Deathcrafter

пикабушник
ИРЛ — Александр Дедов, писатель-фантаст. Вот тут моя авторская страница в ВК: https://vk.com/sheol_and_surroundings
пол: мужской
поставил 51 плюс и 1 минус
проголосовал за 0 редактирований
1451 рейтинг 273 подписчика 136 комментариев 34 поста 17 в "горячем"
35

Мученики | Часть 4

Читать часть 1

Читать часть 2

Читать часть 3


Солоноватый морской бриз щекотал ноздри. Шум моря ласкал слух. Открыв глаза, Григорий не сразу понял, где находится — у ног хлопал от ветра полог шатра. Лишь оглядевшись спросонья, он восстановил события вчерашнего дня: табор, барон, яломиште, цыгане, Тамаш и она… Кхамали.


Свернувшись клубком, брат с сестрой, похожие на лисят, делили один матрас на двоих. Гриша ощутил легкий укол ревности, который тут же отогнал. В конце концов, они же брат и сестра, а он всего лишь… Кто он?


Стоило задаться этим вопросом, как шум моря усилился многократно, возрос в своей мощи, наполнил голову солёным ревом и шипением. То, что Гриша все это время принимал за гул прибоя, оказалось гвалтом бесконечных голосов. Умоляющих, заклинающих, жалующихся и призывающих.


Поднявшись с импровизированной постели, молодой человек тихонько выскользнул из шатра. Стараясь не перебудить спящий лагерь, Гриша осторожно шёл по деревянному настилу к воротам. Никто и не думал его останавливать. Лишь молодой парень, стоявший в дозоре на «башне» благосклонно ему кивнул.


Трескотня в ушах не смолкала, наоборот, усилившись, стоило выйти из лагеря. Но здесь, на побережье, эти голоса были приглушены, будто проходили через какое-то невидимое препятствие, какой-то фильтр. Недолго думая, Гриша шагнул в густой сосновый лес и пошел на голоса. Деревья, словно бы понимая, куда направляется молодой человек, сами расступались, образовывая тропинку и указывая ему путь. Не прошло и пяти минут, как Гриша оказался на хорошо знакомом ему пустыре, с речкой-вонючкой и ржавой громадой заброшенного кафе.


Самый громкий и сильный голос раздавался именно оттуда. В отличие от остальных голосов, этот ни о чём не просил, не жаловался и не был наполнен страданием. Чистый восторг и преклонение наполняли каждое слово, это была не печальная литания по собственной судьбе, не гневный ропот, но призыв, благодарность. Молитва.


Комары вились сплошной тучей на входе, один даже залетел Грише в рот, когда тот входил в чёрный провал. Представшее его глазам было столь же ожидаемо, сколь и невероятно:


— Я же говорил, он придёт, — с улыбкой проронил наркоман, смутно знакомый Грише. — Пришёл, как и в прошлый раз.


— И что? Он, может, ширяться пришёл! — хрипло пробурчал один из многочисленных бомжей, набившихся в тесную кухоньку заброшенного кафе. Их было человек десять, не меньше. Все какие-то перекорёженные, со слезящимися глазами, вонючие до невозможности. По меньшей мере, у двоих не хватало руки. Еще один сидел на платформе с колесиками, пряча обрубки в изодранных до лохмотьев джинсах.


— Это похоже на дело рук ширялы? — ревностно спросил наркоман, демонстрируя всем свою правую руку. Пальцы полностью отросли, но выглядели теперь совершенно иначе — длинные, многосуставчатые, с острыми крючковатыми когтями на концах, они походили на ножки сколопендры и совершенно не сочетались с обликом истерзанного ядами торчка. Впрочем, и сам он теперь выглядел не болезненно-ослабленным, а скорее жилистым, подвижным. Пошатываясь на месте, он почему-то напомнил Грише героя Джеки Чана из фильма «Пьяный мастер».


— Ну, ты точно ленивец! — обронил один из бродяг со смешком. Треснутые очки и протёртый до дыр твидовый пиджак выдавали в нем бывшего интеллигента. Заметив недоумение на лицах товарищей, он пояснил. — Животное такое есть.


— Ленивец… — задумчиво проговорил наркоман. — Мне нравится! А как тебя зовут, дружище? Я тебя так и не поблагодарил за то, что ты вытащил меня из этого дерьма.


— Называй меня Целитель! — прогремел чей-то голос. Гриша даже не сразу понял, что шевелились его собственные губы.


— Подходит! — кивнул Ленивец и приглашающим жестом обвел собравшихся. — Они тоже пришли за исцелением. Я всем им рассказал о тебе. Рассказал, что звал Бога, а пришел ты.


Гриша отшатнулся, сделал шаг назад, едва не споткнувшись. Первым его порывом было убежать — он хорошо помнил, что случилось после того, как он помог Ленивцу. Что же случится, если излечить всю эту толпу? А вдруг он умрёт на месте?


Но чья-то власть извне вновь, как и тогда, захватила его мысли, удержала от побега. Появилось странное ощущение, точно за спиной застыла громадная, безразмерная фигура, непостижимая для зрения и осознания. Её присутствие подавляло, опустошало и одновременно наполняло чужой несокрушимой волей. Подчиненный этим неведомым покровителем, Григорий раскинул руки в стороны и возопил на пределе дыхания, управляемый чем-то во много раз больше, могущественнее и древнее его самого:


— О, властитель ядов и лекарств, творец панацеи и халахалы, господь агонических исцелений и блаженных смертей, дай мне сил спасти страждущих сих!


Фигура за спиной благосклонно подтолкнула молодого человека вперед, будто бы давая свое благословение.


— Пусть Форшмак первый идет, — буркнул из толпы кто-то, и к Грише вытолкнули первого «пациента». Неловко, пинком, да так, что тот запнулся и едва не упал под ноги молодому человеку.


Гриша вытянул руку вперед и сделал шаг навстречу бродяге — вся его кожа была покрыта омерзительными вздутыми папулами, некоторые из них гноились. Проказа вгрызлась глубоко под кожу бродяги и уже начала поглощать его нервные узлы, от чего у бедняги на левом глазу зацвела язва роговицы. Глубоко вздохнув — смрад немытых, тронутых разложением тел уже не отвращал Григория, а наоборот, ощущался как родная стихия — он коснулся лица бомжа.


— Ты гляди, коснулся! Коснулся! — побежал шепоток.


— Открой рот и закрой глаза! — скомандовал Гриша.


— Что? Зачем это? — Форшмак мелко затрясся.


— Да не ссы, — с усмешкой сказал Ленивец. — Меня он вообще просил портки снять.


Бомж повиновался. В это же мгновение, подгоняемое волей существа высшего порядка, в рот Форшмака залетел жук-навозник.


— Глотай! — снова скомандовал Григорий.


Бомж, хрустнув хитином, прожевал и с усилием глотнул.


Исцеление давалось непросто — болезнь глубоко вгрызлась в кожу бича, бляшки и лепромы наслаивались друг на друга, почти скрывая лицо, накапливались гадкими гроздьями в подмышках, свисали с яичек тошнотворной икрой. Чтобы выкорчевать каждую по отдельности, потребовался бы не один и день, и Гриша принял более мудрое решение.


— Я решаю, что яд, а что лекарство, — прошептал он, подбадривая самого себя, прежде чем перенаправил рост клеток, изменил их структуру и теперь ускорял их рост. Съеденный жук стал донором: Гриша, вернее его невидимый покровитель, дал клеткам насекомого приказ множиться и замещать собой больную плоть.


Бомж тихонько подвывал от боли, неспособный широко открыть рот — изменения в первую очередь произошли на лице. Миллиметр за миллиметром гадкие папулы лопались, расползались и твердели, превращаясь в прочные роговые пластины. Точно такие же поползли вниз, под вонючие лохмотья, и, когда Гриша оторвал руку от лица Форшмака, тот походил на прямоходящего броненосца. Вместо пузырчатой и ноздреватой массы, заменявшей ему кожу, теперь поблескивала сукровицей твердая, прочная шкура больше всего похожая на древесную кору. Форшмак ошарашенно отковылял в сторону, испуганно кланяясь. Ещё не успев привыкнуть к своему новому облику, он, совершенно обалдевший, изучал собственное отражение в осколке зеркала на стене и все шептал: «Ушло, ушло!»


— Ну, кто следующий? — Гриша несколько раз тряхнул рукой, но боль так и не прошла. Еще не проявляя себя, под кожей уже перекатывались микроскопические шарики — будущие папулы. Подойти к Григорию никто не решался.


— Да ну, в жопу такое исцеление! — возмущенно воскликнул один из бомжей, тот, что с влажной дырой вместо глаза. — Я лучше так и останусь одноглазым!


— Их может и поубавиться, — прошипел Ленивец, щелкнув крючковатыми когтями перед самым лицом крикуна. Тот сразу побледнел и отступил на шаг. — Знаешь, я позвал сюда тех, кто действительно нуждается, кто достоин. И если ты себя к таким не причисляешь… Ты — против нас! Так что скажешь?


Обычно стеклянные, теперь глаза наркомана горели ярким фанатичным огнем. Он хищно перебирали в воздухе длинными пальцами, пощёлкивая ими при соприкосновении. В другой момент Гришу бы испугало это нездоровое, неожиданно агрессивное поведение, но тень за плечами невидимым, но ощутимым властным кивком подтвердила — так все и должно быть.


— Ну, так что: ты с нами? — ехидно спросил Ленивец, и одноглазый бомж, кивнув, сделал уверенный шаг к Грише. Молодой человек еще раз окинул взглядом искалеченных, больных и истощенных бомжей, прежде чем приступить. Ему предстояла масса работы.


Еле держась на ногах от усталости, Гриша отнял ладонь от последнего страждущего. Он честно пытался помочь бомжу вырастить из его культи хоть что-то более-менее похожее на руку, но получалась какая-то паучья лапа (на что он вообще рассчитывал, когда скормил несчастному паука?), напоминающая позвоночник с острыми наростами. Мышцы так и не желали нарастать, похоже, спрятавшись под фалангами, как у насекомых — под хитином. Бича же, похоже, не очень беспокоил внешний вид новообретённой конечности, которой он с любопытством вращал в разные стороны. За его спиной заново знакомились со своими телами остальные: удивлённо моргал бродяга с фасеточным глазом; безногий на платформе учился ходить на кривых и шишковатых, с вывернутыми коленками, ногах; раздувшийся, похожий на жабу, бывший туберкулезник довольно пыхал махоркой, выдувая целые облака дыма. Все они походили на своих доноров: жертвенную живность, которую только удалось найти в этом богом забытом кафе. Комаров здесь было в избытке, но Гриша не использовал их в своём ритуале, испытывая какую-то иррациональную ненависть к кровососам.


Почувствовав, что божественные силы больше не направляют его длань, Гриша осел на пол, схватился за голову. Тело, набравшее чужих болезней, ощущалось разбухшим, тяжелым. Ворочался влажным угрем в легких туберкулез, прыткими опарышами шныряли под кожей лепромы, ломило конечности, будто те выкручивали на дыбе. Гриша посмотрел на угасающий закат единственным зрячим глазом, второй наблюдал лишь какую-то красную муть и казался чужим, словно готовым в любую секунду выскочить из глазницы.


Вдруг за спиной раздались громкие шаги и хриплое дыхание. Ленивец стремительно, в один прыжок преодолел расстояние до юноши, тут же заслонив его собой. Бывший наркоман утробно зашипел, выставив вперед острые когти. Увидев вошедшего, Гриша понял — произошло что-то нехорошее.


— Тамаш, как ты нашел меня? Что случилось? — спросил Гриша, забыв на секунду, что близнец лишён дара речи. Тот же, запыхавшийся и красный, не мог стоять на месте, переминался с ноги на ногу и отчаянно жестикулировал, путаясь в пальцах.


— Откуда взялся этот болтун? — со смехом спросил Ленивец, видя, что тот угрозы не представляет.


— Он друг, — прохрипел Гриша, чувствуя, как очень скоро ядовитая жижа, накопившаяся в лёгких, начнет выплескиваться через рот вместе с кровью. — Тамаш, я не понимаю языка глухонемых. Ты можешь… не знаю, написать? Есть у кого-нибудь карандаш и бумага?


Цыганёнок стыдливо помотал головой.


— Ыа поымау, — раздалось откуда-то из-за спины. Говорил бродяга, которому Гриша вернул развороченную какой-то жуткой травмой нижнюю часть лица, отчего то раньше напоминало анус. Теперь же к черепу крепилась широкая, крепкая челюсть, похожая на рог жука-оленя. — Наю яык ухонемых. Овори, ынок!


Тамаш принялся двигать руками еще активней, губы его тряслись, а в глазах стояли слезы.


— Эо сестра пропаыа. Они быйи на рыйке. Щипайи. А фто это знаит?


— Пиздили! — просветил его Ленивец. — А случилось-то что?


Цыганенок беспорядочно замахал руками, до того быстро, что бомж еле-еле успевал переводить.


