Fifkin

"Понимаешь, ты мне не просто очень нравишься, ты...", - начал было я.

"А вот здесь давай остановимся", - поспешно прервала меня она.

Я продолжил - "Ну мы же не можем всё вот так оставить. Мы будем жалеть об этом всю жизнь."

"Мы в любом случае будем жалеть об этом всю жизнь."

"Но даже если мы и будем жалеть, то ведь по-разному!"

Она на какое-то время умолкла, а потом предложила - "Хорошо, давай заключим пакт. Мы ничего не станем менять в нашей жизни. И после никогда больше не встретимся, даже если очень захотим. И не будем говорить о любви. На такой пакт ты согласен?"

Я ответил, чуть запнувшись - "Н-н... Да"

"И мы не нарушим эти условия?"

"Не нарушим".

Она хлопнула ладошкой по столу с вытесненной на нем эмблемой митры - "Нам пора расплачиваться. Пойдём, уже поздно".

До гостиницы я добрался только под вечер. Бросив в номере вещи, я спустился вниз и, присев у входа, вынул кисет с табаком. Я неторопливо набил трубку и, прикрыв глаза, сделал первую, самую долгожданную, затяжку.

Но тяжелая усталость от подъема в четыре утра, долгого перелета, а потом еще и поезда, беспощадно убила этот волшебный миг. Мир не преобразился, не выплыл на свет из ароматной дымки, не насытился красками. Он остался прежним - унылым и блеклым.

Я сидел, ощущая себя графитным наброском, второпях нацарапанным обломком карандаша, на куске шероховатой бумаги.

Вдруг окружающая меня мешанина из серости и мути распалась, и одна из множества проплывающих мимо, безликих теней, обрела форму и цвет.

Словно из воздуха, возник силуэт молодой женщины, катившей небольшой дорожный чемодан на колёсиках. На ней было узкое, безупречно облегающее фигуру алое платье, а на ногах - броские модельные туфли. У неё были чуть присобранные назад, густые чёрные волосы и ярко накрашенные губы.

Этот контраст и эти ослепляющие краски так резко полоснули меня по глазам, что я вздрогнул.

Женщина неторопливо прошла мимо, и я проводил её взглядом.

Именно так это и случается - сидишь себе, смотришь на женщину и думаешь - "Пожалуй, что она одета слишком броско".

Думаешь так, гадаешь, сомневаешься - а сам глаз от неё отвести не можешь.

Я так и застыл - опустив на колени руки и забыв про трубку. Внутренне я пытался собраться, навести на резкость свои мысли, но они почему-то разбегались, как тараканы от яркого света. И тут я увидел, нет не увидел, а почувствовал её снова. Незнакомка возвращалась. В её руке была карточка, сверяясь с которой, она вглядывалась в номера домов. Подойдя ко входу в гостиницу она, глядя сквозь меня, потянула на себя ручку массивной двери. Моё скомканное - "Добрый вечер!" прозвучало, когда она уже зашла внутрь.

"Вот так соседка у меня!" - подумал я, и стал медленно выбивать трубку о каблук ботинка.

Когда я проходил к себе, она ещё стояла в ресепшене, а юный консьерж ей что-то увлеченно рассказывал, оживлённо жестикулируя руками.

На утро, спускаясь к завтраку, я поймал себя на мысли, что я надеюсь встретить там незнакомку. И что я собираюсь завтракать до тех пор, пока она не придет, ну или пока мне совсем уже не надо будет уходить.

"Фиу-фить", - присвиснул я, удивляясь самому себе, - "Ну, парень, ты кажется того!" - и сразу вслед за этим подумал - "А интересно, как она будет одета сегодня?"

А одета она была в бело-розово-голубое, которое шло ей настолько, насколько выглядело бы чрезмерным на ком-либо другом. Белая узкая юбка, блузка глубокого розового цвета и светло-голубая жилетка с цветком на всю спину, вышитым розовым и золотым. И это, вроде бы несочетаемое сочетание, давало такой эффект, что рот от ошеломления открывался сам по себе. А это я ещё не упомянул про изящное ожерелье из черного и белого оникса на её гладкой шее.

Мы столкнулись у входа - она как раз выходила, когда я подошёл к залу. Я немного растерявшись от неожиданности, пропустил её вперёд, придержав дверь.

"Спасибо!" - сказала она, задержавшись на мне взглядом не больше чем на пять сотых секунды. Но я уже засчитал эти сотые в свою пользу. В результате, так толком и не позавтракав, я отправился туда, куда я собственно и приехал - на практикум-семинар по...

Но будем считать, что это не важно.

Вы наверняка уже догадались, кого я увидел первым, открыв дверь в аудиторию. А я вот был к этому совершенно не готов. Помню, в помещении был кто-то ещё, но я видел только белое с розовым и голубым. Я замер, на мгновение потеряв дыхание, а потом вдохнул, мысленно рванул на себе рубаху и бросился грудью на амбразуру неизбежности.

В зале я расположился так, чтобы держать незнакомку в секторе моего обзора. Я тихонько наблюдал за тем, как она сидела, и, не обращая ни на кого внимания, читала книгу. Правда читала она почему-то от конца к началу. Периодически она подносила к губам пальчик и морщила бровки. Ей это чертовски шло.

