Пакт⁠⁠

Ресторанчик назывался "Le Grenadier", и был маленьким полутёмным, но довольно уютным.

Из гренадерского в нём было только пара картин, изображавших усатых красавцев в высоких шапках с металлическими налобниками, да такая же гренадерская шапка - митра стояла в стеклянном шкафчике у стойки.

Кроме нас в заведении было ещё две пары. Они сидели в другом конце помещения, ближе к выходу. Официанта видно не было.

Моя спутница некоторое время сидела молча, покачивая в руке бокал так, что вино в нем колебалось в такт ее движениям. А потом спросила - "Я тебе нравлюсь?"

Я ответил не задумываясь - "Да, очень нравишься. Очень".

"Но ты женат", - продолжила она. И ещё через какое-то время - "И ты мне нравишься. Но и я замужем". Она решительно поставила бокал на стол - "И что нам делать?"

"Понимаешь, ты мне не просто очень нравишься, ты...", - начал было я.

"А вот здесь давай остановимся", - поспешно прервала меня она.

Я продолжил - "Ну мы же не можем всё вот так оставить. Мы будем жалеть об этом всю жизнь."

"Мы в любом случае будем жалеть об этом всю жизнь."

"Но даже если мы и будем жалеть, то ведь по-разному!"

Она на какое-то время умолкла, а потом предложила - "Хорошо, давай заключим пакт. Мы ничего не станем менять в нашей жизни. И после никогда больше не встретимся, даже если очень захотим. И не будем говорить о любви. На такой пакт ты согласен?"

Я ответил, чуть запнувшись - "Н-н... Да"

"И мы не нарушим эти условия?"

"Не нарушим".

Она хлопнула ладошкой по столу с вытесненной на нем эмблемой митры - "Нам пора расплачиваться. Пойдём, уже поздно".

До гостиницы я добрался только под вечер. Бросив в номере вещи, я спустился вниз и, присев у входа, вынул кисет с табаком. Я неторопливо набил трубку и, прикрыв глаза, сделал первую, самую долгожданную, затяжку.

Но тяжелая усталость от подъема в четыре утра, долгого перелета, а потом еще и поезда, беспощадно убила этот волшебный миг. Мир не преобразился, не выплыл на свет из ароматной дымки, не насытился красками. Он остался прежним - унылым и блеклым.

Я сидел, ощущая себя графитным наброском, второпях нацарапанным обломком карандаша, на куске шероховатой бумаги.

Вдруг окружающая меня мешанина из серости и мути распалась, и одна из множества проплывающих мимо, безликих теней, обрела форму и цвет.

Словно из воздуха, возник силуэт молодой женщины, катившей небольшой дорожный чемодан на колёсиках. На ней было узкое, безупречно облегающее фигуру алое платье, а на ногах - броские модельные туфли. У неё были чуть присобранные назад, густые чёрные волосы и ярко накрашенные губы.

Этот контраст и эти ослепляющие краски так резко полоснули меня по глазам, что я вздрогнул.

Женщина неторопливо прошла мимо, и я проводил её взглядом.

Именно так это и случается - сидишь себе, смотришь на женщину и думаешь - "Пожалуй, что она одета слишком броско".

Думаешь так, гадаешь, сомневаешься - а сам глаз от неё отвести не можешь.

Я так и застыл - опустив на колени руки и забыв про трубку. Внутренне я пытался собраться, навести на резкость свои мысли, но они почему-то разбегались, как тараканы от яркого света. И тут я увидел, нет не увидел, а почувствовал её снова. Незнакомка возвращалась. В её руке была карточка, сверяясь с которой, она вглядывалась в номера домов. Подойдя ко входу в гостиницу она, глядя сквозь меня, потянула на себя ручку массивной двери. Моё скомканное - "Добрый вечер!" прозвучало, когда она уже зашла внутрь.

"Вот так соседка у меня!" - подумал я, и стал медленно выбивать трубку о каблук ботинка.

Когда я проходил к себе, она ещё стояла в ресепшене, а юный консьерж ей что-то увлеченно рассказывал, оживлённо жестикулируя руками.

На утро, спускаясь к завтраку, я поймал себя на мысли, что я надеюсь встретить там незнакомку. И что я собираюсь завтракать до тех пор, пока она не придет, ну или пока мне совсем уже не надо будет уходить.

"Фиу-фить", - присвиснул я, удивляясь самому себе, - "Ну, парень, ты кажется того!" - и сразу вслед за этим подумал - "А интересно, как она будет одета сегодня?"

А одета она была в бело-розово-голубое, которое шло ей настолько, насколько выглядело бы чрезмерным на ком-либо другом. Белая узкая юбка, блузка глубокого розового цвета и светло-голубая жилетка с цветком на всю спину, вышитым розовым и золотым. И это, вроде бы несочетаемое сочетание, давало такой эффект, что рот от ошеломления открывался сам по себе. А это я ещё не упомянул про изящное ожерелье из черного и белого оникса на её гладкой шее.