— Говойит, что это… Комайы? Клещи? Йет-йет, подоыйди… Кйовососы?


— Ты знаешь, куда её увели? — спросил Гриша, уже понимая, о чём шла речь. Тут же вспомнились распухшие полутрупы, встретившиеся ему в парке. Если их немного — он справится. А если много… Тело Гриши шкворчало и бурлило изнутри от распирающих его травм и болезней, которые так и не терпелось выпустить наружу. Хватить должно на всех!


Но к ужасу и отчаянию молодого человека Тамаш покачал головой. Слезящимися глазами он посмотрел на Григория, ища у него поддержки. Черт! И как её теперь искать? С собаками по горячим следам? В своих качествах следопыта молодой человек серьезно сомневался. Хоть какую-нибудь бы зацепку...


— Почему ты не пошёл за помощью в табор? — спросил Григорий с досадой. Если бы барон занялся поисками, от бруколаков не осталось бы даже праха.


Неожиданно Тамаш вытер слезы, грозно стукнул себя в грудь, гордо выпятил подбородок и даже что-то промычал, прежде чем выдать пальцами целую тираду.


— Говойит, отец йе велит им возвйащаться поодиночке, — перевел бродяга, — есйи он пйидет один, то будет обесчещен, остйижен и изгыан. У них одна кйовь, ближе в мире у них никого нет. Должны пйиглядывать друг за другом.


Цыганенок кивнул и тоскливо, на одной ноте, завыл как зверёк.


Григорий усиленно размышлял. Можно прочесать окрестности, но на это уйдут недели и ещё неизвестно, куда утащили девчонку упыри. Можно пойти и самому попросить о помощи барона, но Гриша не сомневался — старый лис для начала освежует Тамаша заживо, если узнает, что тот оставил Кхамали в руках кровососов. Что же делать? Голова страшно раскалывалась от обилия в ней метастаз и опухолей; кровь, начинённая ядом до отказа, с трудом поступала в мозг; легкие надрывно и со свистом втягивали воздух, наполненные какой-то жижей и, кажется, даже потяжелевшие. В носу лопнул сосудик, и из ноздри Григория упала в лужу капля крови. Бледнея и растворяясь, эта капля принимала причудливые формы, прежде чем окончательно смешаться с водой.


— Постой-ка! — воскликнул юноша, слегка напугав Тамаша, что присел к стенке и утопил лицо в локтях и коленях. — Вы же близнецы!


Тот кивнул, не совсем понимая, в чем же заключается открытие. Вдохновлённый Гриша даже не стал объяснять Тамашу свою идею. Лишь бы всё получилось!


Схватив мальчика за руку, он вывернул её запястьем вверх и приложил свой палец к сплетению вен и сухожилий. Кожа разошлась ровной линией, точно в подушечку пальца Григория было зашито лезвие. Выступило несколько крупных бусин крови, после чего порез так же мгновенно затянулся, а багровые капли втянулись куда-то под ноготь.


Изумленный Тамаш смотрел в глаза молодому человеку, но тот уже был далеко. Разбирая кровь на составляющие — тромбоциты, лейкоциты, эритроциты, разбивая те на отдельные куски и молекулы, он мысленно копался в поисках чего-то, за что можно зацепиться. Никаких вирусов, никаких следов жизнедеятельности паразитов, никаких болезнетворных бактерий… Они же живут в одном шатре, едят с одной тарелки, спят в одной постели. Должно быть хоть что-то… Наконец юноша добрался до самой ДНК. Уже ни на что особенно не надеясь, он принялся расплетать, будто сыр-косичку, мудрёную кислоту. Вдруг что-то засияло зеленоватым светом, привлекая его внимание. Уцепившись взглядом за этот микроскопический элемент, он принялся тянуть, растаскивать и разделять, пока не…


— Покажи грудь! Быстро! — вскричал Гриша и, не дожидаясь, пока Тамаш среагирует, сам стащил с него футболку. — Есть! У твоей сестры тоже шесть сосков? Да? Говори!


Цыганенок смущенно кивнул и с неудовольствием одернул футболку на место, скрывая уродство. Но ведь уродство тянет на болезнь! Болезнь, которую можно вылечить.


— О, знаток трав и металлов, создатель снадобий и хворей, — воззвал Григорий, прекрасно ощущая, что обращается к неведомой, непостижимой и могущественной сущности совершенно самостоятельно, без всяких приказов и намеков извне. — Господь врачевателей и калек, укажи мне путь к тому, кто жаждет излечения! Помоги мне коснуться его твоим жезлом, позволь мне простереть над ним длань твою и предать его воле твоей!


Поначалу ничего не происходило. Измененные бродяги во главе с Ленивцем с любопытством ждали продолжения представления. Долго ждать не пришлось.


Юношу выгнуло жестоким кашлем, пригвоздило к грязному полу; он выблевывал и отхаркивал гадкие тёмные комки вперемешку с кровью. С каждым приступом молодой человек чувствовал, как теряет силы. Слякоть становилась все гуще, темнее, кипела и пузырилась. Когда кашель стих, лужица взбухла, выплеснулась и прокатилась темной дорожкой до двери, пролегла по сухой траве и устремилась куда-то вперед.


Гриша чувствовал, что потерял много крови, но также отчётливо осознавал, что Кхамали находится в руках омерзительных распухших созданий и всё ещё жива…


Сделав первый неровный шаг, а за ним второй, он встал на тропу крови — нужно было поторопиться, пока закатное солнце освещает дорогу.


— И что, мы его так одного и отпустим? — неожиданно спросил Ленивец, обращаясь к бродягам. Тамаш, будто опомнившись от этих слов, поспешил за Гришей.


— А на хуй он нам сдался? Или он мне ещё и отсосет? — просипел бывший одноглазый, помаргивая фасеточным глазом, доставшимся от стрекозы-донора. В ту же секунду по блестящей поверхности побежали трещинки, омматидии принялись лопаться с шелестящими хлопками, по лицу бродяги потекла желтоватая слизь. Бомж упал на колени, поскуливая и хватаясь за изувеченный глаз.


Ленивец навис над скрючившимся бичом и по-менторски приподнял его лицо, держа подбородок кончиками острых пальцев.


— Смотри, как бы он не задался таким вопросом, — язвительно заметил наркоман. — Теперь ты понял, как всё работает? Без веры нет спасения. Ну же? Что надо сказать?


— Верую! — хрипло выдохнул одноглазый, и разложение прекратилось.


Несколько раз по пути Гриша останавливался, его вновь выгибало над землёй, чтобы он мог пополнить кровавую дорожку за свой счёт. Бледный как мертвец, он изрыгал ядовитые сгустки на землю, а Тамаш обеспокоенно трогал его за плечо, словно проверял — жив ли. Бродяги во главе с Ленивцем останавливались чуть поодаль, внимательно наблюдая за юношей, который только что исцелил их, а теперь, похоже, погибал сам. Гриша и в самом деле ощущал, как тело потихоньку отказывало. Руки теряли чувствительность, сердце билось в каком-то неровном ритме, легкие бурлили от переполняющей их дряни, а единственный зрячий глаз слезился от скопившегося в уголках гноя. Проведя языком по внутренней стороне щеки, Гриша почувствовал какие-то гадкие бугорки. Точно такие же бугорки скопились где-то в паху и теперь болезненно тёрлись о резинку трусов.


Во время последней остановки Гриша разулся, чтобы выкинуть что-то, что перекатывалось последние пять минут в кроссовках, ставших неожиданно просторными. Когда на землю посыпались какие-то тёмные колбаски, он даже не сразу понял, почему Тамаш с таким испугом смотрит на его ноги. Лишь взяв одну из штуковин в руку, он с тихим отчаянием заметил ноготь на отмершем пальце.


Наконец кровавая дорожка закончилась, упёршись в бетонные блоки, спускавшиеся к какой-то землянке. Гриша с бродягами и цыганенком давно вышли из города — смешанный лес окружал со всех сторон, а за спиной слышался далёкий звон церквушки, призывающей прихожан на вечернюю молитву.


— Мужики, дальше ходу нет! — сказал тот самый бич с фасеточным глазом. — Старый бункер — не наша территория. Я в прошлый раз еле съёбся. Пошли-ка на хер отсюда. Сдался вам этот пацан!


— Ещё одно слово… — начал было Ленивец, но бродяга уже и сам осекся. Глаз лопнул и потёк по щеке гадкой, пузырчатой жижей, шипя ихором. Но бомж вдруг горделиво мотнул головой, смахнул кровь вперемешку с гноем из глаза и продолжил:


— Мне в хуй не впились эти подачки, ясно вам? Ребята, которые засели здесь — это вам не торчки из-под моста! Вы думали Харя в юга подался? Хер вам! Я видел здесь его труп — обглоданный и обсосанный, как пиявками! Я не пойду туда и мне насрать, что этот щенок о себе возомнил.


Обернувшись на бродяг, Гриша с ужасом заметил, что плоды его трудов погибают на глазах. Отслаивалась чешуя с Форшмака, повисло бесполезным шлангом костистое щупальце бывшего однорукого, оседал на паучьих лапах бывший безногий калека.


— Вы что, вконец ёбнулись? За каким нам за него впрягаться? Исцеления хотели, выздороветь? Так сдохнете прямо здесь, в этом ссаном бункере! Я валю, кто со мной? — Одноглазый не унимался. Фасеточный конструкт вытек окончательно и теперь подсыхал на щеке бомжа гадкой блевотиной.


— Вера есть спасение! — произнес Гриша чужим голосом. Невидимая тень за спиной болезненно ткнула его под локоть, подталкивая вперёд. Чтобы не упасть, молодому человеку пришлось упереться ладонью в лицо одноглазого. Тот неразборчиво заверещал, отшатнулся, и юноша упал прямо на него, продолжая прижимать руку к щеке бездомного, ощущая, как вены взбурлили, а под кожей что-то устремилось к кончикам пальцев. Плоть баламута принялась расцветать лиловыми бутонами кровавых язв, которые тут же лопались, выпуская брызги розоватого гноя. Единственный глаз бедняги ввалился, высох, а конечности искривились, вывернулись. Тень за спиной придавливала руку Гриши жезлом все сильнее, пока череп бездомного не лопнул, выпуская размякшие, жидкие мозги наружу. Ещё несколько секунд, и тело бомжа растеклось неаппетитной лужей из истлевшей плоти, сукровицы и гноя. Рука Гриши провалилась в мокрую землю.


Молодой человек почувствовал себя лучше, ибо выпустил дурную кровь наружу, извлек часть болезней, переместил в тело несчастного. Голова почти не кружилась, левый глаз начал различать свет, а ломота в конечностях немного отступила. Но тень за спиной похоже решила, что этого недостаточно. Словно марионетку за нити, Григория приподняло на ноги. Развернувшись на пятках, он воззрился на ватагу бичей. Те опасливо косились на того, кто только что превратил их товарища по скитаниям в кровавую кашу. Лишь Ленивец спокойно вздымался над толпой тощей шпалой, будто его произошедшее ничуть не удивило, а даже скорее обрадовало.


— Верующие — спасутся, — на пределе голосовых связок выкрикивал чужие слова Гриша, шевеля губами по воле неведомой тени. — Прочие же язвами и коростой обрастут как сомнениями своими. Пожрут нутро их черви, как пожирает их сердце неверие!


— Все всё поняли? — подхватил Ленивец. — Ваши грязные культяпки так и остались бы ненужными отростками, если бы не наш Спаситель! Так приветствуйте его, чествуйте его, ибо воздастся!


— Спаситель! Веруем, спаситель! — Бомжи послушно упали на колени. Новые конечности уже не отсыхали, не растекались гнойным желе. В религиозном экстазе они ритмично кланялись юноше, пока тот, обводя толпу невидящими глазами, подходил ко входу в бункер.


— Он с вами, он здесь, и он не даст вашим телам истлеть, не даст вашим сердцам остановиться! Он с нами и он слышит наши молитвы! Так вознесем же хвалу во славу Его! — надрывался торчок, а бомжи послушно подхватывали его слова, шепча и выкрикивая: «Спаситель! Веруем!»


Гриша же, уже неспособный слышать, что происходит вокруг, настойчиво и бессмысленно вдавливал ржавую дверь в проем. Та не поддавалась, скрипя и скребя по палой листве и какому-то мусору, продвигалась по миллиметру. На кроссовки юноше капали густые рубиновые капли. Он не сразу понял, что текут они не только изо рта и из носа, но и из многочисленных язв, покрывавших его бледные руки. Кожа трескалась, сухая и воспаленная, обнажая мышцы. Нервные окончания, перенасыщенные болью, больше никак не реагировали на происходящее, пока Гриша пытался попасть в бункер. Вдруг чьи-то сильные руки вцепились в полотно, потянули — среди грязных, мозолистых кистей особенно выделялась костяная ладонь-сколопендра и покрытая белесой коркой почти деревянная рука.