Затем были какие-то лекции, но и после, в обеденный перерыв, у меня не получилось с ней познакомиться. К её столику подсели две разговорчивые мадамы, и это сделало мой подкат абсолютно невозможным.

Последнее, что нам предложили в этот знаменательный день, были "Занятия по укреплению командного духа". И тут мне пошла карта.

Нас было человек пятнадцать и для начала, мы, по очереди, должны были представиться и коротко рассказать о себе. И вот когда она встала и назвала себя, меня вдруг осенило.

Боже, какой же я идиот, и как я сразу не догадался! Она же не из местных, ведь это же очевидно, как ясный день. В моём подсознании когда-то раньше уже мелькало подобное предположение, но чётко я это осознал только сейчас. А ведь это же объясняло многое. Это объясняло всё. И слегка миндалевидную форму её карих глаз, и матовый блеск её темных волос, и смугловатое, чуть скуластое лицо. И то, какую незаурядность она придавала тому обыденному, на что падал её отблеск.

На ближайшем перерыве я подошёл к ней и, поскольку оба мы были нездешние, я решил, что строгие западноевропейские правила знакомства можно обойти. Я протянул ей руку для рукопожатия, и подчеркнуто торжественно сказал - "Так вот кто она, моя таинственная соседка по гостинице, такая недостижимая и непостижимая!" Я поднёс к губам её протянутую в ответ ладонь, но, остановившись в миллиметре от касания, замер в полупоклоне. "К вашим услугам, принцесса-ханум. Готов служить вам и предоставить защиту от всех печалей и невзгод этого мира!" - я глубоко вдохнул и замолк.

В ответ она, сделав важный вид, величественно произнесла - "Так вот кто этот джентльмен-недотёпа, который встречает даму сидя и приветствует её клубами дыма!" Она на мгновение коснулась своими пальчиками моих губ, и добавила - "Надеюсь вы сумеете занять достойное место в рядах моих почитателей".

Дорога до гостиницы занимала минут тридцать. Мы шли неспеша и она держала меня под руку. Мы неторопливо беседовали о семинаре, о погоде, о городе. У самого входа в отель я предложил - "Может, зайдем куда-нибудь, поужинаем или выпьем по бокалу вина?".

Она ответила, глядя мне в зрачки - "Крепости не берутся с наскока, мой милый рыцарь. Для их завоевания требуется длительная осада. Так учил Ку́руш - персидский царь Кир Великий. Да и не все крепости получается завоевать, хотя поначалу это может и показаться лёгким делом. Но если звёзды будут благосклонны - мы встретимся утром на завтраке" - и отпустив мою руку она прошла к себе, не обернувшись.

Остаток вечера я просидел у входа в гостиницу с трубкой в руках, не в силах даже пойти поужинать.

А на утро, рассчитав примерное время, к которому она должна была прийти на завтрак, я явился туда на пятнадцать минут раньше.

Я сидел и смотрел на дверь в зал, ожидая того момента, когда появится она. И всё-таки я этот момент пропустил. Она опять возникла в поле моего зрения из ниоткуда. И снова на ней было узкое, обтягивающее платье - но только на этот раз белое. Ослепительно белое, и старинный золотой кулон на шее - крылатый лев с кудрявой гривой, человеческой головой и с глазами из лазурита.

Уже потом она рассказала мне, что её имя, на фарси, означает "свет" или "свет радости".

Моё ощущение в тот момент таким и было - слепящий свет. И безмерная радость от того что звёзды были благосклонны и мы встретились.

Свет и радость, точно как её имя - Фарана́з.

Мы шли на семинар по полусонному утреннему городу. И я не боялся смотреть на солнце. Его свет мне казался тусклым.

День прошел как в тумане. Мы с Фарана́з все время были вместе, и окружающие, быстро сообразив что к чему, вскоре оставили нас в покое. По дороге домой мы заглянули в какую-то кафешку, чем-то поужинали. А после пили чай. С сахаром, как в России.

Затем мы долго сидели в фойе гостиницы и держались за руки, как влюбленные. А потом разошлись по номерам. В самый последний момент она бережно провела ладошкой по моему лицу. И зашла к себе.

На следующий день занятия закончились позже обычного. Уже вечерело, когда мы с Фарана́з вышли из здания и не сговариваясь, пошли в сторону, противоположную отелю. Мы гуляли молча. Говорить не хотелось. Мы долго шли куда глаза глядят, пока не наткнулись на небольшой ресторанчик. "Заглянем?" - спросила Фарана́з. "Давай" - мы зашли внутрь и сели в глубине зала. Кроме нас, посетителей было ещё две пары. Они сидели в другом конце помещения, ближе к выходу. Подошёл официант и, поздоровавшись, протянул нам меню, на обложке которого красовалась голова в характерном головном уборе и с лихими усами. "Bienvenue au Grenadier!" - "Добро пожаловать к Гренадеру!" - стояло под ним.

Мы заказали по стейку и по бокалу вина. Но есть нам особенно не хотелось. Фарана́з была задумчива, а я смотрел на неё с какой-то щемящей нежностью.

Некоторое время она сидела молча, покачивая в руке бокал так, что вино в нем колебалось в такт ее движениям. А потом она спросила - "Я тебе нравлюсь?" Я ответил не задумываясь - "Очень нравишься. Очень"...

