке и впечатал кулак в единственное место, не укрытое броней: гортань под подбородком. Я никогда еще не был так зол. Никогда так не желал кому-то смерти.

Я бросил мертвого Волка, подобрал Хаябусу и помчался к оптоволоконным катакомбам. Где-то слева слышались слаженные шаги отряда и мелькали огоньки прицелов энерговинтовок.

Я едва успел скрыться в люке, ведущем в тоннели. Лицо под шлемом было горячим и мокрым.

***

У выхода меня ждала Мико. И так паршиво, только ее сейчас не хватало… Зачем она пришла?

— Блестящая операция, Риоши.

— Ты! — я едва не ударил ее, увидев это до мерзости прекрасное лицо. Вес Хаябусы на правой руке немного отрезвил меня. — Ты сказала, у них на вооружении только энергетика! Ни слова про кибершокеры! Ни единого слова!

— Что случилось? — женщина игнорировала мой гневный тон. — Фенрир отключен, все в порядке, ты получишь свои деньги. Возможно, у нас есть даже больше суток…

— Засунь свои деньги... Посмотри, что случилось! Давай, взгляни!

Я тряхнул стальным телом Хаябусы прямо у нее перед лицом. Да что она может понять… бездушный придаток к криминальной машине...

— Твоего дрона подбили? — она пыталась быть сочувствующей, но маска совершенства все портила. — Разве у тебя нет резервных копий?

— Не бывает таких резервных копий! — взревел я, сдергивая шлем. — Это не просто дрон, не служебный интеллект вроде дурацкого волчары Фенрира! Ты хоть знаешь, сколько протоколов я в него вложил, сколько реакций? Сколько он учился?

— Ты о чем вообще?

— Это мой друг! — я выдохнул, прижал Хаи к животу. — В смысле — живой друг, реальный! Я перенес сознание человека в дрона. Чтобы когда он умрет, я мог помнить его, говорить с ним. Рак, всего пару лет, даже с химиотерапией… — я сбивался, пытаясь не впадать в истерику. Вот только я уже был в истерике. — Мы копировали его реакции, образ мышления, логику — мы все перевели в алгоритмы. Два миллиона нейросетей — не шутка и не обман! Он сидел на форумах, как настоящий Хаябуса. Учился, заигрывал с девчонками…

— Так отомсти за него.

Я поднял на Мико глаза. В голове что-то щелкнуло, но мысль была невнятной. О чем она говорит? Что имеет в виду?

— Тот, кто подстрелил его, уже мертв, — признался я.

Мико сдвинула брови.

— Кто это был? Не охранник?

— Не знаю его имени или звания, — я замотал головой. — Но я видел лицо.

— Покажи.

— Зачем тебе?..

— Покажи мне, Блайт!

Что так бликует у нее в глазах, оптика? Какая-то новая модель сканера? Я передал ей изображение Волка со своего оптосканера.

— Ты идиот, Риоши. Но идиот очень везучий.

Мико вздохнула, протянула правую руку за ухо. Ее лицо прорезала вертикальная черта. Половинки лица раздвинулись в стороны.

— Ты спрашивал, каково это — не иметь личности, — голос Мико изменился, стал ровнее, как у старых моделей голосовых помощников. Треснувшее лицо больше не скрывало сущности. — Я не знаю. Спроси людей, которые каждый день оглядываются, потому что боятся однажды увидеть за спиной Волков. Или одного из их вожаков, которого ты только что сломал, как шавку. Кто бы мог подумать, что глава оперативного отдела может быть так беспечен...

— Он не блефовал… он ждал тебя, — прошептал я, прозревая. — Киборга. Он знал, что придет киборг. Поэтому выкрутил кибершоковый заряд на максимум. Это тебе нужно сказать спасибо, что он пришел один! И что он уничтожил Хаябусу, а не меня!

— Клянусь тебе, Блайт, я не знала. Киборги многое могут, но врать меня пока не научили.

Система линз на месте глаз казалась мне намного живее того лица, которое она сняла. Киборг на службе мафии, которая хочет избавиться от информационного тоталитаризма МСБиСА… Ничего не понимаю. Черт возьми, как мне сейчас не хватает логики Хаябусы!

— И что дальше? Что еще ты хочешь от меня?

— Сегодня мы нанесли удар по информационной безопасности, от которого МСБиСА и Сенат не скоро оправятся. Удар, который позволит завтра перейти к реальным действиям.

Революция? Киборг толкует мне о революции? И руководить ей будет какой-то криминальный авторитет?

— На кого ты работаешь, Мико? Кто ты вообще такая? Чей заказ я выполнил?

— А как ты сам думаешь?

Я снова посмотрел на нее: стройную фигуру в сером бесшовном одеянии с располовиненным лицом. Повадки ассасина, самоотверженность и отрешенность священницы. Даже не знаю, что и думать!

— Церковь Камихикари только что атаковала штаб Волков, — Мико запечатала маску на лице. — Сенату объявили импичмент. Понимаешь, что происходит?

Система атаковала сама себя… Церковь пошла против государства. Deus Ex. Я только что начал государственный переворот! Да меня даже на Марсе найдут теперь!

— Я могу обработать ваши нейросети и восстановить твой ИИ хотя бы частично, — продолжила Мико. — Если ты присоединишься к Камихикари. Думаю, для специалиста вроде тебя найдется еще немало работы. Вам с новым Хаябусой больше не придется скрываться.

Хаи. Я едва смирился с его потерей прошлый раз. Даже с дроном, его правдоподобной копией, мне было так хреново, что я едва находил в себе желание что-то делать. Только охота и спасала.

Но если штаб МСБиСА атакован, охотиться больше не на кого. В чем тогда смысл? Что я буду делать?

Плакали мои полмиллиарда. Плакал остров в Океании. Плакала спокойная жизнь под новым именем…

— Я согласен.

“Колора́дский жук, или колора́дский карто́фельный жук, или картофельный листоед (лат. Leptinotarsa decemlineata) — вид насекомых из семейства жуков-листоедов. Жуки и личинки этого вида питаются листьями растений семейства пасленовых: картофеля, сладкого перца, томата, дерезы, физалиса, баклажана, белены, что делает их опасными вредителями сельского хозяйства”.