Под ногами в темноте шуршал мусор, стекло, какое-то каменное крошево, цеплялись за ноги шлангами старые брошенные противогазы. Тамаш поднял с пола противогаз, подвесил на палку и поджег, чиркнув дешевой пластиковой зажигалкой. Сразу стало светлее, к запаху мочи и разложения, наполняющего катакомбы, прибавилась вонь паленой резины. Остальные бродяги последовали его примеру; в тоннеле стало светло, как днем. От вонючей гари Гришу едва не стошнило.


С трудом переставляя непослушные конечности, юноша продвигался по коридору бункера, спотыкаясь о стыки в бетоне, думая, что путь никогда не закончится. Наконец, когда импровизированные факелы уже больше чадили, чем освещали, на пути встали двустворчатые деревянные двери. На щербатой, облупившейся поверхности чем-то бурым — то ли дерьмом, то ли свернувшейся кровью — был намалеван неаккуратный анкх с косой перекладиной посередине. Гриша видел похожий крест с петлёй вместо верхней перекладины, кажется — в детской книжке про древний Египет.


— Здесь, — прохрипел Гриша, наваливаясь на дверь. От его взгляда не укрылось, что Тамаш застыл перед странным граффити и в ужасе качал головой. Пожав плечами, юноша толкнул дверь и почти свалился на грязный кафельный пол. Помещение казалось огромным и терялось во тьме. Судя по рейлингам, плитам, раковинам и каким-то трубам, раньше оно служило кухней. Теперь же злая воля приспособила его под свои цели. Бомжи ввалились следом, чтобы застыть перед жутким зрелищем.


Кхамали лежала на одной из плиток, распластавшись будто мертвая. Голые ноги, широко раскинутые в стороны, безвольно свисали. Рядом на полу лежали разорванные джинсовые шорты. В глаза бросились сломанные ногти на пальцах, которыми девчонка отчаянно царапала чью-то бледную спину с острыми, торчащими позвонками. Между ног у неё шевелилась косматая башка. Насильник смачно чавкал и хлюпал, почти заглушая хныканья маленькой цыганки. Большие глаза с ненавистью и болью смотрели на неведомого насильника, что присосался губами к её невинному лону.


— Ты! — выдохнул Гриша одними губами, делая шаг в сторону Кхамали. — Отойди от неё, ублюдок!


Увлечённый насильник оторвался от своего занятия. Распрямился, повернул бородатое лицо, сверкнув пронзительно-синими глазами. Он будто давал на себя насмотреться. Бледная грудь в курчавых волосах была густо испачкана кровью, с пояса свисала приспущенная ряса; его жилистая тонкая рука всё ещё копошилась у девушки между ног.


— Отойди! — повторил Гриша, чувствуя закипающий в нём гнев и тысячу болезней, разлагающих тело и стремящихся наружу.


— Гляди-гляди! Это же… — раздался шепоток среди бомжей. — Да я ж его знаю. Это дьячок с Софийской! Это ж оттуда нас гоняли, мужики, помните? Ну что, хер гнутый, вспомнил?


Дьякон же, будто не замечая бродяг, смотрел только на юношу. Изучающе шаря по нему своими льдистыми, нечеловечески-синими глазами, он расплывался в гаденькой ухмылке. К своему ужасу Гриша заметил, что и зубы, и борода извращенца тоже покрыты кровью.


С хлюпающим звуком, будто вода уходила в слив раковины, дьякон выдернул ладонь из Кхамали, и та вскрикнула раненой птицей. Поднеся окровавленную пятерню к лицу, дьякон с причмокиванием облизал каждый палец.


— Божие святый, божие благостный, — скрипуче затянул дьячок, обратив лучистые, кукольные глаза куда-то в потолок. — Да избави нас от фарисеев да язычников, презри с небес раба твоего Влада, да расточатся врази его, отвори жилы их, да пролей кровь их во славу твою, Владыко!


Потом, переведя взгляд на вошедших, будто только их заметив, дьякон по-уличному сплюнул сквозь зубы и уже совершенно иным голосом, хриплым и злобным, скомандовал:


— Кончайте фуфелов. Лоха кто двинет — урою. Он мой. Ну что, фраерок, потанцуем?


Со всех сторон послышалось шипение, а следом окружающая бродяг темнота зашевелилась, забурлила, извергла из себя гнилостный вздох. Только сейчас Гриша понял, что попал в ловушку.


На бродяг со всех сторон обрушились толпы бруколаков. Сами похожие на бомжей, вонючие, грязные, в лохмотьях, они быстро смешались в единую массу. Дьякон же нападать не спешил. Сняв с шеи цепь с огромным золотым анкхом с косой перекладиной, он принялся наматывать её на кулак, зажав символ в ладони.


— Ты, сучонок, зря сюда пришкандыбал, — тягуче и глумливо скрипел священнослужитель. — Я не буду тебя убивать, не волнуйся. Просто сломаю тебе все конечности, а потом засуну тебе их в жопу по очереди. Пробовать твою кровь я не собираюсь — наверняка она отдаёт дерьмом.


Речи дьячка доносились до ушей Гриши словно через густую вату. Казалось, голову наполнила тяжелая ртуть, что беспорядочно перекатывалась по черепной коробке, сдавливая то глазной нерв, то позвоночный столб. Не в силах пошевелиться молодой человек замер посреди кипящего сражения неподвижной статуей.


Ленивец ловко орудовал когтями, пошатываясь, будто пьяный, вспарывал глотки и вздутые животы бруколаков. Те в ответ отчаянно булькали, брызгали во все стороны ядовитой желчью и зловонными полуразложившимися внутренностями. Трусливо тыкал будто бы «стекший» на левую сторону кровосос длинным куском арматуры в сторону Форшмака. Покрытый «корой» Форшмак не обращал внимания на виснущих у него на руках упырей и пробивал черепа тяжелыми ударами своих покрытых костяными пластинами кулаков. Вот он дернул локтем, и один из вампиров свалился на пол с окровавленным ртом, выплевывая неровные, крупные клыки. Велосипедная цепь чиркнула по черепу одного из бомжей — уродливая опухоль в пол-лица теперь служила крепкой броней, так что бруколак вскоре захлебнулся собственной гнойной кровью, когда грязная рука залезла тому в пасть. Бывший туберкулёзник выплёвывал клубы едкого чёрного дыма, дезориентируя противников. Хлестал во все стороны лапой-кнутом бывший однорукий, разрезая гнилую податливую плоть бруколаков, не позволяя никому приблизиться на расстояние укуса. Метался в панике одинокий кровопийца, зажатый в угол, и обречённо размахивал из стороны в сторону короткими, гнойными когтями, надеясь задеть хоть кого-нибудь. Бомж с паучьими лапами резко вскочил на потолок и теперь, свесившись вниз головой, душил подвешенного за шею упыря.


— Твоя шлюха-мамочка научила тебя Страху Божьему? — с усмешкой спросил дьякон, прежде чем ринуться в атаку.


Показать полностью
36

Мученики | Часть 3

Читать часть 1

Читать часть 2



От бродяг невыносимо воняло. Следуя за ними по пятам, держась на почтительном расстоянии, Гриша то и дело брезгливо зажимал нос: смрад разрытой могилы!


Рыжая парочка, мальчик и девочка, оба — на одно лицо. Им едва хватало прыти, чтобы петлять и уходить неопрятными дворами от своих преследователей. Огромные вонючие бродяги лишь на первый взгляд казались неуклюжими.


Матерясь, Гриша пытался угнаться за ними. Он сам не знал зачем, какое-то безотчётное чувство долга свербело в душе.

«Эти чёрные собаки, из-за которых Влад с его дружком обосрались, появились неспроста. Это точно твоя работа, рыжая!»


На адреналине Гриша не заметил, как из облезлых дворов погоня переместилась в центральный городской парк.


Ушибы и порченые руки всё ещё ныли, но это терпимо, главное — не думать о боли.

Запущенный парк изобиловал разросшимся кустарником, погоня замедлилась.


— Попались, сучата! — сипло каркнул один из бродяг. — Двигайте сюда. Резче, я их долго не удержу!


Двое других уродов в лохмотьях затрусили к своему товарищу, бурча что-то нечленораздельное. Ветер делал их булькающие голоса едва различимыми.


«Зачем я это делаю? Что я могу против этих здоровенных ублюдков? Всё, что я могу, это врезать одному по яйцам, а дальше? Они навалятся на меня втроём и разорвут на клочки. Так зачем же, чёрт побери, я это делаю?»


Гриша смотрел на двойняшек, а видел почему-то себя. Слабого, никому не нужного, всеми брошенного. Он смотрел на огромных бродяг, что полукольцом загоняли детей в овраг. Перед глазами всплывало раскрасневшееся мясистое лицо отчима, из глубины трусливой душонки всплывал гнев. Да! Он вспоминал приёмного отца и ту силу, которая помогла его одолеть.


Осторожно подбираясь к месту стычки через заросли бузины, Гриша наблюдал за охотой и не верил своим глазам.


Двойняшки пытались на лопатках уползти в тень. Их лица и части тела, свободные от одежды, покрывались густой серой шерстью. Отсюда было видно, как гуляют под кожей мышцы и сухожилия, меняя своё положение. Они почти принимали форму лисиц, но ничего не выходило: увесистые кресты на шеях бродяг тут же загорались ослепительно-ярким светом, а лисы снова становились парочкой перепуганных цыганят.


— Пустите, грёбаные ублюдки! — заверещала девчонка. — Если об этом узнает мой отец, тени целую вечность будут рвать вас на части!


— Кричи сколько угодно! Кричи-кричи. Ты даже представить себе не можешь, сколько кожи я могу снять с тебя, прежде чем ты подохнешь. — Раздувшийся, напоминающий утопленника бомж смачно харкнул рыжей в лицо. — Никаких больше теней, маленькая паршивая сука! Один лишь Свет Божий!


«Надо разглядеть их туши повнимательнее, — думал Гриша. — У таких отвратительных тварей наверняка весь ливер прогнил!»


Громко и жалобно заскулил мальчишка. Долговязый и тощий бомж, похожий на полуразложившийся труп, наотмашь ударил его огромной ладонью-лопатой.


— Никогда, слышите, никогда этим городом не будут править кровососы! Безбожники не могут противостоять теням! — Рыжая не сдавалась.


— Теперь всё изменилось, — пробулькал «утопленник», — с нами Бич Херсона, и он привёл нового бога! У нас теперь будет свой бог, маленькая паршивая сука, свой бог! Ты слышишь? Больше. Никаких. Теней. Бхоль…


Бомж с удивлением посмотрел на палку, торчащую из его живота. Он медленно перевёл взгляд на атаковавшего и отшатнулся. Его тухлые кишки вперемежку с гнилой жижей хлюпко упали в траву.


Гриша с интересом смотрел, как его собственные руки оказались внутри других рук — длинных, переливающихся неописуемыми, несуществующими в нашей реальности цветами. Обычная сосновая палка, зажатая в его ладони, стала стержнем призрачного посоха, и этот оружие карало! Бродяги вдруг стали просвечиваться как на рентгене. Гриша подметил, что у одного из уродцев пульсирует правый бок: бубоны в печени. Один взмах узловатым призрачным посохом, и больные внутренности лопнули прямо внутри брюха. Бомж закашлял, сплёвывая зелёную жижу. Глянув на Гришу единственным воспалённым глазом, жёлто-розовым в свете парковых фонарей, уродец вздохнул несколько раз и, громко пустив ветра, рухнул замертво.


— Так, так, так. Успокойся, — третий бомж, долговязый, похожий на полуразложившегося покойника, поднял руки в примирительном жесте, — я всё понял, малец. Мне три раза объяснять не надо. Я сваливаю!


Гриша чувствовал, что он почти при смерти. Если бы не сила его могучего «призрачного покровителя», он давно бы рухнул без сознания. Сил уничтожить третьего уродца явно не хватит. Он проводил взглядом сутулую фигуру, растворяющуюся в тенях.


— Зря ты его отпустил, — сказала Рыжая, сдувая непослушную седую прядь с востроносого лица. — Он расскажет своим про тебя и приведёт других.


— И так много шуму наделали. — Гришино нутро горело, он скривился от невыносимой боли. — Нам нужно брать с него пример. Сваливаем, пока менты не объявились.


Рыжая попыталась поднять своего брата, но тот лежал, тяжело дыша, распластавшись на траве.


Гриша всё ещё мог смотреть сквозь плоть. Этот «рентген» в глазах уже угасал, но он отчетливо видел, как слабеющее сердце толкает по телу рыжего мальчишки порченую кровь.


— Он отравлен, долго не протянет.


— Это яд бруколака! Покусали его, твари. — Рыжая взяла Гришу за руку и с мольбой посмотрела на него своими светло-карими, медовыми глазами. — Исцели его! Ты же умеешь.


— Умею… — Парень вспомнил наркомана в заброшенном кафе; вспомнил, как спас жизнь дочке директора ветучилища. О том, как хреново стало после этого всего, вспоминать не потребовалось: пережжённые вены напоминали о себе каждое мгновение. — Попробую что-нибудь сделать.