Мы вернулись в отель и молодой консьерж за стойкой приветливо помахал нам рукой.

Возле комнаты Фарана́з я обнял её - чувственно и очень нежно. Она вздрогнула и вся прижалась ко мне. Я чувствовал, что её тело пылает.

Проходящая мимо подвыпившая парочка посмотрела на нас с нескрываемым удивлением, ну типа - вы чего в коридоре-то?

"Зайдём?" - еле выговорил я. Фарана́з приложила карточку-ключ к замку и взяла меня за руку. Мы шагнули внутрь и подпружиненная дверь, с мягким щелчком, затворилась за нами. В полумраке номера угадывались лицо Фарана́з и её обнаженные до плеч руки. Они крепко обвили меня, а жаркие губы выдохнули - "Иди ко мне, пока наш пакт ещё не вступил в силу. Потому что завтра уже не будет. Не будет."

Ночь прошла как в бреду. Мы не спали ни секунды. Отчаянное молчание, то переходило в горячечные слова и надрывный шепот на трёх языках, то вдруг сменялось откровенным языком наших тел.

Я навсегда запомнил её, почти беззвучное - "эшганам, джанам" и ещё что-то на фарси. Её слова звучали как молитва, как заклинание, как приговор.

А я стонал ей в ответ по-русски - "Я сдохну без тебя, сдохну, слышишь?!"

А потом наступило утро.

Мы пришли на завтрак вместе, а там Фарана́з усадила меня за столик и сказала - "Разрешите мне, напоследок, накрыть для вас стол, мой доблестный рыцарь?"

И она сервировала нам завтрак, как это принято у неё на родине в Иране: хлеб, сыр, масло, мёд, варёные яйца, помидоры, огурцы и конечно крепкий сладкий чай...

Существует старая легенда, что когда-то, две с половиной тысячи лет назад, одну из персидских крепостей много дней осаждало войско мятежника Па́ктия. Однажды на рассвете к её воротам спустился без оружия старый Таба́л - командир персидского гарнизона.

Лидиец Па́ктий тоже подошел к воротам один, оставив у своих людей меч и коня.

Долго стояли они у дороги, пролегавшей между крепостными стенами и передовыми отрядами осаждавших.

Они вели разговор о том, что когда начнётся штурм, оба войска погибнут. И что вороны устанут клевать тела тех, кто мог бы пахать землю, растить детей и вести караваны.

Долго говорили они. А потом, кивнули друг другу, как бы заключая пакт. Пакт, который был важнее, чем победа. И кивнув друг другу они разошлись.

А чуть позже в лагере осаждавших свернули шатры, увели коней и погрузили щиты и копья на повозки. Пыльное войско потянулось прочь от города.

Па́ктий же немного задержался у холма. Невзятая крепость возвышалась над городом, прикрывая его своим белым крылом. Глянув на её стены в последний раз, он пришпорил коня, догоняя своё исчезающее вдали войско.

Говорят, что эта крепость не взята по сей день.

Через пару минут ко мне подошла симпатичная стюардесса и предложила на выбор разнообразные напитки.

Русский язык для нее явно был родным, а голос приятным и глубоким. Пассажиров в бизнесе было мало, настроение у меня было хорошее, стюардесса была красива и внимательна. Так что я предположил, что полёт у меня будет проходить очень даже приятно. Жалко только, что длиться он должен был всего два с половиной часа. "Как вас зовут?" - спросил я улыбнувшись, и посмотрел в голубые глаза стюардессы. Она улыбнулась в ответ - "Лариса".

У меня уже было готово слететь с языка -"Ивановна?" - но я быстро сообразил, что она, наверняка, эту шутку слышала каждый полёт и шутка эта ей, должно быть, уже изрядно надоела. Поэтому я выразился иначе - "Лариса? Можно без отчества?"

Она, видимо поняв, какие мысли пронеслись у меня в голове, и ответила мягко - "Можно. Хотя я все равно Владимировна, как не крути". Чувствовалось, что контакт был налажен.

Я пил холодное шампанское и, в ожидании обеда, смотрел, как Лариса подавала воду и кофе той самой смурной турецкой паре. Узенькая юбка удачно подчеркивала её красивые стройные ноги, форменная рубашечка с шарфиком, чуть топорщилась на груди, а серый берет ладно сидел на её светлых, до плеч, волосах.

Турецкая пара не была излишне требовательной и у Ларисы оставалась много свободного времени, часть из которого мне удалось украсть. К сожалению, она не могла болтать только со мной и периодически отлучалась, чтобы помогать своим коллегам в экономклассе. Но и мне было уделено достаточно внимания, так что я смог в полной мере оценить насколько она была приятна и легка в общении. По прилёту мы тепло попрощались и она протянула мне свою узкую ладошку. Я поразился, какой гладкой и прохладной была её кожа. Я сказал - "Надеюсь, Лариса, назад мы тоже полетим вместе" - но она только улыбнулась.

"Какой приятный был полёт" - подумал я, и через некоторое время уже располагался в одной из лучших гостиниц тамошней столицы. Номер был явно с претензией и напоминал царские хоромы, только почему-то в скандинавском стиле.