Википедия

В массовой культуре все зомби-апокалипсисы начинаются по более-менее одинаковому сценарию. Появляется опасный вирус, способный стимулировать клеточную регенерацию посмертно, его пытаются использовать в военных целях, а потом все выходит из-под контроля.

Карантинные меры не помогают. Вирус распространяется быстрее, чем сифилис по Тортуге. В общем, все умерли, осталась горстка выживших.

Когда этот день настал на самом деле, все пошло не совсем так. Я не знаю, с чего все началось. Никто не уверен, в чем причина того, что мертвецы восстают и едят живых. ГМО, глютен, радиация, сотовые, заговор рептилоидов? Все равно никто не скажет правды. Да и к чему она мне?

После почти двух месяцев карантина стало понятно, что изоляцией распространение этой напасти не остановить. Удалось только замедлить. Я не удивлена. Когда это у нас абсолютно все граждане соблюдали предписанные меры предосторожности? Одни сгоняли на шашлыки, другие погуляли с детьми в парке, третьи смотались на турбазу — и все, больницы переполнены, ситуация перерастает из чрезвычайной в катастрофическую.

Я по жизни параноик. Мы давно запаслись всем, чем могли: лекарствами, продуктами, средствами гигиены, даже запас инструментов пополнили топором, гвоздодером и кувалдой. Сейчас, когда магазины закрывались один за другим, я была рада своей паранойе.

— Мам, я собрал сумки. Действуем по плану?

— Да, Миш. Одну минуту.

Я положила в рюкзак несколько старых ключей, разного рода шпилек и заколок. Мы долго тренировались вскрывать замки, но справляемся только с простыми. У Мишки выходит лучше, чем у меня.

Квартиру закрывать не стали. Здесь хорошая железная дверь и немного еды и питьевой воды — если кто-то попадет в беду, сможет ненадолго укрыться.

— Пойдем. Готов?

— Да, мам. Отдай мне рюкзак, тяжелый же.

Миша на вид хлипковат, но впечатление обманчивое. Массы в нем не много, а вот сил предостаточно. Он в отца такой. Тот тоже казался тощим, кожа да кости. “Казался” здесь ключевое слово.

Идти пришлось почти час. Крупных магазинов мы сознательно избегали, их наверняка разграбили первыми. Прошли мимо витрины сетевого спортивного гипермаркета: та была разбита, а внутри виднелись пустые вешалки и полки с бесполезными теннисными мячами и пластиковыми фрисби диких расцветок.

— Мам, не смотри, — предупредил меня сын.

Поздно. Я увидела их, двух мужчин на лестнице. Один был пегим от синяков и ран. Следы укусов уже не кровоточили. У второго рот покрывали темно-багровые засохшие подтеки, голова вывернута под неестественным углом.

— Второй скоро встанет, — напомнил Миша. — Идем быстрее!

— Может, добьем его, пока не восстал? — предложила я. — Меньше мертвяков за спиной.

Миша вздохнул, поставил на землю ящик с инструментами, достал толстые перчатки и молоток. Подошел к телу, перевернул его лицом вниз, поставил ногу на спину. Размахнулся и ударил по затылку острым бойком.

Продезинфицировав боек, Миша убрал молоток и перчатки обратно. Лицо у него было серым.

В полном молчании мы дошли до здания, где располагался склад интернет-магазина спортивных и туристических товаров. Мы закупались здесь пару раз, оформляли самовывоз, потому и знали о нем. Я боялась, что хозяева все успели распродать или забрать отсюда, или что склад тоже разграбили. Но двери были закрыты, а за ними мы нашли то, что искали: два крепких велосипеда и защиту.

— Как думаешь, бабушка еще в порядке? — спросил меня Миша, помогая перевести велосипед через порожек.

— У нее маленькая деревня, туда редко кто-то приезжает, — ответила я. — И дом у нее очень крепкий. Ты же знаешь баб Нину, она бой-баба. На пенсию полагаться не хочет, хозяйство поддерживает. Это держит ее в тонусе.

— А если кто из деревенских перепугался?

— Ты что, там же все всех знают. Миш, ты сам-то в порядке?

Сын нахмурился.

— Я просто… тот мужчина. Вдруг скоро найдут средство от всего этого?

— Даже если найдут, — рассудила я, — те, кто восстал уже после смерти, а не заразился от восставшего, не смогут снова стать живыми. У них ведь отмирают многие ткани, часть внутренних органов, нервные окончания…

— Спасибо, мам, — Миша коснулся моего плеча. — Мне стало спокойнее.

Я выдохнула и улыбнулась. Улыбка, должно быть, получилась очень вымученная. Ну, хоть ему спокойнее. Сама я успокоюсь, только когда увижу бабу Нину живой.

Путь предстоял долгий. Мы проснулись сегодня до рассвета и выехали из города даже раньше, чем собирались, так что рассчитывали добраться до Ромашкино засветло.

Миша ехал немного впереди. Молчание начинало давить на меня. Мы уже проехали пригородные кварталы, и теперь было важно не перепутать дорогу. Я ездила здесь несколько раз на машине, но в качестве пассажира. С Мишей мы вообще добирались туда на автобусе, но он был уверен, что мы сможем добраться и не заблудиться.

— Мам, ты слышишь?.. — крикнул мне сын.

В следующий момент через дорожное ограждение прыгнул кто-то, свалив Мишу с велосипеда. Велик жалобно звякнул, а сын вскрикнул и откатился от него.

Я увидела, как Мишка тут же вскочил и начал судорожно рыться в рюкзаке. Я не стала ждать, пока он что-то найдет, и как можно быстрее поехала вперед. Но не к сыну. К встающему мертвяку.

Я почувствовала удар и упала вместе с велосипедом. Наколенники, шлем и перчатки смягчили падение, но сразу встать я все равно не смогла. Могла только смотреть, как огромный мертвец идет к Мише, как мой сын достает из ящика с инструментами гвоздодер и с силой опускает его на голову мужчины. Все казалось замедленной съемкой. Удар, второй, третий — и зомби упал на асфальт, раскинув руки.