Он склонился над пареньком и что-то зашептал. Слова сами слетали с губ, рождаясь где-то вне его сознания.


Гриша вытянул мизинец и аккуратно ввёл его в сердце паренька, словно бы это была игла шприца. Стало хуже. Скверна теперь побежала по его венам, отравляя организм и так изношенный до предела.


Откашлявшись, рыжий мальчишка пришёл в себя; было видно, как землисто-бледная кожа приобретает свой нормальный цвет. Он улыбнулся и крепко обнял своего спасителя, слабо промычав.


— Не за что, — ответил Гриша, сползая на землю по стволу тополя. Его вырвало. Хлопья буро-зелёной слизи упали на кроссовки. Он почувствовал на плечах чьи-то тонкие пальцы. Неожиданно сильные руки мягко опустили его на траву.


— Тамаш, он точно жрец! Держись, парень! Тебе нужна жертва, иначе скоро отъедешь. Нужно кому-то передать скверну! Жди здесь, я быстро!


С этими словами девушка прыгнула в тень. Спустя мгновение оттуда выбежала серебристая лисица и тут же скрылась в кустах.


Гришу бил озноб. Он видел кошмары наяву: отчим трахал свою подружку, её голова с сочным хрустом проворачивалась вокруг своей оси. Мама хлопотал вокруг них: поправляла простыни, взбивала подушки, приносила воды.


— Мама! — прошептал Гриша и тут же вскрикнул: мать повернула к нему лицо… улыбнулась. Из её рта и пустых глазниц сочилась сукровица, на пол падали белые блестящие черви.


— Чего орёшь?


Гриша с трудом разлепил загноившиеся веки и сфокусировал взгляд. Над ним склонилась рыжая. В руках она держала большую мохнатую морскую свинку.


— Вот, возьми её. Держи крепче! Постарайся передать ей всю сверну. Ты должен очиститься!


Почти не понимая, что делает, Гриша взял в руки верещащего зверька и крепко стиснул пальцы. Очищение… Становилось лучше. Григорий чувствовал, как дрянь, отравляющая его тело, потихоньку перетекает в морскую свинку. Ещё мгновение — и последняя капля оказалась запертой в теле животного.


Даже на практике в чёртовой ветклинике не доводилось видеть такой страшной агонии: морская свинка бешено завертелась в руках, шерсть начала осыпаться горстями, бока запали, а оголённая кожа покрылась струпьями. Гриша с отвращением отбросил умирающего зверька. Тот ещё раз крутанулся волчком, пискнул, обгадился кровью и умер.


— Так-то лучше! — Девушка похлопала Гришу по плечу. — Спасибо тебе ещё раз за брата, Сынге Ынкис. Меня зовут Кхамали, а это, — она кивнула в сторону близнеца, — Тамаш. Мы яломиште из клана вульпеску.


— Кто-кто?


— Сейчас нет времени на болтовню. Пришлось ограбить зоомагазин ради тебя! Наверняка уже позвонили в мусарню. — Кхамали с задумчивым видом почесала за ухом. — Пока меня не было, тот кровосос стопудняк уже сгонял за подмогой. У новой церкви на Софийской их всегда целые оравы! Так что давай, задницу в штаны и за нами! Я должна представить тебя отцу.


Гриша пожал плечами и неуклюже поплёлся следом за близнецами. А что ещё оставалось делать? Жизнь слишком сильно изменилась за последнее время, чтобы терзать себя новыми вопросами.


В кронах что-то зашевелилось и спугнуло сонных воробьёв. Проводив беспечную троицу взглядом ярко-синих глаз, от дерева отделилась тень и бесшумно приземлилась на траву.


— Инициация точно позади! Мальчишка скоро будет готов! — почти беззвучно прошипело существо, сотканное из мрака. — Ос-с-сталась самая малос-с-с-ть…


Чтобы исключить возможность преследования, пришлось до темноты пересидеть в подвале старого дома. Видно, что это место близнецы посещали регулярно: на бетонных стенах висели плакаты с логотипами популярных групп, по углам стояли линялые кресла, на полу лежал ковёр. Гриша растянулся на продавленном диване и проспал до самого вечера.


Идти ночью через неосвещаемые окраины города — то ещё удовольствие. Под ногами хрустел мусор, то и дело попадались извилистые буераки. Гриша несколько раз спотыкался, но его спутники, по всей видимости, изучили этот маршрут от и до. Их глаза блестели в темноте; в слабом свете луны вострые лица походили на жуткие маски.


— Долго нам ещё? — спросил Гриша.


— Осталось немного. Вон за тем деревом поворачивайся спиной вперёд и иди.


— Что, прости?


— Просто делай, что тебе говорят!


Полная луна осветила одинокую почти высохшую берёзу, торчащую посреди пустыря как свечка. Её корни покрывал щедрый слой битого стекла и использованных шприцов.


— А теперь разворачивайся и иди спиной, — скомандовала Кхамали, — сделай три круга по часовой стрелке, встань на четвереньки, а потом пяться в лес, не оборачиваясь.


— Что? Спиной? Да ты с ума сошла! Я ж навернусь! — Гриша на мгновение вспомнил ночёвку в заброшенном кафе. — Впрочем, ладно…


Он сделал, как было велено. Один круг, второй, третий… Под ногами неуютно хрустело. Гриша сделал ещё несколько неуверенных шагов, далёкий городской пейзаж поплыл, как узор на мыльном пузыре. Воздух словно бы разъехался в стороны, как стеклянные двери шкафа-купе. Всё вокруг задрожало и завибрировало, стало немного теплее. Юноша закрыл глаза, встал на четвереньки, сглотнул и тихонько попятился.


В лицо пахнуло морской свежестью. Поначалу Гриша подумал, что у него галлюцинации — стоило услышать крики чаек. Когда он открыл глаза, то увидел, что стоит на вершине зелёного, густо поросшего травой холма, а внизу у самого берега моря уютно расстилалась стоянка жилых трейлеров. Секунду назад была ночь, а здесь стояло туманное утро.


— Море? Но… Я ничего не понимаю, — Гриша зажмурил глаза, отсчитал пять секунд и открыл их снова, но ничего не изменилось. Впрочем, это было далеко не самое странное, что ему довелось видеть за последнее время. В какой-то момент просто перестаёшь удивляться, а сознание принимает всё как должное.


Трейлеры стояли полукругом, отгораживая проход к морю плотной стеной. Гриша насчитал по меньшей мере три наваренные на трейлеры аляповатого вида башни; в каждой сидел пулемётчик, держа наготове спаренные, потасканного вида стволы «Максимов», рыжие от ржавчины.


— Кто это с тобой, хозяйка? — спросил цыган в башенке, наставив на пришельца «музейный» пулемёт.


— Это друг. Сынге Ынкис.


— Что ж, рождённым тёмной кровью здесь всегда рады. Добро пожаловать! — Перегнувшись через кусок шифера, выполнявший функцию стены, чернявый дозорный что есть мочи прокричал: — Румай, открой ворота!


Послышалось нервное чихание двигателя, затем урчание. В воздухе запахло дизелем. Один из трейлеров чуть сдал назад, открыв небольшой проход в импровизированном заборе. Кругом кипела жизнь, похожая на то, что Гриша видел в деревне у тётки: болтающееся на верёвках белье, чернявые дети, играющие в пыли с дворнягами, дородные бабы с семечками и шитьём на складных стульчиках.


Сразу за стеной трейлеров их встретил высокий рыжеволосый цыган. В руке тот держал серебряный кубок.


— Вот, выпей! — Мужчина вытянул руку и учтиво кивнул головой. — Докажи, что с добром пришёл.


Гриша понюхал мутную тёмно-бордовую жидкость. Пахло водкой и мокрым железом.


— Что это?


— Кровь мертвеца и самогон. Открывает истинную суть вещей — и для нас, и для тебя. Ежели ты тварь какая опасная, обернёшься в свой истинный облик и тебя — вон, Ферка из пулемёта изрешетит!


Откуда-то сверху раздался скрежет. Нацелив ржавый «Максим» на Гришу, цыган в камуфляже приветливо помахал рукой. Звучало предложение не очень. Несчастному молодому студенту и так уже досталось досыта! А что если он и в самом деле какая-то мерзкая дрянь, а сам об этом ни сном, ни духом? Вон и отчим называл его дьявольским отродьем — только ли из злобы? Впрочем, а был ли выбор? Разного дерьма и так произошло предостаточно. Наверное, хуже уже просто некуда. Как там говорят? Делай что должен и будь что будет? В таком положении иного выхода нет и быть не может.


Гриша сделал два решительных глотка и тут же сморщился. Напиток на вкус был как старый прогорклый сыр, приправленный металлической стружкой и помоями. Едва хватило сил, чтобы не сблевать.


— Ну и гадость…


— Не обессудь, чавелла! — ответил цыган и забрал кубок.


Это было какое-то невероятное колдовство: с высоты холма лагерь казался совсем крошечным, но внутри это был настоящий городок: сотни шатров, дикие звери в цепях и на выгуле, множество прилавков со всякой всячиной. Некоторые шатры были двух- и даже трёхэтажными! Такой красоты Гриша в жизни не видел! И всё это здесь — в Бельцах?!


— Эй, парень, гляди-ка! — За спиной у Гриши возник толстый человек с двумя саблями. Он проглотил сначала одно оружие, затем рукоять другого скрылась в его глотке, а после — о чудо! — он хлопнул в ладоши и достал клинки из-за спины.


Гриша во все глаза смотрел, как ближневосточного вида человек выдувает огонь на сосиску безо всякого горючего; как медведь, стоя на задних лапах, прислонился к столбу, внимательно слушает цыгана и кивает, будто бы внимая каждому слову.


Здесь было много-много чудес, это место само по себе было чудом.


— Хомяк тебя очаровал? — Кхамали положила Грише на плечо тёплую ладонь, и парень почти инстинктивно покрыл её ладонь своей. Девушка указывала на толстяка с саблями. — Он ещё не такое умеет! Папа тебя спрашивал. Он не любит долго ждать, очень не любит…


— Тогда идём.


Изнутри трёхэтажный шатёр барона оказался ещё больше, чем снаружи: настоящий дворец! Раскрыв рот, юноша вертел головой по сторонам, топчась по гранитным плитам — такое богатство он видел разве что по телевизору. Повсюду были расставлены статуи и доспехи средневековых рыцарей, садовые фонтаны торчали тут и там, столы и комоды ломились от нагромождённых на них гигантских ваз, бронзовых статуэток и чудовищного вида чучел неизвестных Грише животных. Роскошь и безвкусица.


Полог шатра за спиной Гриши шевельнулся и, сантиметр за сантиметром, в помещение вплывал громадный прямоходящий медведь. Совсем по-человечески он скрестил лапы на груди и вперил в тощего студента тяжёлый укоризненный взгляд.


— Порядок, Радмил, — Кхамали поправила непослушную серебрянную прядку, — Это свой.


Медведь подошёл ближе и внимательно обнюхал Гришу, такого маленького и беззащитного на его фоне. Сейчас было заметно, что глаза у зверя зелёные и… человеческие.


— А он не Михэя ли выкормыш? — Медведь оскалился, хищные челюсти блеснули чистым золотом.


— Нет! — хихикнула маленькая цыганка. — Проверенный. Оставь его кишки при нём. Хорош, Радмил. Пошутили и хватит, ты же знаешь — папа не любит ждать.


Медведь рыкнул напоследок и нехотя попятился обратно.


— Он последний из своего рода, — пояснила Кхамали. — Когда-то он мог превращаться в человека. А потом забыл… С горя, наверное. Стригои растерзали его жену, а медвежат повесили у него на глазах. Всех пятерых…


Внутри шатра были целые анфилады комнат, которые ну никак не могли здесь поместиться. В одних помещалась лихого вида охрана, в других расположились распутного вида девицы в ажурных чулках и цветастых халатах. Проходя мимо, Гриша смущённо отвел глаза от черноволосых красавиц, разлёгшихся на подушках вокруг кальяна.


У входа в покои барона клубились тени. Несмотря на яркий свет свисающих с потолка хрустальных люстр, непрозрачная завеса струилась густым чёрным туманом.


— Ты сам не войдёшь, — предупредила Кхамали. — Закрой глаза, я тебя проведу!


Гриша послушался. Он почувствовал, как тёплая девичья ладошка рыбкой юркнула в его ладонь. Парень зачем-то задержал воздух, как перед нырком, и решительно шагнул вслед за своей спутницей.


Когда он открыл глаза, всё вокруг окутывала непроглядная тьма.


— Так, так, так! — Высокий с хрипотцой тенор многоголосым эхом бил по барабанным перепонкам. Казалось, он звучит отовсюду. — Семя моего врага! Ну, с чем пожаловал, Сынге Ынкис?


— Но… Вы же… Вы же сами меня искали?