Весь следующий день я был занят по работе и освободился только к вечеру, когда вдруг раздался звонок на мой мобильный. Знакомый женский голос сказал - "Здравствуйте, это Лариса, стюардесса. Вы меня помните?"

Я немного смутился - "Лариса?" - но потом сообразил, что мои данные, наверняка, находились в списках пассажиров того рейса. Так что ничего странного в том, что у неё оказался мой номер телефона, не было. Она сказала - "Вы меня извините, но вы забыли за креслом сумочку с фотоаппаратом".

Да, точно! Я вспомнил, что после выпитого в самолёте шампанского, виски и чего там ещё, мне было так беззаботно и хорошо, что я забыл, как перед самым отъездом, на всякий случай, сунул в карман куртки одноразовый фотоаппарат в тёмном чехле. Вот его-то я и забыл. Я сказал - "Ну что вы, Лариса Владимировна, не беспокойтесь. Оставьте его себе".

Но она ответила - "Нет, я не могу, не имею права, поймите. Но, если вы хотите, я могу вам его завезти. Я живу недалеко от вашей гостиницы". Даже гостиницу она знает, подумал я с интересом.

Я конечно же решил не отказываться от этого предложения - "Хорошо, но если это вас действительно не затруднит. И при условии, что первая фотография на нём будет ваша". Она засмеялась - "Вот вы её и сделаете".

Мы встретились на следующий вечер. Она приехала сразу после рейса, в своей лётной форме которая, я кажется, забыл сказать, ей очень шла. Я предложил - "Лариса, я собираюсь ужинать, пойдёмте поужинаем вместе". Она посмотрела на меня внимательно - "Хорошо, но только я сама заплачу за себя, поймите меня."

Я согласился - "Ну конечно, конечно. Понимаю. Пойдёмте". Она и действительно собралась за себя платить, но само собой, я не мог ей этого позволить. "Я всё-таки джентльмен какой-никакой" - объяснил я.

После ужина я проводил её до дома. До него было действительно недалеко - всего три или четыре квартала. Она жила в старом четырёхэтажном кирпичном доме. Возле подъезда я взял её за руку и, слегка притянув к себе, осторожно поцеловал в губы. Она чуть отшатнулась, но потом все же ответила. Ее глаза были прикрыты, а поцелуй сладок. А ещё, она не забрала сразу свою руку из моей ладони. Я поинтересовался, как она работает завтра. "Завтра я свободна", - услышал я, и сразу начал договариваться о встрече. "Я не обещаю, но подумаю" - сказала она неуверенно. А потом достала блокнотик и написала на листке несколько цифр - это был номер её телефона.

На следующий день она пришла на встречу, опоздав всего на две минуты. Это было крайне необычно. Обычным считалось опоздание минимум на полчаса.

Она была одета строго, почти официально, а на её лице читалась смутная озабоченность. Присев за столик, она заговорила рассеянно - “Я, честно сказать, не собиралась приходить. И пожалела, что дала вам номер телефона. С другой стороны, не прийти, тоже было бы, как-то не совсем честно... Но я очень боюсь, что вы неправильно меня поймёте. Здесь совершенно не то, о чём можно подумать. И вообще я не знаю, зачем я пришла”.

Она говорила сбивчиво, и чувствовалось, что это дается ей нелегко. И было в её словах что-то, что заставляло меня не сомневаться в их правдивости.

Я успокоил её, заявив, что всё в порядке. Что мне просто приятно с ней поужинать. И что она действительно может ни о чем не беспокоиться. Я обещаю.

Мы заказали ужин и по бокалу вина, а потом, чтоб как-то уменьшить возможное недоверие, я стал ей рассказывать о себе. Я рассказал ей много, почти всё, и был с ней достаточно откровенен. Мне очень хотелось, чтобы она поверила мне.

А потом, скинув напряжение и немного расслабившись, она тоже рассказала мне о себе. О своем образовании, которое оказалось никому не нужным. О своем бывшем браке, который закончился неудачно. О том, что для неё единственный шанс выжить, это вот так раздавать в самолётах напитки. Но что она всё равно не жалуется и просит, чтобы я не думал ничего такого.

Она рассказывала спокойно, но в глазах у неё читалась грусть. Или даже, скорее, тоска. И ещё. Чувствовалось, что её рассказ был непосредственен и правдив. По крайней мере я в её словах не сомневался.

Честно сказать, у меня даже возникла мысль, что, если бы я не был женат, я предложил бы ей руку и сердце и увез к себе. В тот, желанный для многих, показушный, но безличный и холодный западный мир. Но я был женат. Хоть это и звучит высокопарно, и хоть я и изменял своей жене, наверное, не один десяток раз, но бросить её, я был не способен ни за что.

И я сидел, держа Ларису за руку, и думал - "как слепа и безжалостна бывает судьба".

Мы вышли из ресторанчика, и она попросила - "А теперь я пойду домой. Не провожайте меня, и извините за то, что я доставила вам беспокойство". Она было развернулась уходить, но я напомнил - "Лариса, вы… ты обещала мне одну вещь". Она осторожно обернулась. Я сказал - "Фото, помнишь?"