— Миша! — выкрикнула я и расплакалась. Пережитый ужас накатывал на меня волнами тошноты. — Сынок, ты цел? Миш!

— Да, мам. Почти цел.

Миша показал на рукав, пропитанный густым и темным. Я снова посмотрела на мертвеца и увидела, что его рот в крови.

— Господи…

— Мам, езжай. Я тут останусь. Или лучше поглубже в лес уйду. Нож только возьму.

— Не смей! — у меня сорвался голос. — Даже слышать не хочу. Мы ничего не знаем наверняка. С тобой все будет в порядке.

— Незачем так рисковать. В деревне ведь и другие люди, я не хочу, чтобы из-за меня кто-то погиб. Это же так очевидно, мам. Ты меня так воспитала. Пожалуйста, уезжай.

— Я не поеду без тебя, — я понимала, что веду себя неразумно. Вот только как мать может бросить своего ребенка? Это было так же немыслимо, как отрезать себе ногу или руку.

Миша принялся собирать вещи, выпавшие из моего рюкзака и упаковывать обратно гвоздодер.

— Ладно, — сказал он вдруг. — Я доеду с тобой до деревни. Прослежу, чтобы ничего не случилось. Но потом уйду от вас подальше! Или…

— Замолчи, — всхлипнула я. — Поехали. Разберемся.

Через несколько часов, вусмерть уставшие, мы оказались в Ромашкино. Там словно ничего не случилось: все те же дома, люди на улице, домашние животные, гогот гусей. И бабушка Нина на пороге своего дома, живая и здоровая. Я снова расплакалась от облегчения.

— Ну-ну, соплей тут развела, — проворчала свекровь. — Слыхали мы про вашу напасть. У нас тут мертвецов не ходит, не переживай.

— Мам, Миша... — я не смогла ничего сказать дальше. Слезы снова покатились.

Миша снял повязку и показал бабушке руку. Нина Павловна поджала губы.

— А ну быстро в дом, оба. Безобразие какое!

— Нет! — отшатнулся Мишка. — Бабуль, ну нельзя так.

— Я те дам, нельзя! — баб Нина извернулась и схватила его за ухо. — Сама решу, от внука мне помирать или от старости. Ну-ка! - и с внезапной силой потащила нас обоих за порог. — Идите в сарай и спускайтесь в подпол, — командным тоном велела она.

Мы вышли через вторую дверь во внутренний двор и прошли к крепкому деревянному сараю. В погреб вел люк и удобная лестница. Миша спустился первым.

— Миш, может, просто свяжем тебя? — предложила я, спускаясь за ним. — Нам ты так не навредишь, а врем выигра… - я осеклась. Мишка взял с полки банку без крышки и пил из нее какую-то вонючую жидкость.

— Мишка, ты что, это же керосин! — ужаснулась я. — Надо желудок тебе промыть… Да перестань ты эту дрянь глотать!

— Теперь у вас не будет выбора, — просипел сын. — Придется меня добить.

— Дурак ты, внучек, — плюнула баб Нина, спускаясь. — Керосин-то разбавленный. Сейчас проблюешься, а потом всю жизнь с ожогом пищевода кашку протертую кушать будешь.

— Какую жизнь! — крикнул сын. — Мы уже слышали про укушенных. С таким живут максимум два дня. А потом мозг отключается, и человек хочет только жрать других. Я так не хочу!

Он замолчал, скривился, и его скрутило судорогой. Мишу стошнило на земляной пол.

— Это еще что? — опешила я, глядя на грязноватые темные комки.

— Миша, — медленно выговорила бабушка Нина. — А ты где керосин взял?

— На полке, — прохрипел сын и согнулся в новом позыве. Круглые комочки казались чем-то знакомым.

— Ты его вместе с жуками что ли глотал? — спросила баба Нина.

Вместо ответа Мишка потерял сознание.

***

Мишку лихорадило несколько дней. Керосин и правда попортил ему пищевод, так что баба Нина кормила его только протертой овсянкой на воде. Зато на третий день его укус, который по нашему опыту должен был загноиться и заплыть ужасной гематомой, начал заживать. Выплюнутые им колорадские жуки были черными и распухшими, будто вытянули его организма весь возможный яд — или что-то другое, что заставляло мертвецов восставать.

Я уже сообщила о нашем открытии в город.

— А ты говорила, дурью маемся! — ворчала потом бабушка Нина. — Руками жука-то надо собирать! Самое верное средство.

Нормально, вообще! Я сходи, я принеси, я еще и поторопись! Дались им эти диковины древние, мудрецам затраханным… Я что вам, герой сказочный? Переться за тридевять земель — по жаре, болотам, через буераки, по лесам, по буреломам! Ну, сказывают, такая на юга дорога.

А яблочек им молодильных по пути не прихватить?!

Конюх из угла на меня как-то странно поглядывает. Жалеет, что ли?

— Афанасий Степаныч, — позвал я конюха, — вы если что-то хотите сказать, так вы скажите. Чего сопим-то зазря?

— Тебя, Петька, в дружинные не берут, — буркнул конюх, — а гонять гоняют. Да еще в даль такую!

— Служба такая, — проворчал я. А куда мне деваться-то? Всяко хлебней, чем на покосе спину гробить. — Ты чего это, старый, жалеть меня вздумал?

— Да иди ты! — плюнул Афанасий. — Хитрость тебе присоветовать хочу. А ты, чем ворчать, послушал бы старика.

Тьфу! Ну какие тут хитрости? Сяду сейчас на коня да поеду. Седьмицу буду ехать, опосля еще седьмицу. Потом третью. И так трижды три раза! Пока зад об седло не сотрется.

— Ехать будешь долго, — напомнил конюх. — А в дальней дороге мало ли приключиться может, а?

— Ты что, дед, — хмыкнул я. — Это ж не на войну ехать. Чего там случиться может? Разве что на людей лихих нарвусь — ну так на то у меня конь резвый и сабля острая.