— Искал. И что же отродье моего врага ищет в моём таборе? Тебе удалось одурачить мою дочь, но меня не купишь дешёвыми фокусами! — На этих словах голос цыгана опустился до глубокого баса; казалось, воздух вокруг дрожит.


Тьма внезапно рассеялась, и Гриша увидел барона. Владыка был под стать этому шутовскому царству: длинные вислые усы-подкова, отросшие рыжие патлы, обрамляющие сверкающую лысину, норковая шуба поверх ядовито-зелёного спортивного костюма.


— Поглядим, что из тебя можно вытрясти!


Барон крутанул ладонью в воздухе и сжал кулак. Тени всех предметов вдруг покинули насиженные места, приняли какие-то острые, хищные формы и со всех сторон поползли к Грише! Угольной пылью, кислым дымом они лезли в нос, глотку, уши. Стало нечем дышать, лёгкие Гриши съёжились от безудержного кашля.


— Папа, остановись! Он нас спас! Он убил бруколаков и исцелил Тамаша. Остановись, прошу тебя! Он — жрец, папа!


Из ниоткуда посреди шатра возник Тамаш. Он громко мычал, делая размашистые пассы руками. Только в это мгновение барон соизволил остановиться.


— Так, значит, ты не батюшкин церковный кровосос? Тогда, не обессудь, но маскировка у них день ото дня всё лучше! Поневоле запараноишь, когда бруколаки с крестами на шеях рассекают. Тогда у тебя ещё есть шанс выбрать правильную сторону.


— Тёплый приём, однако, кхе, яяякьхь. — Гриша закашлялся на полуслове. — И какая же правильная?


Барон встал с кривоватого на вид трона, покрытого сусальным золотом, сунул ноги в разношенные «адидасовские» сланцы и неуклюже зашлёпал в сторону Гриши и Кхамали.


— Если ты с нами, ты на правильно стороне! — Барон протянул пухлую короткопалую пятерню с целой гроздью золотых перстней. — Я — Таддеуш Вульпеску, барон этого клана, последний хранитель рода яломиште. Сегодня ты спас моих детей, а значит — ты больше, чем гость. Прошу, чувствуй себя как дома. Прими меня как названого отца, и я открою тебе своё сердце, юный жрец!


Гриша заглянул в глаза Кхамали, ища ответа, и та кивнула.


— Принимаю!


— Добро пожаловать домой, сынок!


Цыган неожиданно крепко обнял Гришу, немного приподняв того над полом. Объятия барона пахли прогорклым салом.


* * *


— Расступись, народ, тебя чудо ждёт! — кричал смуглый человек в тюрбане. Споро перебирая руками, он подбрасывал в воздух металлические кольца, жонглируя одновременно шестью. Оп! Жонглёр, жилистый мужчина, похожий на индуса, уже подбрасывал кольца одной рукой; левая кисть нырнула в карман и достала пригоршню лепестков роз.


— Любви, любви вам всем, братья! — крикнул по-молдавски индус с сильным акцентом. Пять колец разлетелись в разные стороны, шестое осталось в руках у жонглёра, и тот ловким движением бросил в него лепестки. С тихим шуршанием, будто капли дождя по шиферу, лепестки исчезли в одном кольце и вылетели через пять других, обдавая зрителей разноцветным дождём.


Зрители аплодировали, индус раскланялся и в ту же секунду под залихватским углом подбросил все шесть колец вверх: одно входило в другое, другое в третье; в сантиметре от земли фокусник поймал единое кольцо, мгновение назад бывшее шестью. Снова овации! Тем временем юркий цыганёнок обходил публику с шапкой, куда каждый клал по монетке — будто отказаться было нельзя.


Присмотревшись, Гриша увидел, что в руках у артиста не простой металлический круг. В тусклом свете заходящего солнца блестел остро отточенный край.


Индус поклонился толпе, надев своё необычное оружие поверх тюрбана как диадему.


— Как тебе выступление Виджая? — спросила Кхамали.


— Не впечатлён, честно говоря, — усмехнулся Гриша, — После всего, что я видел, это как-то… Обычно.


— Лучше тебе не видеть, каков он в бою. Его чакрамы на раз отсекают головы. Бьёт без промаха! Сколько лет его знаю, он ещё ни разу не промазал.


Краем глаза Гриша заметил степенно бредущего медведя. Тот обнюхивал фрукты на одном из лотков; этот жуткий зверь пугал до чёртиков. Юноша поспешил придумать причину поскорее покинуть этот ряд, чтобы не столкнуться с золотозубым чудовищем:


— Слушай, а где у вас тут можно поесть?


— Ну, можем взять немного фруктов… — предложила девушка.


— Нет-нет, может, есть что-то вроде столовой? — Гриша нервно поглядывал в сторону приближающегося медведя.


— А! Ну, тогда нам в харчевню у «Хряка». Пойдём, поужинаем, если ещё не закрылась.


«Чёртова тварь! Бруколаки и то симпатичнее! Что ж ты трёшься-то всё время рядом?»


Зайдя в один из многочисленных переулков, Кхамали остановилась возле обшарпанного белого павильона и поздоровалась с огромным толстяком в засаленном фартуке;


— Проголодались, молодёжь? — весело откликнулся тот. Бледный, непохожий на цыгана, он был весь покрыт бесцветной жёсткой шерстью и, казалось, цокал копытами. Не дожидаясь ответа, он протянул девушке два деревянных шампура с влажным, странно пахнущим мясом. Гриша откусил кусочек и проглотил: баранина в карамели. В желудке заурчало; юноша вдруг осознал, что нормально не ел вот уже пару дней. Повар помахал рукой на прощание и вернулся за прилавок, но почему-то на четвереньках.


— До чего всё-таки странное место! — Гриша с удовольствием откусил ещё кусочек. — Все эти переулки, фокусники, актёры, люди и нелюди… Если выяснится, что всё это время я был в психушке, то сильно не удивлюсь.


— Я здесь родилась, — ответила Кхамали с набитым ртом, — мне тяжело судить. Пойдём, я тебе кое-что покажу!


Кхамали протянула Грише тёплую ладошку и, стоило их пальцам сомкнуться, увлекла его за собой. Они шли мимо шатров с приподнятыми пологами: из них струилась прекрасная музыка, а рядом плясали высокие и красивые люди в зелёных одеждах; их босые ноги отрывались от пола, но приземляться не торопились. Шли они и мимо чёрных палаток, от которых несло могилой.

Лагерь был огромным: не лагерь, а настоящий городок! Гриша понял, что вид с холма — несколько трейлеров полукругом — очередной фокус яломиште, чтобы создать иллюзию беззащитности лагеря.

Городок, словно ураган из палаток и тентов, закручивался спиралью, а в центре этого цветастого нагромождения высился маяк, опутанный сухим плющом. Вид у строения был мрачный и запущенный.


— Он стоит здесь уже сотню лет. Когда мы пришли сюда, он уже не работал. Ступеньки местами проржавели, так что осторожнее! Но вид сверху открывается потрясающий.


Раскатистое эхо гуляло в почерневших от времени стенах, пустота усиливала звуки многократно. Но вот что забавно: здесь не было слышно сонма голосов, не было здесь запахов уличной пищи; суета осталась позади. Здесь они были вдвоём: только Гриша и Кхамали.


Вид и вправду был великолепный: исполинские лучи улиц образовывали спиралевидную солярную фигуру. Только сейчас Гриша понял, что они находятся на полуострове. Над клочком суши то и дело вспыхивали мириады искр, разноцветные огни пульсировали и переливались. На западе догорал закат; розовые тучи оставляли после себя яркую россыпь звёзд.


— Кхамали, и всё-таки — что это за место?


Девушка вздохнула и покачала головой, будто бы отвечала на этот вопрос уже тысячу раз. Она посмотрела на Гришу, как мать смотрела бы на ребёнка-почемучку.


— Это забытое воспоминание. Наверное, его хозяин мёртв. Но наш клан здесь уже очень-очень давно. Воспоминания — тени жизни. А мы, яломиште, властвуем над тенями.


Кхамали на мгновение замолчала, глядя на суматоху внизу. Отчего-то девушка погрустнела, в её больших глазах читалась мольба.


— Ты ведь останешься с нами, Сынге Ынкис? Я чувствую, что ты мог бы многое изменить. Ты в одиночку смог дать отпор кровососам! Ты нужен нам, жрец, нужен мне. Ты останешься?


Кхамали крепко обхватила его руками, и Гриша почувствовал, как тонкие пальцы сжимают его плечо, как шелковистые волосы щекочут щёку, как две маленькие упругие грудки прижимаются к его спине. Внизу живота затвердело, потянуло и заныло. Так бывает, когда тебя в первый раз обнимает девушка.


— Я останусь.


— Обещаешь?


— Даю слово!


Авторы — Александр Дедов и Герман Шендеров. Продолжение следует.

Показать полностью
71

Мученики | Часть 2

Читать предыдущую часть


«Чтобы вы оба сдохли!» — пронеслась мысль в его мозгу, непрошенная, злая, постыдная — так о родителях не думают.


В тусклом свете пыльных фонарей серые улицы сменяли друг друга, безлюдные и пустынные. Как же это несправедливо: нормальные семьи сидели за столом, ужинали и смотрели телевизор, а он, Гриша, изгнан из собственного дома. Изгнан этими оскотинившимися созданиями, которых он считал своими родителями.


«Своей матерью!» — поправил он себя, будто назвать отчима отцом даже в мыслях было непростительным поступком.


«Мамочка, любимая, родная, выздоравливай, пожалуйста! Я не хочу, чтобы ты умирала, мамочка!» — неожиданно раздалось в голове. Гриша даже остановился посреди улицы, едва не налетев на погнутое заграждение детской площадки в чьём-то дворе. Услышанное точно не было его мыслью. Он огляделся на всякий случай, но вокруг никого не было, а голос продолжал причитать:


«Мамуля, выпей лекарство, ну пожалуйста! Я не переживу если тебя не станет!»


И голос даже не его — какой-то плаксивый, женский или детский. Следом к нему присоединился еще один:


«Господи, прибери меня уже к себе! Не могу больше мучиться!»


Этот принадлежал уже старухе, и теперь двое выли в унисон прямо в Гришином черепе, от чего казалось, что виски дадут трещину, мозги размягчатся, начнут кипеть и пузыриться через эти отверстия. Гриша попятился, потом развернулся и перешел на бег, покинув пустырь детской площадки, но голоса не утихали. По мере того, как он приближался к рядам пятиэтажек, их становилось всё больше, точно бельчане выходили на балконы специально, чтобы быть услышанными. К плаксивому бабьему вою и отчаянной старческой мольбе добавлялись все новые и новые голоса.


«Давай же, сыночка, хоть ложечку, я прошу тебя!» — Вот мать пытается накормить с ложки своего великовозрастного, парализованного полиомиелитом сына.


«Когда же все это уже закончится?» — беззвучно вопрошает уже сын, едва способный пошевелить губами.


Матерится на все лады пожилой директор гастронома, катаясь по полу от почечных колик. Лежит с мигренью на кушетке проститутка, а в соседней комнате надрывает глотку ее годовалый малыш, у которого режутся зубки. И его бессловесный визг тоже разрывает сознание Гриши на части, вливается в чудовищную многоголосицу, становится последней соломинкой, что переламывает хребет верблюду.


Лихорадочно, пытаясь сохранять хоть какую-то ясность мысли в этой чудовищной какофонии, Гриша осознал — это всё обитатели домов. Пятиэтажки сжимали его со всех сторон, будто огромные сценические мониторы, наполняли мозг этой дисгармонической неразборчивой молитвой, обращенной непонятно к кому.


Поднимая пыль, увязая кроссовками в горке песка, Гриша нёсся прочь, не выбирая направления, не глядя по сторонам — лишь бы подальше от этих жужжащих муравейников, наполняющих его сознание своими трескучими просьбами, увещеваниями и мольбами. Подобное случалось в далёком детстве: тогда маленький Гриша пугался, залезал под кровать и не выходил из своего убежища даже под уговоры мамы. Но сейчас этот стенающий хор был в сотни, нет — в тысячи раз громче!


Чем дальше Гриша продвигался в сторону пустыря, разделённого маленькой речкой-вонючкой, тем тише становился шум в его голове. Будто тонкие ниточки огромного каната, голоса расплетались, отваливались один за другим, какофония становилась все тише. Когда юноша наконец добрался до заброшенного кафе, нависавшего над рогозом ржавым мусорным контейнером, канат истончился до одной-единственной, но особенно яркой и громкой нити:


«Сука, клизмочку, одну-единственную! Ни о чем больше не прошу, Господи! Один полный баян до Золотой Дозы — и в Вальгаллу! Отче наш, иже еси, что угодно сделаю! Дай мне только подняться, я свечку тебе поставлю! Сначала себе поставлю, потом тебе! Сука, как же козявит! Душу за любой кайф, Господи — хоть крок, хоть винт, хотя бы тюбик клея! Кажись, иду я к тебе, Господи! Хоть понюшку… Хоть миллиграмм, и я умру с улыбкой, умоляю!»