“А-а-а", - улыбнулась она, - "Конечно”. Она остановилась, поправила волосы и я сфотографировал её на фоне красной кирпичной стены. Это фото я проявил уже после того, как вернулся домой. На нем Лариса стояла в строгом, почти официальном наряде, с едва читаемой на губах улыбкой. Эту фотографию, я почему-то, решил не показывать своей жене. Хотя, в общем-то, ничего такого у нас с Ларисой не было, ну кроме одного, можно сказать, случайного поцелуя.

Я вернулся к своей работе, но моя новая знакомая всё никак не выходила у меня из головы.

И тогда я показал эту фотографию Эрику, моему коллеге из местных, одному из тех, немногих, к кому я здесь хорошо относился. Он заинтересованно взглянул на фото и спросил - "О, это твоя знакомая?"

"Да, это моя хорошая знакомая. Мы учились в одной школе. Я её встретил, когда был в поездке. И ты знаешь, она может быть приедет сюда на несколько дней."

По его глазам я прочел, что моя полуправда работает, и добавил - "Если хочешь, я тебя могу с ней познакомить."

"Конечно познакомь. Обязательно", - оживился он.

Я долго не мог набраться духу и позвонить Ларисе, но потом все-таки отважился. Я не застал её с первого раза, но когда она услышала мой голос, мне показалось, что она обрадовалась.

Походив вокруг да около, я решился - "Лариса, ты ведь знаешь, что я женат. Но всё-же я прошу выслушать меня. Понимаешь, я бы очень хотел, чтобы ты приехала сюда на несколько дней. Пусть это будет тебе маленький подарок. Ну например, за тот очень приятный полёт".

Она сказала, что никаких подарков она принять не может. И что я должен понять её правильно. Но, она может оплатить поездку сама. Тогда она, возможно, смогла бы приехать... "Но зачем это вам? Зачем это тебе?" - спросила она.

Я признался - "Ну, во-первых, я очень хочу тебя увидеть". А она спросила - "А во-вторых?"

"А во-вторых, я и не знаю".

"Всё это, в общем-то, выглядит довольно странно. Но знаешь, я почему-то верю тебе. И я приеду". У меня отлегло от сердца - "Отлично, спасибо за доверие, моя хорошая. Я организую все что нужно."

Я снял для неё просторный номер в очень приличном отеле. Лариса, конечно же, хотела его оплатить, но у неё из этого ничего не вышло. Всё уже было оплачено. А ещё, я взял на работе короткий отпуск, ничего не сказав об этом своей жене.

В день приезда я поехал в аэропорт встречать Ларису. Она вышла из зала для прилётов и бросилась было ко мне, но потом, словно осекшись, неспешно подошла и сказала - "Ну вот я и приехала. Как договаривались. Здравствуй". Я обнял её и поцеловал в щёчку, она ответила тем же. Мы пошли брать такси.

Вечером я познакомил её с Эриком, на которого она, сама того не желая, произвела огромное впечатление. Так что на следующий день он, заикаясь, просил меня встретиться с нами снова.

Я подумал - хорош мой план или плох, морален или нет, но возможно, он и получится. Дай Бог!

Я сказал Эрику, что я поговорю об этом с Ларисой, но говорить с ней не стал, а просто перезвонил ему позже и пригласил на встречу, якобы от нашего с ней имени.

В этот раз он был более подготовлен. Он был очарователен и галантен. Наше общение проходило на английском, на котором мы все изъяснялись довольно свободно.

После того как вечер был завершён и Эрик с сожалением нас покинул, Лариса задумчиво спросила меня - "Скажи мне", - она помолчала и добавила - "Милый.Что у тебя в голове?"

Я сказал - "Лариса, хорошая моя. Мой план прост и неказист. И именно поэтому, я думаю, что он может удастся. И я очень надеюсь, что ты меня не осудишь. Ты понимаешь, я хочу попробовать. Хочу, чтобы всё получилось. А за Эрика я могу поручиться. Он хоть местный и квадратный, но парень неплохой и не подлый. Я не знаю, правильно ли я делаю... И прошу, прости меня, Лариса. Прости, родная."

Мы долго молчали, а потом я проводил её в отель. Она улетала через два дня, и эти два дня мы провели втроём.

Эрик превратился в обворожительного павлина, а Лариса была деликатной, но улыбчивой.Парень был ею потрясён. Провожали мы её вдвоём. Когда она, стоя возле трапа, помахала нам рукой, я снова увидел в ней ту самую стюардессу Ларису. Эрик замучил меня просьбами поделиться с ним её мейлом и, если что, просил не отзываться о нём слишком плохо. Я сделал, как он просил.

Да, я забыл добавить, что в последний вечер, когда Эрик уже ушёл, мы с Ларисой долго стояли обнявшись у её номера и она ревела у меня на плече. Мы ничего не говорили. Она плакала, а я тихо гладил её по волосам.

Сегодня, 28 августа, мы с супругой приглашены на седьмую годовщину со дня свадьбы Эрика и Ларисы.

"Они очень счастливая и красивая пара", - сказала про них моя верная жена.

Когда они встречали нас у входа, к нам выбежал их пятилетний сынишка. Он радостно бросился ко мне - "Привет, дядя тёзка!"

"Здоро́во, крестник", - ответил я ему, передав коробку с подарком и помахав рукой молодоженам. Они приветливо помахали в ответ.

