Истории из жизни Раздолбай Раздолбаича
19 постов
Земляничные поляны
Вся огромная площадь полигона, насколько хватало глаз, была сплошь покрыта ковром из крупной спелой земляники. Ягод было так много, что за 15 минут я успевал набирать два полных армейских котелка.
Чуть позже, вернувшись на МП и оставив собранный урожай в тени возле кунга, я старался очистить руки от липкого красного сока, поливая их водой из фляжки. Но отмыть их полностью мне никогда не удавалось. На пальцах вечно оставались грязно-розовые пятна, и они ещё долго после этого пахли как газировка с земляничным сиропом за три копейки. Покончив с мытьём, я усаживался на траву и, привалившись к отдававшему горячей резиной колесу шишиги, смотрел в небо, ожидая, когда в нём появится серебряная стрелка Ан-12. А потом наблюдал, как из неё начинали сыпаться безликие человеческие горошины.
Я, затаив дыхание, ждал, когда одна из этих горошин расцветёт двумя цветными клиньями на стандартном сером куполе - синим и жёлтым .
А это значило, что совсем уже скоро приземлится Таня.
Она была из Тюмени, и её все так и звали - Таня из Тюмени. Она была единственной девушкой здесь, среди сотни мужиков, каждый из которых был готов немедленно предложить ей свою руку и сердце. Здесь и сейчас.
А какие это были мужики! Все как один орлы.
Был тут и экипаж той самой железной птицы, и бойцы роты глубинной разведки и диверсий под командованием гвардии капитана Г., ну и небольшая команда выступавших за округ гражданских из ДОСААФ, членом которой Таня собственно и являлась.
А она, приземлившись и подобрав парашют, приходила к МП, присаживалась в тенёчке рядом со мной, и мы угощались земляникой, запивая её чуть затхлой, теплой от жары водой. И беззаботно щебетали, как два беспечных воробышка.
Как получилось, что именно я - прикомандированный полугражданский докторишка-лейтенант, смог привлечь её внимание было, для всех, какой-то совершенно непонятной мистической тайной.
Хотя на самом деле, никаких мистерий здесь не было.
Просто мы с Таней сразу приглянулись друг другу. С того самого конкретного момента, когда она, почти сразу после приезда, пришла в мой импровизированный медпункт, чтобы получить допуск к прыжкам.
Подойдя к МП, она деликатно заглянула вглубь зелёной металлической будки через открытую настежь дверь и, постучав по ней, ради порядка, маленьким кулачком, решительно шагнула внутрь.
"Можно зайти, товарищ лейтенант? Я - Таня. Из Тюмени" - сказала она и, улыбнувшись, протянула мне свою медицинскую книжку.
Именно с этого все и началось. Её улыбка была настолько естественной и доброжелательной, что я поставил отметку о допуске, не только без какого либо осмотра, но и вообще не задав ни единого вопроса, чем, конечно же, категорически нарушил все мыслимые и немыслимые инструкции. Хотя нет, один вопрос я всё-таки задал, и это был самый дурацкий вопрос из всех возможных. Я спросил - "А что вы делаете сегодня вечером, товарищ Таня?"
Сказав это я вдруг с ужасом ощутил, насколько глупо и банально это прозвучало. Но Таня исправила ситуацию, сделав вид, что все было как надо, и деловито ответила - "В четыре часа у нас предпрыжковая подготовка, а после неё инструктаж, товарищ лейтенант. До самого вечера".
Решив поправить моё пошатнувшееся положение, я сказал - "Да, да, конечно" - а потом добавил - "А давайте мы будем с вами на ты? Меня зовут ...", и я назвал своё имя.
Таня сделала серьезное лицо, и лихо приложив ладошку к камуфляжной косыночке, покрывавшей ее светлые волосы, отчеканила - "Так точно, товарищ лейтенант. На ты. Разрешите идти?" А потом улыбнулась и сказала мягко - "Я...пойду?" - и назвав мое имя посмотрела на меня.
У неё были очень красивые голубые глаза. Нет даже не голубые, а синие, с каким-то необычайным васильковым оттенком. И нет, они не сияли. И не горели. И не звали. Они просто не дали мне шанса и не оставили выхода. Я вдруг со всей ясностью понял, что означало выражение "утонуть в чьих-то глазах". Только сам я не утонул. Я в них растворился. Как будто меня никогда не существовало. И это всего за один единственный взгляд.