— Да я не о том тебе, — Степаныч перешел на шепот. — Есть там на югах сады райские с ключами горячими. Сказка! Прямо по пути тебе. Кто тут будет считать, сколько ты в дороге провел? Раньше, чем через год, никто и не ждет тебя. А то и вовсе думают, что сгинешь…

— Типун тебе! — разозлился я. — Почто мне твои ключи горячие?

— Отдохнул бы, дурень! — конюх стукнул мне по лбу. — Все мотаешься туда-сюда, мотаешься, сам себе продыху не даешь.

Я задумался. Правду дед говорит-то — замотался я. Думал, за исправную службу в дружину возьмут. А меня вместо этого послали вон, далеко да надолго. Денег на дорогу дали — и на том спасибо.

— Ну ты отметь мне там, — я замялся. — Ключи-то твои горячие, где они есть. На карте то бишь.

— Отмечу, Петька, отмечу, — засуетился Афанасий Степаныч. — Ты возвращайся только.

— Да куда я денусь, — улыбнулся я. — Не бросать же тебя одного, старый ты пень.

Конюх хмыкнул и погрозил мне пальцем.

***

Ох, и правда — райский сад! Птицы-то какие, птицы — не хуже лебедей, да яркие, как самоцветы. Фруктом каким-то пахнет иноземным. И яблоками как будто, только не нашими, а послаще.

Нашел, конечно, насилу. Девять скал обошел, нужную еле увидел — вся плющом заросла. А проход в долину-то узенький-узенький, да низенький-низенький, еле коня провел. Но оно того стоило: над долиной пар курится, запах вьется. И тишина! Не такая, что аж звенит, а та, благолепная, какая в старом бору бывает в полдень.

Отдохнуть-то совсем нелишне будет — почти два месяца в седле трясся. Аж до девятого колена наших волхвов помянуть успел. И зачем им эти диковины, в самом деле? Одна, говорят, книга премудрая. Столько знаний в ней, что у простого человека ум лопнуть может! Так мы и без того неплохо живем: и как поле пахать знаем, и рыбу ловить, и железо из земли собирать да ковать, и как детей растить. Что еще нужно-то?

Еще велели ковер привезти, такой мягкий и прочный, что конь по нему может год валяться, а встанет — все равно по бабки в ворсе будет. Так у князя перина не хуже. Или он коню ковер и присмотрел?

Напоследок сказали меч забрать. Сам он стали булатной, а блестит, как золото, и ржа его не берет. Злодея меч за версту чует и светом яростным наливается, разить готовится, и нет спасу от удара его! Вот это вещь полезная, я считаю. Дельная. Но тащиться за ней за тридевять земель? Дурь, да и только.

Прав Афанасий, прав. В саду вот лучше отдохну. Пустовато тут конечно — место красивое, а людей совсем никого. Мне-то и к лучшему, а вообще странно.

Сел я в пруд этот горячий. Хорошо! Как в бане, только дышать легко. Как бы не разморило тут, не задремать бы…

Уснул, похоже. Закрыл глаза, открыл — а рядом конь белый стоит. С рогом посреди лба. А подле дева — простоволосая, и даже кос не заплетено — фрукты иноземные в корзинку собирает и песни поет. Точно, сплю. Только что ведь не было никого!

— Ты что тут делаешь? — дева увидела меня, подскочила, чуть корзинку свою не выронила.

— Сплю, наверное, — я зевнул. — Ты же сон мой. Только во сне девки без кос ходят, да по праздникам летним.

— Тебе здесь нельзя, — нахмурилась девушка. — Как ты сюда попал?

— Вон под той скалой прошел, — я махнул рукой. — А почему нельзя? Это мой сон. Не могу ж я не спать.

— Да не сон это! Вылазь немедленно!

Я поднялся было… ой, срам-то какой! Одежда-то под яблоней лежит. Как я голый при девке, это ж безобразие…

— Вылезай, я не смотрю, — девица повернулась спиной.

Куда деваться, вылез, оделся. Правда что ли не сплю? И лошадь рогатая настоящая?

— Сюда невозможно так просто прийти, — дева подошла ко мне, посмотрела сурово, совсем не по-девичьи. — Чары ведь. Ты, молодец, часом не чародей?

— Какой там! Меня и в дружину-то не берут, — признался я. — По чародейским заданиям только вот езжу.

— Добрый ты человек, наверное, раз чары тебя пропустили, — девица уставилась на меня, в глаза посмотрела. — Ладно. Отдохни еще денек. Но потом уходи! Смертным здесь не место.

Не получилось отлежаться, как Афанасий советовал. Ну да ладно, другое место сыщу. Попарился — уже хорошо. Сейчас вот поем, и можно спать ложиться.

Ай! По ушам-то как резануло. Что ж за грохот такой?

Вот те на! Скалу ломают! Где ж это видано? Да не кувалдой, похоже: вон как светится все. Тоже чары, наверное?

Безобразие! Девицу напугали, конь рогатый переполошился, и мой следом за ним тоже бесится. Ну, отплачу за гостеприимство. Знаю, как колдуна-то припугнуть, Афанасий давно научил.

Подошел я, значит, к скале, да как рявкну:

— Звезда-полынь из тебя душу вынь!

Колдун притих. Так-то! Чернокнижников все боятся. А распознать вот не каждый может.

— Полынь-трава — душа будет мертва! — замогильным голосом продолжил я.

За скалой кто-то вскрикнул. Ладно уж, добьем, чтоб наверняка.

— Как желчи яд, будь навеки заклят!

Чиркнул огнивом и поджег вонючий полынный лист. Визгу стало! А колдун-то — девка, видать. Колдунья.

— Ты что! — хозяйка сада побежала ко мне, начала по руке стучать. — Погаси сейчас же, погаси! Нечего тут черным колдовством заниматься, весь сад погубишь!

— Какое колдовство, — фыркнул я. — Мы так по деревням ворожеек пугаем, чтоб не наглели.

— Так ты не чернокнижник? — насупилась девица.

— Нет конечно, — отмахнулся я. — Пойдем спать, что ли. Это ты в саду живешь, а мне еще ехать и ехать потом. Отдохнуть надо хорошенечко.