Весь вечер я просидел в зале гадая смогу ли я улучить секунду времени, хотя бы одну секунду, чтобы просто коснуться Ларисы, её волос, её прохладной гладкой кожи.

"Что ты будешь?"

"Я хочу только кофе."

Мы сидели молча, пока официант не принёс кофе и выпечку.

Как видно, говорить было особо не о чем и Евангелина перешла прямо к делу.

Нервно куснув хвостик круассана, она сказала - "Знаешь, мне срочно нужны деньги. Девятьсот долларов. Да."

Я чуть прищурился - "Девятьсот? Не тысяча?"

"Опять ты начинаешь?... Мне нужно девятьсот, но пойдет и тысяча".

Я, чуть подумав, спросил - "А можно узнать, зачем?"

Она сказала -"Нет, не можно", и раздражённо мешая ложечкой в чашке с кофе, добавила - "Ну что, ты мне дашь их?"

В те времена девятьсот долларов для меня не были какой-то особенно значительной суммой и я вполне мог ими пожертвовать. Но просто так выкидывать их на ветер я тоже не хотел.

Я спросил - "Ну что ж, я могу тебе дать девятьсот долларов. А ты собираешься мне их вернуть когда-нибудь?"

"Собираюсь, но обещать не могу. И не знаю когда".

Тогда я предложил - "Ну тогда хотя бы давай переспим с тобой. Это будет мне компенсация." И добавил ехидно - "А если ты их мне вернешь, то тогда переспим еще раз. Уже в качестве компенсации тебе."

"Ты что, издеваться надо мной? За кого ты меня имеешь? Ты думаешь, что я могу переспать с кем-то за девятьсот долларов? Или что я буду спать с тобой за девятьсот долларов?"

Я напомнил - "Но ты же когда-то спала со мной вообще даром. Так что сейчас ты в лучшем положении - сейчас за девятьсот баксов".

Было видно, что она злится.

Я посмотрел ей в глаза - "Смотри, тебе выбирать. Давай договоримся так: если тебе действительно нужны эти деньги, и ты согласна на мои условия, встретимся завтра в той кафешке, помнишь, где мы встречались всегда. И пойдем ко мне, а потом я тебе дам девятьсот долларов".

Я встал и, попрощавшись с Евангелиной, расплатился за заказ в кассе у стойки.

На следующий день я пришел пораньше и устроился с чашкой кофе в другом заведении, напротив назначенного. Я сидел и ждал - придет она или нет. Или, может быть, позвонит. Свой телефон я положил на стол, рядом с блюдечком.

Она пришла, опоздав на двенадцать минут. Я смотрел, как она ищет меня взглядом. Но видеть меня она не могла. В ее глазах светилось недоумение, и она была рассержена.

Тогда я взял телефон перевел ей на номер тысячу долларов и сразу его выключил, чтобы, не дай бог, не ответить на ее звонок.

Мне показалось, что я даже слышал, как её телефон звякнул, когда на него пришёл перевод. Она посмотрела с удивлением на экран, а потом ещё раз огляделась, ища меня, а потом приложила телефон к уху. Я думаю, что она звонила мне, но я не отвечал, мой мобильник был мертв. Затем я встал, расплатился и ушёл.

Мне почему-то казалось, что она мне больше не позвонит, и она мне не позвонила. Чему я, собственно, был несказанно рад.

Вечером я налил себе рюмку коньяка и открыл записную книжку, в которой я обычно записывал свои расходы. Я взял ручку и внёс в графу "Расходы" - "$1000". Поднял рюмку с коньяком, вдохнул его аромат, сделал глоток и дописал - "Научно- исследовательская деятельность"

"Ты видел? Гуси!" - снова спросила она, вытянув ко мне обе руки - "Тебе нравятся гуси?"

"Мне? Мне нравится одна птица-лебедь" - я притянул её к себе и бережно обнял.

"Гадкий утёнок?" - она подчеркнуто капризно надула губки.

"Птица-лебедь" - повторил я, с пронзительной безнадежностью понимая, что однажды, совсем скоро, наступит день и она, так же взмахнув окрепшими крыльями, поднимется ввысь. Сделает над моей головой последний прощальный круг, и, медленно набирая высоту, исчезнет вдали.

Она была из Тюмени, и её все так и звали - Таня из Тюмени. Она была единственной девушкой здесь, среди сотни мужиков, каждый из которых был готов немедленно предложить ей свою руку и сердце. Здесь и сейчас.

А какие это были мужики! Все как один орлы.

Был тут и экипаж той самой железной птицы, и бойцы роты глубинной разведки и диверсий под командованием гвардии капитана Г., ну и небольшая команда выступавших за округ гражданских из ДОСААФ, членом которой Таня собственно и являлась.

А она, приземлившись и подобрав парашют, приходила к МП, присаживалась в тенёчке рядом со мной, и мы угощались земляникой, запивая её чуть затхлой, теплой от жары водой. И беззаботно щебетали, как два беспечных воробышка.

Как получилось, что именно я - прикомандированный полугражданский докторишка-лейтенант, смог привлечь её внимание было, для всех, какой-то совершенно непонятной мистической тайной.