Грише не нужно было даже спрашивать себя, чьи причитания вгрызались в его сознание. Почти машинально идя на голос, звучавший в голове, он уже знал, что увидит внутри — понял по гнилостному запаху разлагающейся плоти. Он перешагнул заполненную водой трясину прямо посреди пола, ставшую убежищем для комаров; захрустело битое стекло под ногами. Юноша шёл на кухню заброшенного кафе, где и обнаружил эту «громкую ниточку».


Сидя спиной к стене, мужчина профилем лица приникал к потрескавшемуся кафелю. Ноги раскинуты в стороны — в коротких шортах, тощие, испещренные «кратерами» от инъекций. Правую руку торчок баюкал у себя на груди — черную, вздувшуюся, блестящую, с короткими, будто объеденными пальцами. Источник зловония! Лишь подойдя совсем близко, Григорий услышал, что все эти слова наркоман произносил в том числе и вслух, только очень тихим шепотом.


— Эй! — Сам не зная зачем, Григорий осторожно ткнул его носком кроссовки в колено. — Эй, ты живой?


Торчок среагировал не сразу. С явным неудовольствием оторвавшись от прохладной стены, он вперил взгляд бессмысленных, стеклянных глаз в Григория, отчего тому стало не по себе.


«И зачем я сюда приперся? Еще СПИДом заражусь, да и кто его знает, что у этого наркоши в голове?» — думал Гриша.


Торчок же по-птичьи вертел головой, будто изучая незваного гостя. Не зная, что ему делать дальше, Григорий спросил первое, что пришло в голову:


— Ты звал меня?


— Тебя? — наконец прохрипел гниющий заживо бедняга.— Только если ты — Господь…


Отразившись эхом в голове Григория, это слово разбилось на множество маленьких осколков, впившихся в каждую клетку его тела, в каждый уголок сознания, наполняя его силой и четким пониманием того, что нужно делать. Искалеченное ядами существо перед его глазами распалось на слои, стало прозрачным. Похожую кавалькаду картинок Гриша видел в детском атласе по анатомии. Его привлекло сердце: измученное, обросшее рубцами и бляшками, оно нервно билось в тщедушной груди торчка. Еще немного — и остановится совсем. С каждым толчком глупый орган толкал к мозгу многочисленные тромбы, раскинувшиеся по кровеносной системе. В ужасе и благоговении Григорий наблюдал за наглядным умиранием живого существа. В какой-то момент он даже засомневался — что его напугало больше: возможность наблюдать за смертью бедняги или инстинктивное, почти неудержимое желание спасти его.


Никаких сомнений, сторонних мыслей или страхов не оставалось. Нужно было изменить состав крови торчка, чтобы у того появились шансы на спасение.


Гриша на подсознательном уровне ощущал, что эти мысли и знания ему диктует чья-то чужая, нечеловечески сильная воля, которой невозможно противиться. Словно через толщу воды или старинный пузатый кинескоп он наблюдал за своими действиями, движимый лишь одним желанием — спасти, исцелить…


Опустившись на корточки, Гриша деловито отыскал среди разномастного мусора использованный инсулиновый шприц. Придирчиво осмотрев его на предмет повреждений, он удовлетворенно кивнул и внимательно оглядел помещение. В этот момент он окончательно перестал чувствовать себя хозяином собственному телу, отдавшись чужой несокрушимой воле. Взгляд Григория остановился на старом холодильнике. Упершись плечом, он с кряхтением сдвинул его с места. Мокрицы, жуки и многоножки брызнули в стороны, застигнутые неожиданным появлением человека. С невероятной точностью Григорий схватил за бока самую жирную сороконожку и поднес ее к лицу. Перед глазами молодого человека шевелились не глазки и не усики, но скопление клеток и веществ, которые меняли свой состав по его приказу. Единственному приказу, что беспрерывно пульсировал в сознании: «Исцелить!»


Насекомое недовольно перебирало лапками, извивалось в попытках укусить юношу, но Гриша был молниеносен. Хрустнул хитин, и игла воткнулась прямо в желтовато-бурое нутро сороконожки. Поршень пополз вверх, шприц наполнялся густой, ядовито-желтой жижей. Капли крови, оставшиеся от предыдущего пользователя, растворялись в ихоре, пока насекомое медленно скручивалось в кольцо, погибая. Наконец, когда процедура была закончена, Григорий отбросил сороконожку в сторону, выпустил воздух из шприца и повернулся к наркоману.


— Не-не-не... Я себе это не вколю, и не думай! — Наркоша опасливо заелозил ногами; пытаясь отползти назад, он лишь сильнее вжался в стену.


— Я определяю, что яд, а что лекарство! — провозгласил Григорий, испугавшись звука своего голоса — ведь это были не его слова, не его мысли. Встретившись с сознанием, они отложились непреложной истиной, истиной не земной, а высшей, божественной.


Григорий резко схватил руку торчка — сначала здоровую, потом и ту, что с гангреной. Бесполезно — вены испорчены.


— Снимай шотры! — строго скомандовал он.


— Э, ты чего? — испуганно спросил наркоман, его даже немного отпустила ломка. — Я жопой не торгую!


Вздохнув, Гриша просто дернул резинку шорт, и так еле висевших на тощей талии. С деловитостью хирурга нащупав на бедре здоровую вену, он вогнал иглу и надавил на поршень. Напрягшийся до этого наркоман теперь блаженно обмякал на полу, растягивая лягушачий рот в блаженной улыбке.


— Так ты — Бог? — засипел спасённый, потянувшись к Грише «обгрызенной» рукой. Через грязные, обгнившие костяшки начало что-то проклевываться. Засочилась слизь, отпала почерневшая кожа, трухой осыпалось тухлое мясо. Из кисти наркоши полезло что-то белое, твердое, похожее на кость.


Все это Гриша видел как в замедленной съемке. Усталость накатывала тяжелыми волнами, грозя унести за собой в любую секунду в море кошмарных снов и страданий. Каждую кость ломило, словно его растягивали на дыбе, сжимало конечности до хруста, выкручивало суставы. По венам хлынул жгучий яд, подобно раскаленному свинцу, он прокладывал себе путь, запекая кровь, а кожа трескалась будто дно высохшей лужи. Не глазами — сознанием Гриша видел бесконечные мириады неспасенных, разлагающихся заживо тел, что тянули к нему свои искалеченные руки. Огромная тёмная фигура где-то на совершенно ином плане существования протянула к нему длинный узловатый жезл и коснулась почти ласково его сердца, миновав кожу, мышцы и грудную клетку. Из последних сил Гриша держался за реальность, но вот — очередная, слишком сильная волна вырвала из его рук спасательный круг, снесла пирс, маяк и бухту, накрыв его черной волной боли, повесив на шею тяжелый якорь усталости. Последнее, что Гриша успел заметить перед отключкой — как наркоман удивленно шевелит новыми, длинными и узловатыми пальцами, никак не похожими на человеческие.


* * *


Первое, что увидел Гриша перед собой — это закопченный и исписанный безвкусными граффити потолок. Спину кололи бесчисленные осколки стекла и штукатурки, а на лице пировала целая стая комаров. Согнав назойливых кровососов, юноша поднялся с пола и брезгливо окинул взглядом свое лежбище.


«Наверняка, что-нибудь подхватил! — подумал он и тут же вновь всплыли твердые, не вызывающие сомнений слова в сознании — “Я определяю, что яд, а что лекарство!”»


Наркоман, похоже, ушёл сам. Ну, или Грише всё привиделось, а тело торчка утащили его товарищи по зелью. Последние дни вообще стало казаться, что крыша решила поехать далеко и надолго. Что привиделось, а что нет — поди разбери.


Сквозь проржавевшую решётку окна в глаза бил грязно-розовый рассвет.


— Сколько ж я дрых! — протянул Гриша задумчиво, желая услышать звук своего голоса — нормальный, знакомый, немного писклявый, но зато его собственный.


Посмотрев на наручные часы — подарок матери на одиннадцатый день рождения — Григорий порадовался: на учёбу он все же успевает.


Лишь потом, выйдя из заброшенного кафе и зашагав в сторону ветучилища, он задумался — а был ли смысл после всего произошедшего возвращаться? Избиение напарником, побег из дома, потом это странное, почти галлюциногенное приключение с гниющим торчком. На секунду Гриша засомневался — было ли всё это на самом деле, не пригрезилось ли после тяжёлых ударов остроносым ботинком по голове, но сомнения даже не успели сформироваться и угнездиться в сознании — всё было взаправду. И покрытое бляшками сердце, и волосатый лобок торчка, и его почерневшие, мёртвые вены и стеклянные глаза. И все эти голоса.


Застыв ненадолго посреди тротуара, он согнулся пополам, сблевав немного желчи: было жутко хреново. Казалось, что болит буквально каждая клеточка тела. Но Гриша он всё же принял решение пойти на занятия. Побег из дома не обязательно означает, что нужно тут же бросить учёбу. Возможно, удастся перекантоваться в ветклинике, можно шабашить на рынке, чтобы заработать на еду — многие парни с его потока так и делали. Чем жили девчонки с его потока, Гриша предпочитал не задумываться, однако проблем с деньгами у них обычно не было.


«Окончу училище и свалю куда подальше из этой дыры! В Бухарест!» — решил он окончательно и ускорил шаг; занятия начинались уже через двадцать минут.


Стоило Грише отворить обшарпанную дверь с облупившейся белой краской, как стоящий неподалеку ректор — осунувшийся мужичок лет пятидесяти с блестящей лысиной — мрачно подозвал его к себе.


— Кожокару! Идём со мной!


Григорий неохотно плёлся следом за широким и коренастым Андреем Павловичем к единственной двери на этаже, обитой дерматином. Уже заходя в прокуренный кабинет, молодой человек почувствовал чей-то взгляд и обернулся. У подоконника, ровно там, где до этого стоял ректор, опирался на костыль Влад. Со странной смесью страха и злорадства он наблюдал за Гришей. Вздрогнув от такой неожиданной встречи, юноша нырнул в кабинет.


Ректор уже занял своё место за широким столом с потёртой полировкой. Коренастый мужчина выглядел гораздо старше своих пятидесяти. «Подкова» волос торчала белесым пухом, лицо печально обвисало, под глазами гнездились тяжёлые тёмные мешки. Он побарабанил пальцами по кожаной подложке, растерянно погладил старый эбонитовый телефон, потом резко поднялся, приоткрыл окно и отер лоб рукавом. Лишь после этого заговорил:


— Присаживайся, Кожокару. Разговор предстоит долгий. — Слова Андрей Павлович выплевывал, будто речную гальку, после чего замолкал, делая огромные паузы между фразами. Дождавшись, пока Гриша займёт место на неудобном колченогом стуле для посетителей, он продолжил. — О твоём поведении в ветклинике ходят нехорошие слухи. Может, объяснишься сам?


— Я не совсем понимаю, о чём вы, Андрей Павлович, — растерянно ответил Григорий. Его взгляд привлекла фотография в рамке — на ней ректор казался круглым, пышущим здоровьем и внутренней силой. Его рука лежала на плече черноволосой кареглазой девчонки чуть младше Гриши.


Проследив за направлением взгляда студента, Андрей Павлович резко, будто спохватившись, повернул рамку к Григорию, чтобы было лучше видно.


— Моя дочь, — сглотнув, проронил он, — в этом году должна была поступать в медицинский.


Коротким мозолистым пальцем Андрей Павлович нежно провел по фотографии, впал в секундный ступор, тут же одёрнул себя, откашлялся и с прежней строгостью взглянул на Григория.


— Значит, рассказать тебе нечего? При последней описи в клинике были обнаружены перерасходы некоторых препаратов для усыпления. Ты что-нибудь об этом знаешь?


Гриша покачал головой. Ему едва хватало сил сидеть на стуле ровно; все мысли сейчас были о том, как бы не наблевать на ковёр. Но он продолжал украдкой смотреть на девушку с фотографии. Вид этой молодой и красивой, стройной молдаванки с глазами цвета черешни и антрацитово-чёрными волосами вызывал у него неясное чувство тревоги. Почему-то, глядя на неё, Гриша видел не здоровую студентку, но изломанную, искалеченную тень с пугающей неровностью в районе виска.


— А что с ней случилось? — неожиданно спросил Григорий, не в силах оторвать взгляда от рамки.


— Не вздумай даже заговаривать о ней! — мгновенно взорвался ректор, брызгая слюной. — Кто тебе подсказал? Думал, разжалобишь меня? Думал, я сейчас расклеюсь, начну тебе рассказывать про аварию, про то, что она уже два месяца в больнице? Даже не надейся!


В глазах Андрея Павловича стояли слезы, но те сверкали яростью:


— Ты и правда думал, тебе это сойдет с рук? Влад Ставару тебя сдал с потрохами — он сам видел, как ты душишь кошку! Хотел списать препараты, да? Что ты потом с ними делаешь? Продаешь? Или ты еще и наркоман? А? — Вскочив с кресла, ректор метал глазами молнии, но Гриша был где-то далеко в своих мыслях. За спиной ощущалась исполинская тень с жезлом в руке, и жезл этот тянулся к фотографии.