На следующую ночь у скалы кто-то опять шуршал. Я не стал дожидаться, пока опять чары загрохочут — сразу лист полынный и поджег. За скалой тонко вскрикнули, и больше никаких звуков не было. То-то же. Покрепче посплю.

Утром девица провожать меня вышла, опять вся в белом и с корзинкой. Протянула мне яблоко — розовое, ароматное, прямо мед.

— Спасибо! — поблагодарил я. Взял яблоко, потянулся куснуть…

— Стой! — крикнула девушка. — Какие вы, смертные, бестолковые. Это же молодильное!

— Ба-а! — поразился я. — Вот диковинка из диковинок. Ну, бывай, хозяйка, будь здорова.

— Прощай, — шепнула девица и поправила волосы.

Чудеса! А ушки-то острые — вон, теперь видно. Не иначе, могучая чаровница какая…

Допытываться я не стал. Мне еще несколько месяцев в седле трястись. Чтоб их черти взяли, волхвов с их диковинами! И того, кто это придумал!

P.S. Ниже видео, где я читаю эту зарисовку на творческом мероприятии.

— Ну вот что это такое? - тестировщик Вася ткнул пальцем в унылую брусчатку, где половинка камня выбивалась из общего узора тротуара. Его товарищ пожал плечами:

— Ну, фиговая работа, вот и все. Что ты заводишься?

— Это — не просто фиговая работа! — Василий поправил согнутым указательным пальцем сползшие очки. — Это происки мирового хаоса! Да ты посмотри, вся дорога ровно лежит, даже вон у перехода подрезали, как надо. А этот один торчит. Один на весь тротуар, Паш!

Павел, будучи простым разработчиком, негодования друга не разделял. Торчит и торчит, кому плохо-то?

— Это у тебя, Вася, профессиональный перекос, — разработчик остановился, достал из кармана пузырек глазных капель, ловко капнул в каждый глаз, оттянув веко. — Вот как зрение. Я коррекцию сделал, а ты так и ходишь в очках своих. Параноидальных. И везде баги выискиваешь.

Тестировщик его не услышал, потому что как раз в это время выискивал баги в проходящей мимо девушке. Не найдя таковых, он уже хотел что-то спросить у прекрасной дамы, но словил укоризненный взгляд, оценил зловещий изгиб поджатых губ и быстро понял, что единственная ошибка здесь — он сам.

— Да черт с ней, с брусчаткой, — буркнул Василий. — Вот мы с тобой на остановке стоим сколько уже?

— Минут пятнадцать, — вздохнул Паша. — Ну долго, да.

— Это потому что мы не курим, — авторитетно заявил тестировщик. — Вот только бы закурил — и автобус тут как тут.

— Чушь, — фыркнул программист. — Вон мужик курит, а никаких автобусов нет.

— Это потому, что он часть системы, — Вася критично осмотрел курящего. — Запрограммирован до мозга костей. Вот смотри: сейчас он чуть-чуть не докурит, чтобы не казаться самому себе нищебродом…

Мужик сделал еще одну затяжку, затушил бычок о металлический столбик остановки — на сигарете оставалось еще немало табака.

— ...теперь кинет его в урну…

Курильщик прицелился бычком. До урны было метра два.

— ...промахнется, естественно…

Мужчина бросил бычок. Тот ударился о край урны и упал рядом.

— ...и даже не подумает поднять, — закончил Вася. — Уйдет и сделает вид, что это не он.

Курильщик воровато огляделся и зашел за остановку. Василий покачал головой, подошел к урне, достал из кармана билет с предыдущей поездки и взял бычок, обернув его билетом. Бычок наконец оказался там, где и должен был — в мусорке. Бабка на остановке злобно глянула на него, покрутила пальцем у виска.

— Делать больше нечего, — донеслось до бедного Васи старушечье ворчание. — Еще б в карман поклал…

Павел сделал вид, что аплодирует. Спектакль его ни капельки не впечатлил.

— Злая бабулька — тоже часть системы? — съехидничал разработчик.

— Бабки вообще ее основа, — хохотнул Вася. — В прямом и переносном смысле.

К остановке подъехал черный лексус.

— Что-то в твоей системе пошло не так… — хмыкнул Паша. — Или скажешь, он здесь тоже на своем месте?

Из дорогой машины тем временем выбрался бодрый старичок и подошел к бабке.

— Ну ты что, мать? Забыла? На своих двоих теперь только для удовольствия гуляем, — дедушка взял мегеру под руку, повел к лексусу. — Сын-то у нас, а! Подарок какой…

Бабка, слегка выпав из привычной реальности, побрела за мужем. Постепенно шаркающая походка чуть расправилась, скрюченное постоянным чувством несправедливости лицо разгладилось.

— Сын, да… — проворчала она, пока дед открывал ей дверь. — А вы чего уставились, бестолочи? Такой же вот был, как вы… окурки за всеми подбирал… — старуха уставилась на Васю бесцветными глазами. — Ухи свои развешають! Неча тут!

Дедок подмигнул им и скрылся за дверью переднего пассажирского сидения. Лексус мягко тронулся. Сразу следом за ним подъехал автобус.

— Так что это по-твоему было? — подначивал Павел друга. — Ошибка кода, системный баг?

— Ну, как вы, программисты, говорите, — поднял указательный палец Василий, — не баг, а фича!

— Помоги мне, Господи, пережить еще один день в этом проклятом городе. Помоги мне не сойти с ума. Помоги мне найти силы, чтобы жить и делать свою работу. Чтобы найти эту девушку…

Макс получил заявление на прошлой неделе, во вторник. Девушка четырнадцати лет, пропала на выходных, не вернулась от подруги, у которой осталась на ночь. Он искал ее всю неделю, но зацепки вели в никуда.

Проходная встретила его, как всегда, не слишком приветливо.

— Казачевский! Опаздываешь, летучка началась три минуты назад.

— Знаю, — буркнул он, не глядя на дежурного.

Макс рассчитывал вообще не успеть на эту летучку, но как назло автобус пришел раньше обычного, проехал все светофоры на зеленый и не попал ни в одну утреннюю пробку. Господи, где все эти раздражающие мелочи, когда они так нужны?