Хотя на самом деле, никаких мистерий здесь не было.

Просто мы с Таней сразу приглянулись друг другу. С того самого конкретного момента, когда она, почти сразу после приезда, пришла в мой импровизированный медпункт, чтобы получить допуск к прыжкам.

Подойдя к МП, она деликатно заглянула вглубь зелёной металлической будки через открытую настежь дверь и, постучав по ней, ради порядка, маленьким кулачком, решительно шагнула внутрь.

"Можно зайти, товарищ лейтенант? Я - Таня. Из Тюмени" - сказала она и, улыбнувшись, протянула мне свою медицинскую книжку.

Именно с этого все и началось. Её улыбка была настолько естественной и доброжелательной, что я поставил отметку о допуске, не только без какого либо осмотра, но и вообще не задав ни единого вопроса, чем, конечно же, категорически нарушил все мыслимые и немыслимые инструкции. Хотя нет, один вопрос я всё-таки задал, и это был самый дурацкий вопрос из всех возможных. Я спросил - "А что вы делаете сегодня вечером, товарищ Таня?"

Сказав это я вдруг с ужасом ощутил, насколько глупо и банально это прозвучало. Но Таня исправила ситуацию, сделав вид, что все было как надо, и деловито ответила - "В четыре часа у нас предпрыжковая подготовка, а после неё инструктаж, товарищ лейтенант. До самого вечера".

Решив поправить моё пошатнувшееся положение, я сказал - "Да, да, конечно" - а потом добавил - "А давайте мы будем с вами на ты? Меня зовут ...", и я назвал своё имя.

Таня сделала серьезное лицо, и лихо приложив ладошку к камуфляжной косыночке, покрывавшей ее светлые волосы, отчеканила - "Так точно, товарищ лейтенант. На ты. Разрешите идти?" А потом улыбнулась и сказала мягко - "Я...пойду?" - и назвав мое имя посмотрела на меня.

У неё были очень красивые голубые глаза. Нет даже не голубые, а синие, с каким-то необычайным васильковым оттенком. И нет, они не сияли. И не горели. И не звали. Они просто не дали мне шанса и не оставили выхода. Я вдруг со всей ясностью понял, что означало выражение "утонуть в чьих-то глазах". Только сам я не утонул. Я в них растворился. Как будто меня никогда не существовало. И это всего за один единственный взгляд.

Весь следующий день я метался по лагерю, как бешеный карась, стараясь встретиться или хотя бы на мгновение пересечься с Таней. Но этого так и не случилось. Правда, мне удалось узнать, что на её "утке", как они называли свои парашюты УТ-15, единственной из всех, были синий и жёлтый клинья. И я теперь уже всегда мог опознать в небе её купол.

Однако вечером, после прыжков, она заглянула ко мне в будку сама.

"Товарищ лейт...", а потом назвав мое имя, - "Можно?"

Я вскочил навстречу, едва не опрокинув стоявший рядом медицинский столик.

"Вот!" - с собой Таня принесла бутылку самого настоящего Боржоми. Как ей удалось раздобыть его в этой чертовой дыре, она так и не призналась. Только смеясь объяснила - "Достала!"

Я же искренне надеялся, что под этим "достала" она не подразумевала того, что именно, это слово означало на армейском жаргоне.

И мы, сидя вдвоем в душной коробке кунга, пили тёплую минералку, словно это было шампанское на званом королевском приёме. Нам было хорошо и комфортно в тесной, заваленной медицинским инвентарём будке.

Мы с Таней могли бы говорить до самого утра, но в какой-то момент стало ясно, что уже поздно и нам пора расставаться.

И, на глазах у сраженного этим зрелищем лагеря, я проводил Таню до её палатки.

В тот вечер я уснул осиротевшим, но счастливым, а весь следующий день прожил высматривая в небе две заветные цветные полоски.

Вечер мы с Таней опять провели в нашей будке. И тут уже я угощал её лимонадом и подтаявшими на жаре шоколадными конфетами, которые мне, в обмен за ответную небольшую услугу, организовал всемогущий прапорщик Петренко. А потом, прежде чем расстаться, мы вышли за пределы лагеря и прогулялись в сторону реки. Там я поцеловал Таню в губы. Она ответила мне поцелуем, но чуть поморщившись отклонилась, когда я жарко её обнял. Нет, она не оттолкнула меня, не вывернулась, а просто легонько выскользнула из моих объятий. При этом она как-то виновато на меня посмотрела и взяв под ручку, повела назад в лагерь. У своей палатки она, приподнявшись на цыпочки, чмокнула меня в щёчку. Затаивший было дыхание лагерь, отреагировал на это явное святотатство дружным вздохом зависти и разочарования.

Той ночью я практически не спал. Просто лежал с открытыми глазами и курил, прикуривая одну сигарету от другой.

Следующий день тянулся так долго, что мне казалось, будто он никогда не кончится.

И вот, уже ближе к вечеру, послышались те самые, долгожданные лёгкие шаги. Таня, завидев меня, приветливо помахала рукой. Я спустился к ней, и она, проведя ладошками по моим щекам, нежно меня поцеловала. Окружающий мир вновь обрёл звуки и краски.

Мы гуляли, держась за руки, до полуночи, и вернувшись в лагерь долго прощались стоя возле входа в её палатку.