Весь следующий день я метался по лагерю, как бешеный карась, стараясь встретиться или хотя бы на мгновение пересечься с Таней. Но этого так и не случилось. Правда, мне удалось узнать, что на её "утке", как они называли свои парашюты УТ-15, единственной из всех, были синий и жёлтый клинья. И я теперь уже всегда мог опознать в небе её купол.
Однако вечером, после прыжков, она заглянула ко мне в будку сама.
"Товарищ лейт...", а потом назвав мое имя, - "Можно?"
Я вскочил навстречу, едва не опрокинув стоявший рядом медицинский столик.
"Вот!" - с собой Таня принесла бутылку самого настоящего Боржоми. Как ей удалось раздобыть его в этой чертовой дыре, она так и не призналась. Только смеясь объяснила - "Достала!"
Я же искренне надеялся, что под этим "достала" она не подразумевала того, что именно, это слово означало на армейском жаргоне.
И мы, сидя вдвоем в душной коробке кунга, пили тёплую минералку, словно это было шампанское на званом королевском приёме. Нам было хорошо и комфортно в тесной, заваленной медицинским инвентарём будке.
Мы с Таней могли бы говорить до самого утра, но в какой-то момент стало ясно, что уже поздно и нам пора расставаться.
И, на глазах у сраженного этим зрелищем лагеря, я проводил Таню до её палатки.
В тот вечер я уснул осиротевшим, но счастливым, а весь следующий день прожил высматривая в небе две заветные цветные полоски.
Вечер мы с Таней опять провели в нашей будке. И тут уже я угощал её лимонадом и подтаявшими на жаре шоколадными конфетами, которые мне, в обмен за ответную небольшую услугу, организовал всемогущий прапорщик Петренко. А потом, прежде чем расстаться, мы вышли за пределы лагеря и прогулялись в сторону реки. Там я поцеловал Таню в губы. Она ответила мне поцелуем, но чуть поморщившись отклонилась, когда я жарко её обнял. Нет, она не оттолкнула меня, не вывернулась, а просто легонько выскользнула из моих объятий. При этом она как-то виновато на меня посмотрела и взяв под ручку, повела назад в лагерь. У своей палатки она, приподнявшись на цыпочки, чмокнула меня в щёчку. Затаивший было дыхание лагерь, отреагировал на это явное святотатство дружным вздохом зависти и разочарования.
Той ночью я практически не спал. Просто лежал с открытыми глазами и курил, прикуривая одну сигарету от другой.
Следующий день тянулся так долго, что мне казалось, будто он никогда не кончится.
И вот, уже ближе к вечеру, послышались те самые, долгожданные лёгкие шаги. Таня, завидев меня, приветливо помахала рукой. Я спустился к ней, и она, проведя ладошками по моим щекам, нежно меня поцеловала. Окружающий мир вновь обрёл звуки и краски.
Мы гуляли, держась за руки, до полуночи, и вернувшись в лагерь долго прощались стоя возле входа в её палатку.
Во время прогулки, у реки, Таня обняла меня сама, аккуратно и нежно прижавшись ко мне всем телом. Но потом снова выскользнула, стараясь избежать моих ответных горячих объятий. В этом было что-то неуловимо странное, ведь по ее пальчикам, нежно гладившим моё лицо чувствовалось, как дороги были ей эти прикосновения.
Назавтра было особенно жарко и я пригласил её сходить вместе на реку, искупаться. Таня мягко, но решительно отказалась, сославшись на то, что у неё нет купальника.
Я, не подразумевая ничего плохого, чуть было не предложил ей искупаться без, но вовремя остановился, сообразив, как по́шло и грубо это бы прозвучало. А обидеть её я боялся больше всего на свете.
У реки она предложила мне компромисс - "Давай, ты купайся, а я посмотрю".
Я сначала отказывался, но потом все же скинул с себя тельняшку и брюки и, облаченный в синие армейские трусы, прыгнул в воду.