— Проснись! — неожиданно твердо и уверенно произнес юноша, сам не узнав свой голос. Приподняв руку, он направил видимый ему одному жезл к голове девушки на фото и с силой прижал. В ту же секунду его будто бы озарило: огромная гематома, подпирающая мозг со стороны виска, готова в любую секунду открыться кровоизлиянием. Не желая видеть мерзкую картину, Гриша помотал головой, провел рукой перед глазами, но галлюцинация не ушла.


— Ты и сейчас под чем-то? Ты вконец обнаглел? — заходился в ярости ректор; его руки отчаянно шарили по столу, будто желая себя чем-то занять, лишь бы не расквасить нос наглому беспринципному юнцу. — Учёба для тебя на этом закончена, а вот твои проблемы только начинаются. Когда ты выйдешь из кабинета — снаружи тебя будет ждать милиция. Ты слышишь меня?


Но Гриша уже не слышал. Он был тончайшей иглой, микроскопическим лезвием скальпеля, окончанием жезла. Для начала нужно рассечь гематому, чтобы ослабить давление на мозг. Так, уже лучше. Теперь нужно избавиться от кровоизлияния — иначе девочка погибнет, не приходя в сознание. Минуя сопротивление организма девушки, Гриша не без труда потянул за один сосуд, другой, соединил, срастил их вместе и перенаправил кровь. Ближайшим путём вывода оказалось ухо, куда юноша и перекинул созданный им кровеносный сосуд, почти почувствовав, как по ушной раковине девочки стекает густая, темная жидкость.


Видение пропало, и Гриша откинулся на спинку стула, взмокший и изможденный. Хотя он и чувствовал, что сделал нечто нужное и правильное, ощущение тяжести и не думало уходить. Оно усилилось — руки, грудь, колени — все было словно залито свинцом. Боль придавливала его к стулу, жгла кожу, накатывала нестерпимыми приступами; всё это было неприятно знакомым — ровно то же Гриша почувствовал перед тем, как отключиться в заброшенном кафе. Разбегаясь по мышцам, судороги, словно кислота, болезненно ввинчивались в кости. Казалось, нужно скорее смыть это с себя, избавиться от чужой боли.


Неосознанно Григорий потянулся дрожащей рукой к Андрею Павловичу, но тот, словно что-то почувствовав, скорее вскочил с места и подошел к несгораемому шкафу.


— Где там твое дело! Каприяну, Коваленко, ага, вот — Кожокару! — Ректор копался в личных делах, пока Гриша спешно расстегивал манжеты рубашки. Обнажив собственные предплечья, он в ужасе уставился на то, что когда-то было его руками.


— Ты чего там… Твою мать! Ты видишь, что ты с собой сделал? Видишь? Будешь отрицать? — ярился ректор, схватив Гришу за запястья и тряся ими в воздухе. — Ты понимаешь, что это — амба, финиш?


Андрей Павлович всё орал что-то, а Григорий не мог поверить, что эти почерневшие и иссушенные конечности — действительно части его тела. Фиолетовые вздувшиеся вены бугрились под кожей, точно пытаясь вырваться наружу, а по коже, похожие на лиловые бородавки, были разбросаны вспухшие, уродливые абсцессы.


— Твои родители должны сдать тебя в клинику, понимаешь? Ещё не поздно! — сменив гневный рык увещеваниями, принялся убеждать ректор. — Сейчас я им позвоню, и мы вместе всё им объясним. Знаешь, это ещё не конец. Это болезнь, а болезни лечатся.


Пока Гриша пытался прийти в себя, рассматривая свои изуродованные, испорченные руки типичного торчка, Андрей Павлович уже было взялся за телефон, но тот первым наполнил помещение гадкой, звонкой трелью. Растерянный, ректор поднес эбонитовую трубку к уху, и его лицо в этот момент выразило сразу бурю эмоций.


— Алло? Да! Наташа? Когда? Не может быть! — Едва не потеряв равновесие, он присел на угол стола, на его лице сама собой расплылась рассеянная улыбка. — Это же чудо! Я немедленно выезжаю! Да-да, я понимаю, только пришла в сознание, ей нельзя перенапрягаться! Я мигом, через полчаса буду в больнице! Ждите!


Не с первого раза Андрею Павловичу удалось уложить трубку на рога. Окинув Григория совершенно сумасшедшим взглядом, он на секунду посерьезнел и наказал:


— Сиди и жди меня. Кабинет я запру. Не думай, что ты здесь самый умный. Вернусь — мы продолжим разговор. — Ректор ткнул пальцем в горящие огнем запястья юноши и выбежал из кабинета. Заскрежетал ключ в замке, и Гриша остался в одиночестве.


Дожидаться ректора и милицию решительно не хотелось. Он для верности подергал дверь, непонятно на что надеясь. Безуспешно! Руки горели огнём, касаться чего-либо было неприятно и болезненно — точно кожу кто-то проскрёб наждачкой и прошёлся по нежно-алому мясу. К окну Гриша подошел больше для очистки совести: сигануть со второго этажа училища — верный способ переломать ноги.


Свежий вечерний ветер, словно бы в насмешку, наслаждался своей свободой — шумел в деревьях, качал белые занавески на окне, трепал рыжие волосы какой-то девчонки, мечущейся меж гаражами…


Сердце Гриши подскочило, когда в тощей невысокой фигурке он признал ту самую пацанку, что вступилась за него во дворах. Он уже было собирался позвать её, окликнуть, попросить его дождаться, когда заметил три бесформенные фигуры, что теснили девчонку в узкий проем между гаражами. Даже со второго этажа Гриша мог различить нездоровый, коричневатый цвет кожи ублюдков, а ветер услужливо доносил до носа знакомый, привычный запах разлагающейся плоти.


— Эй! Я сейчас милицию позову! — крикнул Гриша, уже зная наперед, что это ни к чему не приведет. — Оставьте её в покое!


Один из бродяг обернулся и вперился в молодого человека единственным гноящимся глазом. Будто удостоверившись, что кричавший ничем не сможет им помешать, бомж вновь принялся надвигаться на рыжую.


Повинуясь какому-то заложенному в глубинах подсознания инстинкту, юноша забрался на подоконник и свесил ноги. Было ли это вбитое ещё в детском саду «девочек надо защищать», первобытное желание отбить самку, христианский порыв помочь ближнему или же просто чистое устремление не бросать человека в беде, Гриша не знал. Усилием воли он отбросил в сторону малодушное желание остаться в стороне, отпустил оконную раму и спрыгнул вниз.

Показать полностью
57

Мученики | Часть 1

Написано в соавторстве с Германом Шендеровым

Стены кабинета покрывали яркие персидские ковры ручной работы. Поверх висели иконы с печальными ликами святых. С ними же на стене соседствовала небольшая коллекция искусно украшенного, наградного вида оружия. Неуместно дорогая мебель, сделанная из карпатского дуба, совершенно не вписывалась в общий ансамбль. Богатство здесь спорило с безвкусицей.


Десятки свечей в тяжёлых канделябрах освещали пространство. Посреди кабинета, стоя в оцинкованном тазу, истязал себя человек.


Коротко пропела плеть, рассекая воздух; лезвия, притороченные к кожаным шнуркам, беспощадно полосовали кожу. Человек застонал. По его татуированной спине побежала юшка: синий пятиглавый собор под багровым дождём.


Щёлк! — плеть ударила по плечам. Красные струйки потекли по вытатуированным под ключицами восьмиконечным звёздам.


Капля за каплей в тазу набралась небольшая лужица. Человек взял со стола два полотенца: одно накинул на израненные плечи, другое бросил на пол, чтобы встать.


— На сегодня хватит, пожалуй! — Взгляд его серых глаз обежал кабинет и остановился в углу, где клокотал и клубился сгусток тьмы.


— Пайку, Михэй, не загораживай, — сказала тьма в ответ.


Мужчина послушался. Он подцепил пачку Мальборо со стола и щелчком выбил сигарету. Зажёг, затянулся.


Одёрнув штору, он глянул на ночные Бельцы. Окутанный мраком, этот город ему нравился больше. Тень прекрасна, но, чёрт возьми, дай ей только волю!..


За спиной нечто шумно вылизывало таз. Михэй решил продолжить разговор, чтобы не слушать эти омерзительные звуки.


— Это не может быть просто совпадением. Дорожка ведь давно проторена, путь известен! Здесь не может быть ошибки: Гор пал от рук Сета, но воскрес и возвысился. Один повесился на Мировом Древе, чтобы познать суть вещей, а это сделало богом и его!


— Да! — Тень продолжила его мысль, ненадолго прервав трапезу. — Даже Иисус был распят на кресте, а после чего вознесся. Страдания и божественность всегда идут рука об руку, если ты об этом.


Краем глаза Михэй глянул на сгусток тьмы: тот начал принимать различимые очертания, зажглись зловещие огоньки глаз. Кивнув самому себе, мужчина продолжил разговор.


— Можно сказать, что суть божественности и есть страдания. Я не могу ошибаться. Жреческая кровь Асклепия даст мне выдержать это испытание. Как удачно все сложилось тогда! За это даже стоило отсидеть. Да, чёрт подери, божественная суть ждёт меня! А следом — ты получишь то, о чём мы договорились тогда, в Херсонской тюрьме. Пока же — у меня есть лишь эти жалкие подачки.


Позади громко зазвенело. Проклятый таз! Михэй зажмурился (он ненавидел шум), затем развернулся и с укоризной посмотрел на источник звука.


— Кстати, почему у вас не было своего божества? — будто что-то вспомнив, спросил Михэй. Сгусток тьмы в это время принял очертания человеческого силуэта.


— Думаю, потому, что мы не умираем. Лишь разлагаемся. Кому нужна паства, состоящая целиком из паразитов? — прохрипела тень.


— Как видишь, нужна, — Михэй улыбнулся, надев на шею массивную золотую цепь с крестом. — Но для всего хорошего нужно время. Ты и сам всё знаешь…


— Удача приходит к терпеливым, — сказал живой мрак замогильным голосом, — а мы уже достаточно натерпелись.


Несмотря на закрытые окна, в кабинете поднялся лёгкий ветерок. Чёрный силуэт, сверкая бирюзой глаз, шагнул назад и растворился в стене; словно пена, она «уходил» в ковёр, оставляя после себя иней.


— Дай то Бог, — Михэй задумчиво почесал в чёрной бороде и аккуратно стряхнул пепел с тлеющей сигареты, — пацан ведь готов, давно готов…


I


В единственной ветеринарной клинике на улице Николая Йорга было малолюдно. Обыкновенно в полдень народ не особенно торопился вести своих питомцев на приём. Впрочем, это не мешало Грише нервничать. Он вообще привык нервничать по любому поводу, а первая неделя практики выдалась нелёгкой: его даже не ввели в курс дела, не подготовили. Познакомили с наставником — запойного вида ветврачом Митричем — и вперёд! В первый же день пришлось усыпить старую овчарку с полным брюхом опухолей; перед глазами Гриши до сих пор возникала измученная морда собаки, он до сих пор слышал басовитый плач её некрасивой толстой хозяйки.


Такое начало дел подпортило рабочий настрой, но всё же, когда удавалось помочь несчастной животине, Гриша чувствовал воодушевление и брался за дело с новыми силами.


Митрич почти не помогал, предпочитая внезапно пропадать или искать «что-то срочное» посреди пыльного хлама в подсобке. Возвращался ветврач изрядно окосевший и с заметным спиртовым душком.


— А хули делать-то, Гриша? — говорил ветврач откровенно. — Нервы-то ни к чёрту. Звери, конечно, не люди, но ведь тоже жизнь! Им тоже больно, а это нервы жжёт. У меня, Гриша, их уже ни хрена не осталось…


Ветврач иной раз предлагал пропустить рюмашку-другую, но Гриша всегда отказывал, а наставник не бывал настойчив.


В дверь постучали.


— Открыто! — тонко, почти фальцетом ответил Гриша.


В комнату вошла дородная женщина, на вид — гагаузка. Чернявая баба брезгливо оглядела тощего и нескладного практиканта; должно быть, она ждала увидеть кого-нибудь посолиднее.


— Вы не могли бы выйти в коридор, — гагаузка ещё раз оценивающе посмотрела на совсем ещё юного парня, — доктор… Дочь вцепилась в животное, хоть за волосы тащи. Никак не могу успокоить!

«Да ты ведь никого не любишь, тварь бессердечная, — подумал Гриша, — ни дочь, ни питомца. У ребёнка горе, а ты тут как в очереди за мясом».


— Конечно, сейчас посмотрю.


Гриша быстрыми шагами засеменил к двери и слегка пригнулся у порога, чтобы не удариться макушкой об косяк.


Девочка, на вид лет четырнадцать. Она горько плакала, прижимая к груди свёрток из старого полотенца. Кошка.