Во время прогулки, у реки, Таня обняла меня сама, аккуратно и нежно прижавшись ко мне всем телом. Но потом снова выскользнула, стараясь избежать моих ответных горячих объятий. В этом было что-то неуловимо странное, ведь по ее пальчикам, нежно гладившим моё лицо чувствовалось, как дороги были ей эти прикосновения.

Назавтра было особенно жарко и я пригласил её сходить вместе на реку, искупаться. Таня мягко, но решительно отказалась, сославшись на то, что у неё нет купальника.

Я, не подразумевая ничего плохого, чуть было не предложил ей искупаться без, но вовремя остановился, сообразив, как по́шло и грубо это бы прозвучало. А обидеть её я боялся больше всего на свете.

У реки она предложила мне компромисс - "Давай, ты купайся, а я посмотрю".

Я сначала отказывался, но потом все же скинул с себя тельняшку и брюки и, облаченный в синие армейские трусы, прыгнул в воду.

Я резвился в реке, как молодой дельфин, а Таня сидела на камешке в застёгнутом наглухо десантном комбинезоне - подарке всё того-же легендарного Петренки. Она с нежной полуулыбкой, внимательно следила за тем, чтобы я не заплывал слишком далеко от берега.

Накупавшись, я выскочил из воды и плеская на Таню прохладой, со смехом потянул её к речке. И тут я снова ощутил её странное нежелание. Сопротивление? Нет. Отторжение? Нет. Это скорее была защита. Это было нечто, что мешало мне преодолеть невидимый последний барьер.

И вдруг, под влиянием внезапной глупой обиды, я, как последний идиот, начал упрекать Таню в том, что она отвергает меня и мои объятия; и что это несправедливо; и что, наверное, я ей противен. Ну а если противен, тогда...

В ответ я ожидал услышать пространные объяснения и оправдания. Но вместо этого Таня, молча, не глядя на меня, расстегнула несколько пуговиц на комбинезоне и, слегка приспустив его, смущённо, обнажила свои хрупкие плечи.

И на её плечах, сплошь покрытых бугорками сине-жёлтых кровоподтёков, я увидел бесчисленные свежие, и уже покрытые корочкой, кровавые ссадины.

Я моментально заткнулся и замер, едва не умерев от позора. Потом, осторожно, с профессиональной аккуратностью, я приспустил Танин комбинезон до пояса. Я увидел, что всё её тело было истерзано и изранено. И по цвету её нежная кожа местами напоминала эти самые земляничные поляны.

В моем горле внезапно возник комок, и я нежно, чуть касаясь, обнял её и, соскользнув вниз, опустился на колени, прижавшись горящим от стыда лицом к её гладкому тёплому животу.

Таня стояла полураздетая, опустив лицо и закрыв глаза, и перебирала тонкими длинными пальчиками волосы на моей глупой голове. А я, вцепившись руками в ее колени, пытался удержать слёзы.

И знаете, это было одно из самых глубоких эротических переживаний в моей жизни.

Потом я встречал подобные синяки и ссадины даже на железных телах профессиональных десантников. Их оставляла грубая и беспощадная мощь парашютной подвески.

Но хрупкое и нежное Танино тело...

А через два дня намеченный этап общей десантной подготовки был закончен и прапорщик Петренко, на самом настоящем ленд-лизовском Харлее, отвез нас с Таней на станцию, откуда мы должны были убыть - Таня к себе в родную Тюмень, а я домой, в краткосрочный отпуск.

Стоя на перроне, мы, взявшись за руки, горячо обсуждали, как мы с ней встретимся всего через четырнадцать дней, и как, потом, после очередной серии прыжков, мы поедем к ней, в нефтегазовую столицу страны - Тюмень, где она познакомит меня с каждым закутком своего любимого города.

Мы прощались, и я держал свою Таню в ладонях нежно, как держат в руках самый первый весенний цветок...

Вернувшись в расположение части за три дня до назначенного срока, я узнал, что мир полностью изменился.

Прыжковая подготовка на полигоне была, соответствующим приказом командования, досрочно завершена, а рота гвардии капитана Г. в полном составе была откомандирована для выполнения интернационального долга в Демократическую Республику Афганистан.

Меня же ждало очередное назначение, с предписанием, в течение трех суток явиться на новое место службы - гарнизонный лазарет в нескольких десятках километров от города Томск...

Мы с Таней ни разу не говорили о любви. Об этом было как-то незачем говорить. Это просто само собой подразумевалось и не требовало ни слов, ни доказательств.

Но самое страшное было в другом. Всё это время мы с Таней беседовали о чём угодно и обсуждали всё на свете. Но как оказалось, мы так и не догадались поговорить о самом главном.

И получилось, что о Тане я ничего и не знал, ну кроме того, что она из Тюмени. Ни её фамилии, ни адреса, ни номера телефона. Как-то ни разу не спросил. А зачем? Ведь у нас впереди была целая жизнь вместе.

И теперь, после стольких потерянных лет, я, не раздумывая и не колеблясь ни секунды, готов бросить всё и последовать за Таней куда угодно. Куда бы она ни позвала. Хоть на самый край света. А может в Тюмень? Лишь бы только позвала.

И будь что будет.