Я резвился в реке, как молодой дельфин, а Таня сидела на камешке в застёгнутом наглухо десантном комбинезоне - подарке всё того-же легендарного Петренки. Она с нежной полуулыбкой, внимательно следила за тем, чтобы я не заплывал слишком далеко от берега.
Накупавшись, я выскочил из воды и плеская на Таню прохладой, со смехом потянул её к речке. И тут я снова ощутил её странное нежелание. Сопротивление? Нет. Отторжение? Нет. Это скорее была защита. Это было нечто, что мешало мне преодолеть невидимый последний барьер.
И вдруг, под влиянием внезапной глупой обиды, я, как последний идиот, начал упрекать Таню в том, что она отвергает меня и мои объятия; и что это несправедливо; и что, наверное, я ей противен. Ну а если противен, тогда...
В ответ я ожидал услышать пространные объяснения и оправдания. Но вместо этого Таня, молча, не глядя на меня, расстегнула несколько пуговиц на комбинезоне и, слегка приспустив его, смущённо, обнажила свои хрупкие плечи.
И на её плечах, сплошь покрытых бугорками сине-жёлтых кровоподтёков, я увидел бесчисленные свежие, и уже покрытые корочкой, кровавые ссадины.
Я моментально заткнулся и замер, едва не умерев от позора. Потом, осторожно, с профессиональной аккуратностью, я приспустил Танин комбинезон до пояса. Я увидел, что всё её тело было истерзано и изранено. И по цвету её нежная кожа местами напоминала эти самые земляничные поляны.
В моем горле внезапно возник комок, и я нежно, чуть касаясь, обнял её и, соскользнув вниз, опустился на колени, прижавшись горящим от стыда лицом к её гладкому тёплому животу.
Таня стояла полураздетая, опустив лицо и закрыв глаза, и перебирала тонкими длинными пальчиками волосы на моей глупой голове. А я, вцепившись руками в ее колени, пытался удержать слёзы.
И знаете, это было одно из самых глубоких эротических переживаний в моей жизни.
Потом я встречал подобные синяки и ссадины даже на железных телах профессиональных десантников. Их оставляла грубая и беспощадная мощь парашютной подвески.
Но хрупкое и нежное Танино тело...
А через два дня намеченный этап общей десантной подготовки был закончен и прапорщик Петренко, на самом настоящем ленд-лизовском Харлее, отвез нас с Таней на станцию, откуда мы должны были убыть - Таня к себе в родную Тюмень, а я домой, в краткосрочный отпуск.
Стоя на перроне, мы, взявшись за руки, горячо обсуждали, как мы с ней встретимся всего через четырнадцать дней, и как, потом, после очередной серии прыжков, мы поедем к ней, в нефтегазовую столицу страны - Тюмень, где она познакомит меня с каждым закутком своего любимого города.
Мы прощались, и я держал свою Таню в ладонях нежно, как держат в руках самый первый весенний цветок...
Вернувшись в расположение части за три дня до назначенного срока, я узнал, что мир полностью изменился.
Прыжковая подготовка на полигоне была, соответствующим приказом командования, досрочно завершена, а рота гвардии капитана Г. в полном составе была откомандирована для выполнения интернационального долга в Демократическую Республику Афганистан.
Меня же ждало очередное назначение, с предписанием, в течение трех суток явиться на новое место службы - гарнизонный лазарет в нескольких десятках километров от города Томск...
Мы с Таней ни разу не говорили о любви. Об этом было как-то незачем говорить. Это просто само собой подразумевалось и не требовало ни слов, ни доказательств.
Но самое страшное было в другом. Всё это время мы с Таней беседовали о чём угодно и обсуждали всё на свете. Но как оказалось, мы так и не догадались поговорить о самом главном.
И получилось, что о Тане я ничего и не знал, ну кроме того, что она из Тюмени. Ни её фамилии, ни адреса, ни номера телефона. Как-то ни разу не спросил. А зачем? Ведь у нас впереди была целая жизнь вместе.
И теперь, после стольких потерянных лет, я, не раздумывая и не колеблясь ни секунды, готов бросить всё и последовать за Таней куда угодно. Куда бы она ни позвала. Хоть на самый край света. А может в Тюмень? Лишь бы только позвала.
И будь что будет.
Показать полностью
