Серия «Истории из жизни Раздолбай Раздолбаича»

Она была из Тюмени, и её все так и звали - Таня из Тюмени. Она была единственной девушкой здесь, среди сотни мужиков, каждый из которых был готов немедленно предложить ей свою руку и сердце. Здесь и сейчас.

А какие это были мужики! Все как один орлы.

Был тут и экипаж той самой железной птицы, и бойцы роты глубинной разведки и диверсий под командованием гвардии капитана Г., ну и небольшая команда выступавших за округ гражданских из ДОСААФ, членом которой Таня собственно и являлась.

А она, приземлившись и подобрав парашют, приходила к МП, присаживалась в тенёчке рядом со мной, и мы угощались земляникой, запивая её чуть затхлой, теплой от жары водой. И беззаботно щебетали, как два беспечных воробышка.

Как получилось, что именно я - прикомандированный полугражданский докторишка-лейтенант, смог привлечь её внимание было, для всех, какой-то совершенно непонятной мистической тайной.

Хотя на самом деле, никаких мистерий здесь не было.

Просто мы с Таней сразу приглянулись друг другу. С того самого конкретного момента, когда она, почти сразу после приезда, пришла в мой импровизированный медпункт, чтобы получить допуск к прыжкам.

Подойдя к МП, она деликатно заглянула вглубь зелёной металлической будки через открытую настежь дверь и, постучав по ней, ради порядка, маленьким кулачком, решительно шагнула внутрь.

"Можно зайти, товарищ лейтенант? Я - Таня. Из Тюмени" - сказала она и, улыбнувшись, протянула мне свою медицинскую книжку.

Именно с этого все и началось. Её улыбка была настолько естественной и доброжелательной, что я поставил отметку о допуске, не только без какого либо осмотра, но и вообще не задав ни единого вопроса, чем, конечно же, категорически нарушил все мыслимые и немыслимые инструкции. Хотя нет, один вопрос я всё-таки задал, и это был самый дурацкий вопрос из всех возможных. Я спросил - "А что вы делаете сегодня вечером, товарищ Таня?"

Сказав это я вдруг с ужасом ощутил, насколько глупо и банально это прозвучало. Но Таня исправила ситуацию, сделав вид, что все было как надо, и деловито ответила - "В четыре часа у нас предпрыжковая подготовка, а после неё инструктаж, товарищ лейтенант. До самого вечера".

Решив поправить моё пошатнувшееся положение, я сказал - "Да, да, конечно" - а потом добавил - "А давайте мы будем с вами на ты? Меня зовут ...", и я назвал своё имя.

Таня сделала серьезное лицо, и лихо приложив ладошку к камуфляжной косыночке, покрывавшей ее светлые волосы, отчеканила - "Так точно, товарищ лейтенант. На ты. Разрешите идти?" А потом улыбнулась и сказала мягко - "Я...пойду?" - и назвав мое имя посмотрела на меня.

У неё были очень красивые голубые глаза. Нет даже не голубые, а синие, с каким-то необычайным васильковым оттенком. И нет, они не сияли. И не горели. И не звали. Они просто не дали мне шанса и не оставили выхода. Я вдруг со всей ясностью понял, что означало выражение "утонуть в чьих-то глазах". Только сам я не утонул. Я в них растворился. Как будто меня никогда не существовало. И это всего за один единственный взгляд.

Весь следующий день я метался по лагерю, как бешеный карась, стараясь встретиться или хотя бы на мгновение пересечься с Таней. Но этого так и не случилось. Правда, мне удалось узнать, что на её "утке", как они называли свои парашюты УТ-15, единственной из всех, были синий и жёлтый клинья. И я теперь уже всегда мог опознать в небе её купол.

Однако вечером, после прыжков, она заглянула ко мне в будку сама.

"Товарищ лейт...", а потом назвав мое имя, - "Можно?"

Я вскочил навстречу, едва не опрокинув стоявший рядом медицинский столик.

"Вот!" - с собой Таня принесла бутылку самого настоящего Боржоми. Как ей удалось раздобыть его в этой чертовой дыре, она так и не призналась. Только смеясь объяснила - "Достала!"

Я же искренне надеялся, что под этим "достала" она не подразумевала того, что именно, это слово означало на армейском жаргоне.

И мы, сидя вдвоем в душной коробке кунга, пили тёплую минералку, словно это было шампанское на званом королевском приёме. Нам было хорошо и комфортно в тесной, заваленной медицинским инвентарём будке.

Мы с Таней могли бы говорить до самого утра, но в какой-то момент стало ясно, что уже поздно и нам пора расставаться.

И, на глазах у сраженного этим зрелищем лагеря, я проводил Таню до её палатки.

В тот вечер я уснул осиротевшим, но счастливым, а весь следующий день прожил высматривая в небе две заветные цветные полоски.

Вечер мы с Таней опять провели в нашей будке. И тут уже я угощал её лимонадом и подтаявшими на жаре шоколадными конфетами, которые мне, в обмен за ответную небольшую услугу, организовал всемогущий прапорщик Петренко. А потом, прежде чем расстаться, мы вышли за пределы лагеря и прогулялись в сторону реки. Там я поцеловал Таню в губы. Она ответила мне поцелуем, но чуть поморщившись отклонилась, когда я жарко её обнял. Нет, она не оттолкнула меня, не вывернулась, а просто легонько выскользнула из моих объятий. При этом она как-то виновато на меня посмотрела и взяв под ручку, повела назад в лагерь. У своей палатки она, приподнявшись на цыпочки, чмокнула меня в щёчку. Затаивший было дыхание лагерь, отреагировал на это явное святотатство дружным вздохом зависти и разочарования.

Той ночью я практически не спал. Просто лежал с открытыми глазами и курил, прикуривая одну сигарету от другой.