— Еще одна пропавшая, две тысячи шестого года рождения. Обратилась мать, девочки нет дома уже почти неделю. Раньше сбегала из дома, поэтому так поздно обратилась... Казачевский, почти вовремя. Что по делу Сапрыкиной?

— Голяк, — неохотно ответил Макс. Он тяжело опустился на стул, скрестил руки на груди и продолжил, ни на кого не глядя. — Опросил всех одноклассников, друзей по художественной школе и социальным сетям. Обыскали комнату, школьную раздевалку, художественный класс…

— И что, даже там ее не нашли? — неумело съехидничал сержант Мартыненко, назойливый тип с неприятным голосом.

— Ой, а ты карманников и пропавших девочек, блядь, каждый день находишь? Прямо у них дома? — огрызнулся Макс. — Короче, подруга Сапрыкиной говорит, что та ушла от нее семнадцатого утром, в субботу, и после этого она ее не видела. На улице одна дорожная камера, там видно, как девочка выходит на тротуар и идет в сторону остановки. Вторую неделю это говно месим! Никаких результатов, нет информации.

— Не бесись. Дело второй девчонки тоже возьмешь — последний раз ее видели примерно в том же районе, недалеко от парка, возраст тот же.

— Похоже на серийное, — поморщился Макс.

— Вот и я о том же, — отрезал капитан. — По автобусным паркам не шляйся, отряди людей, сам дуй к матери пропавшей. Ольга Терентьева, проживает…

***

— Это вот в парке нашли, — дрожащая сухонькая рука протянула ему ярко-голубой рюкзачок с брелоком в форме телефонной будки. — Кошелек, телефон, все там. Даже зеркальце с помадой. Ей подружка подарила…

— Оставьте себе, раз в вещдоки не забрали. Телефон только дайте, пожалуйста.

Макс с разрешения матери переписал себе список контактов, спросил про лучшую подругу, и решил начать опросы с нее. Маргарита Евстигнеева, на четыре года старше пропавшей.

— Очень интересно, — прошептал Максим себе под нос. У многих девочек бывает старшая подруга, но про это не всегда говорят маме. — Спасибо, Ольга. Я буду держать вас в курсе.

Он сухо попрощался и пошел еще раз к парку. Ему никогда не нравился парк Победы — грязный, заросший, неухоженный, он давно стал любимым местом всякой шпаны. Макс пришел еще раз посмотреть на место, где нашли рюкзак. Земля здесь была утоптана до каменного состояния, так что ни о каких следах не могло быть и речи. Он надеялся найти хоть какие-то признаки борьбы — сломанные ветки, темно-бордовые засохшие капли или выпавшую из кармана безделушку. Но все выглядело скорее так, будто рюкзак здесь был просто оставлен, как что-то ненужное.

Он пытался понять, как девушка здесь шла, откуда и в какую сторону, была ли она сама в парке, вообще. Мысли расползались, картинка не складывалась. Может, слишком чисто сработали?

— Старший лейтенант Казачевский?

Макс обернулся на голос. Голос принадлежал молодой, коротко стриженной девице в косухе. Максим некоторое время озадаченно разглядывал ее, пытаясь понять, кого она ему напоминает.

— Слушаю вас, — выдавил он наконец.

— Кажется, с зацепками у тебя не густо, — скептически заметила девушка. — Я Рита Евстигнеева. Решила не ждать, пока ты ко мне придешь. Здесь нечего делать, идем за мной.

— С чего вы взяли, что здесь нечего делать? — нахмурился Макс. Ему не слишком понравилось, как она сразу решила обращаться к нему на “ты”.

— Это я нашла рюкзак и убедила Светину маму подать заявление. Не выкай, будь добр. И идем со мной, пожалуйста.

Максим, сам не зная почему, поплелся за девушкой.

— Как ты узнала, что я буду в парке? Я не говорил Терентьевой, куда пойду.

— Ты верующий? — покосилась на него Маргарита. — Можешь не отвечать. Вижу, что верующий. Один из миллионов уставших, кто уже теряет свою веру, на цепляется за нее, как за спасательный круг… — она вздохнула. — Ты не поверишь, если скажу. Считай, угадала.

— Может, ты так же угадаешь, где сейчас твоя подруга? — невнятно проворчал Макс, закуривая. — Мне надо опросить ее одноклассников. Ты меня только задерживаешь. Ответь на несколько вопросов, и я пойду.

— От опроса не будет никакого толку, — Рита прошлась пятерней по черным волосам, откидывая ассиметричную челку. — Она не общается с классом. Они над ней издеваются. Называют припадочной и говорят, что ей место в дурке.

— Почему?

— Ну… — девушка прикусила нижнюю губу. — Она видит вещи, которые не видны другим. И которые, по мнению большинства людей, не существуют.

— Ты тоже? — догадался Макс.

— Я этого не говорила.

Они вышли из парка и теперь шли по широкой улице через рынок. Рита остановилась у одного из прилавков, поздоровалась со смуглым продавцом, расплатилась и приняла у него из рук объемный пакет.

— Почему работаешь без напарника? — неожиданно спросила девушка, когда они прошли рынок. — Не положено ведь. Да и не безопасно.

— Дефицит кадров, — нехотя ответил Казачевский. Как будто начальство мало его гложет этим вопросом. — Следовать указаниям гражданского мне тоже не положено. Могу вообще забрать тебя в отдел и допросить.

— Потеряешь день времени и ничего не добьешься, — отрезала Рита. Она резко остановилась и взглянула ему прямо в лицо. Девушка смотрела снизу вверх, но Максу стало не по себе от этого взгляда: темного, хищного, пронзительного и какого-то… знающего. Просто знающего. — Я могу ответить на все твои стандартные вопросы, и ты пойдешь дальше заниматься поисками по стандартной схеме, но ничего толком не узнаешь. Или ты можешь дать мне час, и я «угадаю», — она выделила это слово интонацией, — где моя подруга. Выбирай.