Мы столкнулись у входа - она как раз выходила, когда я подошёл к залу. Я немного растерявшись от неожиданности, пропустил её вперёд, придержав дверь.

"Спасибо!" - сказала она, задержавшись на мне взглядом не больше чем на пять сотых секунды. Но я уже засчитал эти сотые в свою пользу. В результате, так толком и не позавтракав, я отправился туда, куда я собственно и приехал - на практикум-семинар по...

Но будем считать, что это не важно.

Вы наверняка уже догадались, кого я увидел первым, открыв дверь в аудиторию. А я вот был к этому совершенно не готов. Помню, в помещении был кто-то ещё, но я видел только белое с розовым и голубым. Я замер, на мгновение потеряв дыхание, а потом вдохнул, мысленно рванул на себе рубаху и бросился грудью на амбразуру неизбежности.

В зале я расположился так, чтобы держать незнакомку в секторе моего обзора. Я тихонько наблюдал за тем, как она сидела, и, не обращая ни на кого внимания, читала книгу. Правда читала она почему-то от конца к началу. Периодически она подносила к губам пальчик и морщила бровки. Ей это чертовски шло.

Затем были какие-то лекции, но и после, в обеденный перерыв, у меня не получилось с ней познакомиться. К её столику подсели две разговорчивые мадамы, и это сделало мой подкат абсолютно невозможным.

Последнее, что нам предложили в этот знаменательный день, были "Занятия по укреплению командного духа". И тут мне пошла карта.

Нас было человек пятнадцать и для начала, мы, по очереди, должны были представиться и коротко рассказать о себе. И вот когда она встала и назвала себя, меня вдруг осенило.

Боже, какой же я идиот, и как я сразу не догадался! Она же не из местных, ведь это же очевидно, как ясный день. В моём подсознании когда-то раньше уже мелькало подобное предположение, но чётко я это осознал только сейчас. А ведь это же объясняло многое. Это объясняло всё. И слегка миндалевидную форму её карих глаз, и матовый блеск её темных волос, и смугловатое, чуть скуластое лицо. И то, какую незаурядность она придавала тому обыденному, на что падал её отблеск.

На ближайшем перерыве я подошёл к ней и, поскольку оба мы были нездешние, я решил, что строгие западноевропейские правила знакомства можно обойти. Я протянул ей руку для рукопожатия, и подчеркнуто торжественно сказал - "Так вот кто она, моя таинственная соседка по гостинице, такая недостижимая и непостижимая!" Я поднёс к губам её протянутую в ответ ладонь, но, остановившись в миллиметре от касания, замер в полупоклоне. "К вашим услугам, принцесса-ханум. Готов служить вам и предоставить защиту от всех печалей и невзгод этого мира!" - я глубоко вдохнул и замолк.

В ответ она, сделав важный вид, величественно произнесла - "Так вот кто этот джентльмен-недотёпа, который встречает даму сидя и приветствует её клубами дыма!" Она на мгновение коснулась своими пальчиками моих губ, и добавила - "Надеюсь вы сумеете занять достойное место в рядах моих почитателей".

Дорога до гостиницы занимала минут тридцать. Мы шли неспеша и она держала меня под руку. Мы неторопливо беседовали о семинаре, о погоде, о городе. У самого входа в отель я предложил - "Может, зайдем куда-нибудь, поужинаем или выпьем по бокалу вина?".

Она ответила, глядя мне в зрачки - "Крепости не берутся с наскока, мой милый рыцарь. Для их завоевания требуется длительная осада. Так учил Ку́руш - персидский царь Кир Великий. Да и не все крепости получается завоевать, хотя поначалу это может и показаться лёгким делом. Но если звёзды будут благосклонны - мы встретимся утром на завтраке" - и отпустив мою руку она прошла к себе, не обернувшись.

Остаток вечера я просидел у входа в гостиницу с трубкой в руках, не в силах даже пойти поужинать.

А на утро, рассчитав примерное время, к которому она должна была прийти на завтрак, я явился туда на пятнадцать минут раньше.

Я сидел и смотрел на дверь в зал, ожидая того момента, когда появится она. И всё-таки я этот момент пропустил. Она опять возникла в поле моего зрения из ниоткуда. И снова на ней было узкое, обтягивающее платье - но только на этот раз белое. Ослепительно белое, и старинный золотой кулон на шее - крылатый лев с кудрявой гривой, человеческой головой и с глазами из лазурита.

Уже потом она рассказала мне, что её имя, на фарси, означает "свет" или "свет радости".

Моё ощущение в тот момент таким и было - слепящий свет. И безмерная радость от того что звёзды были благосклонны и мы встретились.