Следующий день тянулся так долго, что мне казалось, будто он никогда не кончится.

И вот, уже ближе к вечеру, послышались те самые, долгожданные лёгкие шаги. Таня, завидев меня, приветливо помахала рукой. Я спустился к ней, и она, проведя ладошками по моим щекам, нежно меня поцеловала. Окружающий мир вновь обрёл звуки и краски.

Мы гуляли, держась за руки, до полуночи, и вернувшись в лагерь долго прощались стоя возле входа в её палатку.

Во время прогулки, у реки, Таня обняла меня сама, аккуратно и нежно прижавшись ко мне всем телом. Но потом снова выскользнула, стараясь избежать моих ответных горячих объятий. В этом было что-то неуловимо странное, ведь по ее пальчикам, нежно гладившим моё лицо чувствовалось, как дороги были ей эти прикосновения.

Назавтра было особенно жарко и я пригласил её сходить вместе на реку, искупаться. Таня мягко, но решительно отказалась, сославшись на то, что у неё нет купальника.

Я, не подразумевая ничего плохого, чуть было не предложил ей искупаться без, но вовремя остановился, сообразив, как по́шло и грубо это бы прозвучало. А обидеть её я боялся больше всего на свете.

У реки она предложила мне компромисс - "Давай, ты купайся, а я посмотрю".

Я сначала отказывался, но потом все же скинул с себя тельняшку и брюки и, облаченный в синие армейские трусы, прыгнул в воду.

Я резвился в реке, как молодой дельфин, а Таня сидела на камешке в застёгнутом наглухо десантном комбинезоне - подарке всё того-же легендарного Петренки. Она с нежной полуулыбкой, внимательно следила за тем, чтобы я не заплывал слишком далеко от берега.

Накупавшись, я выскочил из воды и плеская на Таню прохладой, со смехом потянул её к речке. И тут я снова ощутил её странное нежелание. Сопротивление? Нет. Отторжение? Нет. Это скорее была защита. Это было нечто, что мешало мне преодолеть невидимый последний барьер.

И вдруг, под влиянием внезапной глупой обиды, я, как последний идиот, начал упрекать Таню в том, что она отвергает меня и мои объятия; и что это несправедливо; и что, наверное, я ей противен. Ну а если противен, тогда...

В ответ я ожидал услышать пространные объяснения и оправдания. Но вместо этого Таня, молча, не глядя на меня, расстегнула несколько пуговиц на комбинезоне и, слегка приспустив его, смущённо, обнажила свои хрупкие плечи.

И на её плечах, сплошь покрытых бугорками сине-жёлтых кровоподтёков, я увидел бесчисленные свежие, и уже покрытые корочкой, кровавые ссадины.

Я моментально заткнулся и замер, едва не умерев от позора. Потом, осторожно, с профессиональной аккуратностью, я приспустил Танин комбинезон до пояса. Я увидел, что всё её тело было истерзано и изранено. И по цвету её нежная кожа местами напоминала эти самые земляничные поляны.

В моем горле внезапно возник комок, и я нежно, чуть касаясь, обнял её и, соскользнув вниз, опустился на колени, прижавшись горящим от стыда лицом к её гладкому тёплому животу.

Таня стояла полураздетая, опустив лицо и закрыв глаза, и перебирала тонкими длинными пальчиками волосы на моей глупой голове. А я, вцепившись руками в ее колени, пытался удержать слёзы.

И знаете, это было одно из самых глубоких эротических переживаний в моей жизни.

Потом я встречал подобные синяки и ссадины даже на железных телах профессиональных десантников. Их оставляла грубая и беспощадная мощь парашютной подвески.

Но хрупкое и нежное Танино тело...

А через два дня намеченный этап общей десантной подготовки был закончен и прапорщик Петренко, на самом настоящем ленд-лизовском Харлее, отвез нас с Таней на станцию, откуда мы должны были убыть - Таня к себе в родную Тюмень, а я домой, в краткосрочный отпуск.

Стоя на перроне, мы, взявшись за руки, горячо обсуждали, как мы с ней встретимся всего через четырнадцать дней, и как, потом, после очередной серии прыжков, мы поедем к ней, в нефтегазовую столицу страны - Тюмень, где она познакомит меня с каждым закутком своего любимого города.

Мы прощались, и я держал свою Таню в ладонях нежно, как держат в руках самый первый весенний цветок...

Вернувшись в расположение части за три дня до назначенного срока, я узнал, что мир полностью изменился.

Прыжковая подготовка на полигоне была, соответствующим приказом командования, досрочно завершена, а рота гвардии капитана Г. в полном составе была откомандирована для выполнения интернационального долга в Демократическую Республику Афганистан.

Меня же ждало очередное назначение, с предписанием, в течение трех суток явиться на новое место службы - гарнизонный лазарет в нескольких десятках километров от города Томск...

Мы с Таней ни разу не говорили о любви. Об этом было как-то незачем говорить. Это просто само собой подразумевалось и не требовало ни слов, ни доказательств.

Но самое страшное было в другом. Всё это время мы с Таней беседовали о чём угодно и обсуждали всё на свете. Но как оказалось, мы так и не догадались поговорить о самом главном.

И получилось, что о Тане я ничего и не знал, ну кроме того, что она из Тюмени. Ни её фамилии, ни адреса, ни номера телефона. Как-то ни разу не спросил. А зачем? Ведь у нас впереди была целая жизнь вместе.

И теперь, после стольких потерянных лет, я, не раздумывая и не колеблясь ни секунды, готов бросить всё и последовать за Таней куда угодно. Куда бы она ни позвала. Хоть на самый край света. А может в Тюмень? Лишь бы только позвала.

И будь что будет.