Макс несколько секунд смотрел на нее в ответ. “Хотел бы я быть так же в себе уверен, — подумал вдруг он. — В восемнадцать мне было бы страшно даже подумать, чтобы вот так разговаривать с людьми вдвое старше меня. С людьми из органов”.

— Бог с тобой, — сказал он наконец. — Куда мы идем?

— Домой, — Рита как ни в чем не бывало пошла дальше, не оглядываясь. Знала, что он идет следом.

Квартира на четвертом этаже была маленькой и захламленной, но удивительно уютной. Маргарита провела его на кухню.

— Не разувайся, — предупредила она его. — Подожди несколько минут, я принесу карту.

Карта заняла весь кухонный стол. Она отличалась от других карт, явно была отпечатана на заказ не в самой лучшей типографии — то ли с карт Google, то ли снимок с геодезического дрона. Вся карта была в разноцветных пометках со странными символами и надписями латиницей. Язык Макс узнать не смог, но в этом не было ничего удивительного — он и английский-то знал с пятого на десятое.

Из пакета с рынка Рита вынула горсть грецких орехов, окунула в кастрюлю на плите, обтерла вафельным полотенцем. Потом достала из ящика со столовыми приборами маленький остро заточенный ножичек и стала им вырезать на скорлупе символы — не то буквы, не то иероглифы. Закончив, она метнула орехи на стол с картой. Они разлетелись неравномерно: три в районе парка, где они только что были, парочка по краям, еще три оказались в заводском районе, практически в одной точке. Макс недоверчиво хмыкнул, но промолчал.

Рита нахмурилась, взяла три ореха из заводского района и расколола один за другим. Один оказался гнилым, другой — начинающим подгнивать.

— Плохо, — прокомментировала она. — Открой карту на мобильнике. Пожалуйста.

Макс послушно открыл приложение с картами и приблизил заводской район.

— Сплошные склады, — констатировал он. — Предлагаешь обыскать все?

— Предлагаю тебе немного помолчать, — резко ответила она. — Можешь закурить, если хочешь. Только не мешай.

Он только сейчас заметил у нее на шее кулон: грубо обработанный кристалл на серебряной цепочке. Ему показалось, что кристалл еле заметно светится. Он перевел глаза на ее лицо и ему показалось, что глаза девушки блестят тем же мягкий светом.

“Чертовщина какая-то, — выругался Макс про себя. — Сам себя накрутил, прости господи!” Он достал сигарету и отошел к окну.

Любопытство все-таки взяло верх, и он временами поглядывал на Риту. Та перерисовала прямоугольники складов на бумагу, обозначив улицы поблизости, и теперь держала свой кулон над листом, слегка раскачивая. Спустя минуту-другую она надела кулон обратно и достала с одной из верхних полок баночку с мелким белым песком. Рита зачерпнула песок деревянной ложечкой, посыпала им нарисованную схему и стала аккуратно дуть на нее, периодически нашептывая что-то под нос.

Судя по всему, и это не дало результата. Маргарита ушла в комнату и вернулась с деревянной доской и шкатулкой. Лист с картой складов она положила на доску, из шкатулки стала доставать странные булавки с кристаллическими наконечниками, прозрачный шарик и несколько катушек с нитками. Матерясь и поминутно дергая себя за мочку уха, Рита принялась катать по доске прозрачный шарик. Следом она втыкала булавку, так, чтобы на виду оставалась только кристаллическая часть. Между булавками она натягивала разноцветные нити. Вскоре весь лист был в нитках и кристаллах.

Наконец девушка ругнулась, шумно выдохнула и несколькими резкими движениями сдернула все нитки и булавки с доски.

— Прячут, — процедила она. — Хорошо прячут.

— Что ты имеешь в виду? — Макс шагнул ей. — Что за мистические штучки?

— Я же говорила… — устало начала она и осеклась. — Крест серебряный? Давно носишь?

— Сколько себя помню.

— Одолжи на минуту, — настойчиво попросила она. — Пожалуйста! Ты увидишь, ничего плохого тут нет. Мы должны найти их, ты не представляешь, как это важно!

— Ты знаешь больше, чем говоришь, — разозлился полицейский. — Я дам тебе крестик. Но ты расскажешь все, что знаешь, независимо от того, насколько это неправдоподобно!

Девушка поспешно закивала, и Макс отдал ей крест с шеи. Рита минуту подержала его между ладоней, улыбнулась и повела им над картой складов. Почти сразу же качающийся крестик замер над одним из прямоугольников.

— Нашла, — торжествующе сказала Маргарита. — Ты не на машине? Ладно, поедем на моей. По пути расскажу.

***

История, поведанная Маргаритой, повергла Максима в крайнее уныние. Ни как здравомыслящий следователь, ни как верующий человек он не мог в это поверить. Но совпадений оказалось слишком много.

Рита рассказала, что есть люди, такие как пропавшая Света Терентьева: они видят потустороннее. Видят духов, демонов, злые и добрые мысли, видят места преступлений до того, как они произойдут, или наоборот, после, спустя много лет. Все по-разному, не всегда и не всё, но - видят. И чаще всего очень от этого страдают.

Зачастую демонам не нравится пристальное внимание таких людей, ведь они могут им противостоять при желании. В материальном мире у демонов возможности невелики — им нужны носители. Обычный человек не может долго держать в своем теле демона, а вот медиум может жить одержимым годами и десятилетиями.

— Но им нужно разрешения носителя, — пояснила Рита, — которое иногда выбивается пытками. Молодые медиумы женского пола — самая уязвимая группа.

— Ну, допустим, — крякнул Максим. — Если я верю в бога, могу верить и в дьявола. Кого мы сейчас увидим там, на складе? Бесов рогатых?

— Я — да, что-то вроде того, — Маргарита кивнула. — А ты увидишь обычных людей.

— Тогда я обязан вызвать подкрепление и задержать их, — Макс старался быть логичным. Он подозревал, что просто нарвался на сумасшедшую, но старался не спорить, опасаясь, что Рита начнет буянить. — Ты ведь для этого везешь меня с собой? Чтобы я выполнил свой долг?