Свет и радость, точно как её имя - Фарана́з.

Мы шли на семинар по полусонному утреннему городу. И я не боялся смотреть на солнце. Его свет мне казался тусклым.

День прошел как в тумане. Мы с Фарана́з все время были вместе, и окружающие, быстро сообразив что к чему, вскоре оставили нас в покое. По дороге домой мы заглянули в какую-то кафешку, чем-то поужинали. А после пили чай. С сахаром, как в России.

Затем мы долго сидели в фойе гостиницы и держались за руки, как влюбленные. А потом разошлись по номерам. В самый последний момент она бережно провела ладошкой по моему лицу. И зашла к себе.

На следующий день занятия закончились позже обычного. Уже вечерело, когда мы с Фарана́з вышли из здания и не сговариваясь, пошли в сторону, противоположную отелю. Мы гуляли молча. Говорить не хотелось. Мы долго шли куда глаза глядят, пока не наткнулись на небольшой ресторанчик. "Заглянем?" - спросила Фарана́з. "Давай" - мы зашли внутрь и сели в глубине зала. Кроме нас, посетителей было ещё две пары. Они сидели в другом конце помещения, ближе к выходу. Подошёл официант и, поздоровавшись, протянул нам меню, на обложке которого красовалась голова в характерном головном уборе и с лихими усами. "Bienvenue au Grenadier!" - "Добро пожаловать к Гренадеру!" - стояло под ним.

Мы заказали по стейку и по бокалу вина. Но есть нам особенно не хотелось. Фарана́з была задумчива, а я смотрел на неё с какой-то щемящей нежностью.

Некоторое время она сидела молча, покачивая в руке бокал так, что вино в нем колебалось в такт ее движениям. А потом она спросила - "Я тебе нравлюсь?" Я ответил не задумываясь - "Очень нравишься. Очень"...

Мы вернулись в отель и молодой консьерж за стойкой приветливо помахал нам рукой.

Возле комнаты Фарана́з я обнял её - чувственно и очень нежно. Она вздрогнула и вся прижалась ко мне. Я чувствовал, что её тело пылает.

Проходящая мимо подвыпившая парочка посмотрела на нас с нескрываемым удивлением, ну типа - вы чего в коридоре-то?

"Зайдём?" - еле выговорил я. Фарана́з приложила карточку-ключ к замку и взяла меня за руку. Мы шагнули внутрь и подпружиненная дверь, с мягким щелчком, затворилась за нами. В полумраке номера угадывались лицо Фарана́з и её обнаженные до плеч руки. Они крепко обвили меня, а жаркие губы выдохнули - "Иди ко мне, пока наш пакт ещё не вступил в силу. Потому что завтра уже не будет. Не будет."

Ночь прошла как в бреду. Мы не спали ни секунды. Отчаянное молчание, то переходило в горячечные слова и надрывный шепот на трёх языках, то вдруг сменялось откровенным языком наших тел.

Я навсегда запомнил её, почти беззвучное - "эшганам, джанам" и ещё что-то на фарси. Её слова звучали как молитва, как заклинание, как приговор.

А я стонал ей в ответ по-русски - "Я сдохну без тебя, сдохну, слышишь?!"

А потом наступило утро.

Мы пришли на завтрак вместе, а там Фарана́з усадила меня за столик и сказала - "Разрешите мне, напоследок, накрыть для вас стол, мой доблестный рыцарь?"

И она сервировала нам завтрак, как это принято у неё на родине в Иране: хлеб, сыр, масло, мёд, варёные яйца, помидоры, огурцы и конечно крепкий сладкий чай...

Существует старая легенда, что когда-то, две с половиной тысячи лет назад, одну из персидских крепостей много дней осаждало войско мятежника Па́ктия. Однажды на рассвете к её воротам спустился без оружия старый Таба́л - командир персидского гарнизона.

Лидиец Па́ктий тоже подошел к воротам один, оставив у своих людей меч и коня.

Долго стояли они у дороги, пролегавшей между крепостными стенами и передовыми отрядами осаждавших.

Они вели разговор о том, что когда начнётся штурм, оба войска погибнут. И что вороны устанут клевать тела тех, кто мог бы пахать землю, растить детей и вести караваны.

Долго говорили они. А потом, кивнули друг другу, как бы заключая пакт. Пакт, который был важнее, чем победа. И кивнув друг другу они разошлись.

А чуть позже в лагере осаждавших свернули шатры, увели коней и погрузили щиты и копья на повозки. Пыльное войско потянулось прочь от города.

Па́ктий же немного задержался у холма. Невзятая крепость возвышалась над городом, прикрывая его своим белым крылом. Глянув на её стены в последний раз, он пришпорил коня, догоняя своё исчезающее вдали войско.

Говорят, что эта крепость не взята по сей день.