— Я везу тебя, чтобы ты мне помог. Тебе не по силам арестовать демона. Разве что…

— Разве что — что? Я оперативник, а не кабинетный работник. У меня боевая подготовка.

— Ну-ну, подготовка… Может, твоя вера тебе поможет, — Рита посмотрела на него и поджала губы. — И мне тоже. Я, видишь ли, верю во многие силы. Но богу молиться не могу, в отличие от тебя.

Старенькую восьмерку она оставила на обочине недалеко от складов. Макс, все еще не понимая, зачем он ввязался в это безумие и не действовал, как обычно, пошел к складу, обозначенному Ритой на схеме. Девушка шла сразу за ним. В левой руке она держала связку простых карандашей.

— Это вместо осинового кола? — хмыкнул Максим.

— Это было в рюкзаке Светы, когда я его нашла, — немного помявшись, ответила Маргарита. — Мы много времени потратили, чтобы сделать из простых предметов оружие против потустороннего. Карандаши, кстати, из кедра, если тебе это интересно.

— Мне больше интересно, зачем ты поехала на задержание, — Макс выразительно посмотрел на нее. — Может, отдашь карандаши мне?

— В твоих руках они бесполезны, — отрезала девушка. — Если я постучу в дверь, во мне быстро распознают медиума, по прикосновениям, по голосу — меня почти наверняка ждут, тем более, что у нас эмоциональная связь со Светой. А вот тебя никак не распознают, ты верующий. Уставший, но искренний.

Макса не устроил этот ответ, но он не хотел, чтобы Рита стала еще одной пострадавшей. Так что он подошел к двери и на всякий случай потянул за ручку. Узкая железная дверь была, конечно же, закрыта. Максим постучал в нее кулаком:

— Полиция Кировского района, откройте, пожалуйста, — привычно крикнул он. Он не слишком ожидал, что дверь склада откроется.

Дверь распахнула решительная мужская рука.

— Предъявите удосто…

Рита выскочила из-за спины Максима и воткнула в жилистое предплечье карандаш. Макс с изумлением увидел, как от карандаша пошел дым.

— Сука! — заревел мужчина. Крик отдался в ушах многократным эхом.

Дальнейшее произошло слишком быстро, чтобы Макс успел поверить своим глазам.

Мужчина с карандашом в предплечье отшатнулся внутрь и попытался закрыть дверь, но Рита ловко проскользнула мимо него внутрь мгновением раньше. Макс шагнул за ней и увидел мужчину уже на полу, дергающегося, как в припадке. Еще двое атаковали девушку. Один ухватил ее за рукав косухи, и она сняла ее на ходу. В его предплечье Максим заметил еще один карандаш. Рана точно так же задымилась, и Макс услышал нечеловеческий рык.

— Стоять! — крикнул полицейский. — Руки вверх, чтобы я видел!

Второй мужчина повернулся и бросился к нему.

— Придурок! — заорала Рита. — Стреляй сразу!

— Стоять! — повторил Макс. Мужчина словно не услышал. — Буду стрелять!

Он отшатнулся от кулака мужчины, и удар пришелся на железный косяк. Макс увидел на нем свежую вмятину. Мужчина снова замахнулся, и Макс успел только понять, что не сможет уклониться. Чудовищный удар бросил его на стеллаж. Тот разлетелся под ним. Лежа среди досок, Максим едва сумел вдохнуть.

Максу хватило сил, чтобы поднять руку с пистолетом и выстрелить в нападающего. Он попал в ногу, но мужчина продолжал идти. Его глаза выглядели двумя черными провалами.

Макс вспомнил слова Риты. “Помоги мне, Господи, — взмолился он. — С этим я без тебя точно не справлюсь!”

Но вместо господа помогла Маргарита, налетев на мужчину сзади и воткнув еще один карандаш ему в спину. Дым от карандаша брызнул черной кляксой, а не тонкой серой вязью, как у двух предыдущих. Демон повернулся и взмахнул рукой. Щуплое женское тело взлетело и ударилось в стеллаж у противоположной стены. Из руки выпало несколько карандашей.

— Зря ты пришел сюда, старший лейтенант Казачевский, — раздался низкий рокочущий голос. Многократное эхо вибрировало, ввинчиваясь в мозг. — Зря ей поверил. И молишься ты тоже зря.

Макс снова выстрелил, и еще раз, и еще. Но карандаш в спине явно доставил демону больше неудобств, чем пули.

“Прости меня, Господи. Я и правда устал верить”.

За спиной демона мелькнула хрупкая фигурка, а мгновением позже Максу заложило уши какофонией звуков. Он зажмурился и прикрыл уши ладонями, а потом заорал сам, не вынося чудовищного давления звука. У Макса не хватило дыхания на долгий крик. Он едва заметил, когда все стихло.

— Вставай, старший лейтенант, — просипела откуда-то Маргарита.

“Ребрам наверняка хана,” – отрешенно подумал Макс. Он осмотрелся. Хрупкая фигурка оказалась одной из пропавших девочек — Светой Терентьевой. Вторая пропавшая, Сапрыкина, лежала без создания в углу. Третья бесформенным комом лежала в другом.

— Третьей не помочь, — прохрипел Макс, едва справляясь с голосом. — Кошмар. Господи, какой кошмар… разве можно после такого верить дальше?

— Можно. Она верила. Бедная Таня… — сказала Света, глядя ему в глаза. — Рита, — позвала она подругу. — Ты в порядке?

— Мне нужен врач, — со стоном ответила девушка и сплюнула на пол кровью. — Свет, третья девочка точно мертва? Может, кома?

Света закусила губу и покачала головой.

— Они ломают верующих. Она не отказалась от своей веры, и ее почти сразу убили.

Маргарита вздохнула и с усилием села, оперлась спиной на стену.

— Эй, гражданин начальник! — позвала она Макса. — Я смотрю, ты живой!

— Лучше б я сдох, — Максим сел и закурил. — Как теперь спать-то? Как священнику в глаза смотреть?

— С ума сойти, — покачала головой девочка. — Рита, он увидел! Он не сдаст нас в дурку…

Маргарита Евстигнеева усмехнулась.

— Нет, не сдаст.