Животное слабо мяукало; в этом звуке Гриша чувствовал обречённость, усталость от жизни, желание поскорее уйти.


Парень сделал несколько неуверенных шагов и опустился перед девочкой на корточки.


— Как тебя зовут? — Гриша положил руку на мяукающий свёрток и заглянул девчонке в глаза. Сейчас он отчего-то чувствовал странную уверенность, словно бы взятую взаймы, совершенно чуждую его застенчивому характеру. Как если бы не он, трусливый затюканный подросток из неблагополучной семьи, сейчас разговаривал с убитым горем ребёнком. Казалось, кто-то другой взял его тело под контроль, а он лишь смотрел на всё со стороны.


— София, — ответила девочка и посмотрела на Гришу огромными светло-карими глазами.


— Твоя кошка больна, София. Ей уже не помочь. Всё, что ты сейчас можешь сделать — отпустить. Я позабочусь о ней. Ей не будет больно, обещаю!


— Но она, я ведь… Люблю… Как без неё?


— Ей очень больно, София. И из-за того, что ты не хочешь её отпустить, она страдает. Это нечестно. Позволь, я помогу ей…


Руки девочки ослабели и упали вдоль тела бессильными плетьми. На её коленях обречённо мяукала кошка.


Гриша, чтобы не будить лихо, торопко зашагал в кабинет. Как только он прикрыл дверь, из коридора раздались рыдания девчонки.


Практикант положил кошку в пластмассовый ящик, чтобы сделать запись в журнале. Едва ручка коснулась пожелтевших листов, в кабинет ворвался Влад — напарник по практике.


— Опачки! Гриша, физкульт-привет! Чё тут у нас?


— Кошка. Усыплять принесли.


— Ага! — Влад почесал в жидкой мальчишеской бородке. — Усыплять, значит. Слушай, есть маза толкнуть препарат налево. Башли пополам, идёт? Кошака задушим в пакете, а нашему патрону до этого не особо есть интерес. Чё скажешь?


Гриша растерянно пожал плечами, выводя в журнале неровные каракули.


— Ну, я сейчас больничный отнесу кадрам, а там порешаем, лады?


Гриша ничего не успел ответить. Влад хлопнул дверью и громко побежал по лестнице на второй этаж — к «кадрам».


«Ох, лучше бы ты и дальше сидел на своём больничном, от бухого Митрича толку и то больше».


Гриша достал кошку из ящика и положил на стол. Развернул полотенце и отшатнулся: в ноздри ударила вонь кошачьей мочи. Старое животное было парализовано и страдало от недержания.


Сам не понимая зачем, то ли в приступе жалости, то ли желая успокоить животное, Гриша прижал кошку к груди. Стараясь дышать с ней в унисон, он чувствовал, как из глубин подсознания рвётся пугающая часть его сущности, дремавшая все эти годы. Он вспомнил этот безотчётный детский страх, когда чужая воля завладевала его телом, а он, Гриша, словно бы смотрел на себя со стороны. Каждый раз это заканчивалось плохо… Каким-то шестым чувством он осязал колыхание невидимой исполинской тени за своей спиной.


У кошки было сильное сердце. Поэтому она до сих пор была жива, несмотря на старость и порченую кровь. Гриша это чувствовал. Каждый удар, каждый вздох…


— Тише, тише…


Он чувствовал, нет — видел её сердце. Замедляя своё дыхание, Гриша заставлял маленький измученный орган пульсировать все слабее, медленнее и тише. Наконец, дрогнув в последний раз, кошачье сердце остановилось.


— Гриша! Я… — Влад смотрел на напарника с мёртвой кошкой на руках. — Ебать, ну ты и крыса… Решил все в одно лицо провернуть? Я тебе этого, сука, не забуду…


Но Гриша не слышал. Все его мысли занимала боль несчастного животного, вредоносным ядом перетекшая в его кисти и пальцы. Он до сих пор ощущал её как свою.


* *

Очередной день практики остался позади. В подсобке шумно храпел ветврач. Гриша решил его не будить.


Выключив свет в кабинете, заперев на ключ все двери, парень шаркающей походкой зашагал домой. Выдался тяжёлый день, очень хотелось отдохнуть по-человечески, пальцы и запястья ныли, точно он подержал руки в кастрюле с кипятком. Григорий надеялся, что хотя бы сегодня мама с отчимом не устроят сцену.


Возвращаться домой не хотелось совершенно, решение пойти длинным путём пришло как-то само собой.


Люди неторопливо шагали вдоль улицы Штефана чел Маре, ярко горели витрины магазинов. Гриша заглядывал в окна домов, видел сквозь занавески уютную, нормальную жизнь и представлял, что когда-нибудь и ему улыбнётся счастье.


«Вот только бы выучиться, денег поднять и свалить в Бухарест! Молдавия — дыра, а не страна!»


Поворот, арочный проход в сиреневый от сумерек двор. Гриша достал сигарету и нервно зашарил по карманам в поисках спичек.


— Физкульт-привет…


Влад! Гриша даже не успел обернуться. Тяжёлый удар, должно быть ногой, прилетел в спину. Тощий и нелепый студент ветучилища упал в грязь.


— Говно ты ебаное, Кожокару! — обиженно сказал одногруппник. — Вроде как вместе практику проходим, а ты препараты крысишь.


Гриша перевернулся на спину и тут же пожалел об этом: огромная нога приземлилась ему на живот. В свете фонарей, щербато оскалившись, на него смотрела незнакомая, глуповатая, но злобная морда.


«Да уж, умеет мой напарничек выбирать друзей!»


То был воистину огромный пацан — высокий и крепко сбитый; спортивный костюм сидел на нём почти в обтяжку.


— Не по понятиям! — басил щербатый «бычок», метя безразмерным остроносым ботинком в самые мягкие Гришины части. — Крыса, ёпт!


Наверное, первый десяток ударов был по-настоящему болезненным. Потом пришло какое-то отупение и отрешённость, лишь невыносимо ныли пальцы, как будто их обварили. Гриша просто катался по полу, уже и не понимая, что происходит. В какой-то момент в поле зрения попала нога, в сплошном месиве было не разобрать — чья именно. Будто бы сквозь рентген Гриша видел, что у колена слабый мениск — похоже на футбольную травму. Рука, наполненная почти невыносимой, неестественной болью, сама вытянулась и едва коснулась чужого колена: крик, оглушительный крик! Это был Влад. Он упал рядом с Гришей и схватился за ногу.


Здоровенный приятель одногруппника хищно оскалился, достав из кармана складной нож.


— Чё ты, падла? А? Чё ты? — рычал «бычок»


— Кирилл, харэ, припугнуть же хотели, — нервно крикнул Влад, поднимаясь с земли. — Остынь, ты его убьешь на хер!


И Кирилл остановился, но не из-за просьбы друга: из темноты на него смотрела лохматая чёрная псина. Слева от неё из другого угла двора медленно кралась вторая, а рядом с ней третья, четвёртая… Целая стая. Здоровенные! Каждая в холке выше девятилетнего ребёнка. Таких огромных собак Кирилл и Влад не видели даже по телевизору.


Зверюги забрехали, громко, угрожающе; лай метался по двору-колодцу, будто псы были повсюду . Казалось, от этого угрожающего звука стёкла в ближайших домах пойдут трещинами и осыплются осколками на грязный асфальт.


— Валим, валим, блядь! В подъезд!


Приоткрыв заплывшие глаза, Гриша видел, как улепётывает его одногруппник вместе со своим мясистым другом; видел, как чёрные псы, бросившись за ними, растворяются в густом мраке молдавской ночи.


— Встать сам сможешь? — послышался голос из-за спины.


— Че… Чего?


Перед Гришей стояла невысокая рыжеволосая девушка, бронзовая от загара. Потрёпанные джинсовые шорты, рубашка не по размеру, огромные золотые серьги и выразительные миндалевидные глаза выдавали в ней цыганскую кровь. Гриша заметил, что среди непослушных рыжих прядей незнакомки отливает серебром один-единственный седой вихор.


Недовольно цокнув, девушка подошла ближе и подала руку. Рывком помогла Грише встать. Всё тело тут же прострелило жгучей болью; в правом боку заныла ушибленная печень.


— Береги себя, Тёмная кровь. — Девушка достала из кармана платок и вытерла юшку с лица Гриши. — Возьми. А мне пора, отец будет волноваться.


Рыжая попятилась назад в темноту и вскоре исчезла, а спустя секунду из неосвещённого угла под фонарь выбежала серебристого цвета лиса. Выбежала и тут же скрылась в густых зарослях кустарника.


Гриша сел на скамейку и подумал, что лучше бы этого вечера не было, и этих собак, и грёбаного придурка Влада с его безмозглым дружком. Хотелось прилечь и больше не вставать. Но нужно было идти домой.


* *

Подъём на пятый этаж старой хрущёвки казался вечностью. Сейчас каждая ступенька стала врагом! Шаг-вздох-боль, шаг-вздох-боль: так Гриша добрёл до своей двери. Он зашарил правой рукой по карманам, в рёбрах тут же неприятно стрельнуло, закружилась голова.


Чуть не споткнувшись о разбросанные как попало тапочки отчима, Гриша зашёл в квартиру.


В небольшой кухоньке над плитой колдовала мать, пахло тушёной капустой. Стараясь не шуметь, Гриша попытался прошмыгнуть в ванную, но мать его заметила.


— А ну-ка, глянь на меня! Батюшки… — Мама всплеснулся руками. — Кто это тебя так?


— Мам, да нормально всё. С лестницы упал.


— Знаю я эти ваши лестницы. Погоди-погоди, сядь на табуреточку. Сейчас йод с ваткой принесу.


Мать, бормоча что-то себе под нос, пошла в соседнюю комнату. Она приоткрыла дверь и Гриша, привыкший ко всякому, ахнул: приподняв подол платья, упираясь висячим пузом в упругую задницу, отчим трахал какую-то девицу. На вид ей было не больше тридцати; она охала и стонала, призывая отчима ускориться. Мать прошла мимо, будто бы её муж со своей подружкой были невидимками. Она деловито покопалась в секретере, нашла йод и двинулась обратно.


— Да что это такое, я тебя спрашиваю? — Отчим прервал своё занятие. — Даже поебаться в собственной квартире не могу спокойно! Что ты сюда лезешь? Я же просил не заходить!


— Гришу побили… — холодным голосом ответила мать.


— Гриша? Опять твой ебучий нагулёныш портит нам жизнь! Опять! В который раз?!


Мать ничего не ответила. Подружка отчима, отыскав трусы и натянув платье на грудь, прошмыгнула мимо родителей, вышла в прихожую и, окинув на прощание Гришу взглядом бирюзовых глаз, скрылась за дверью.


«Боже, как они дошли до такой жизни? Почему? Почему у меня не может быть нормальных родителей? За что мне всё это каждый день? Ответь, Господи!»


Раздался звонкий шлепок. Гриша не успел сообразить, что произошло. Когда он обернулся, мать уже падала как подкошенная, а отчим замахивался для нового удара.


— Не трогай её, мразь! — прокричал Гриша почти фальцетом. Голос дрогнул и дал петуха.


Превозмогая боль, мальчишка поднялся с табуретки и похромал в сторону спальни. Он сжимал зубы при каждом шаге.


— Убери руки!


Отчим злобно зыркнул на пасынка и вновь занёс руку для удара; мать вяло пыталась защищаться, по её лицу в обе ноздри бежала кровь.


Гриша прекрасно понимал, что у него и раньше-то не хватило бы сил одолеть отчима. Что же делать сейчас, когда каждый шаг приносит боль?


Отчим ударил снова, мать рухнула на софу.


Гриша зарычал. Собрав с духом, он кинулся на отчима; его костлявый кулак прилетел точно в промежность толстяка, но удар получился смазанным.


Отчим, огромный пузатый мужик, только ойкнул и немедленно контратаковал. Хватило двух оплеух, чтобы свалить тощего парнишку. Толстяк прижал пасынка коленом, давя на грудину чуточку сильнее, чем следовало бы.


— Вот так, щенок! Вот так…


Гриша пытался сопротивляться, но всё без толку. Толстые пальцы отчима сомкнулись на тощей шее, стало нечем дышать.


Из последних сил цепляясь за угасающее сознание, парень услышал целый хор стенающих голосов. Все они о чём-то просили, умоляли; этот скорбный хор почему-то придавал сил!


Невпопад вспомнилась кошка в ветклинике, в груди разрослось то же непонятное чувство; Гриша увидел отчима словно бы через рентген. Под пеленой плоти, ставшей прозрачной, он разглядел скверну: желудок. Отчим страдал язвой.


Сам не зная зачем, Гриша ткнул ладонью в круглый живот, и его пальцы прошли сквозь внушительный слой жира, сквозь мышечную стенку прямиком к желудку.


Отчим взревел от боли, ослабив хватку. Он крикнул ещё раз или два, а потом стал заваливаться набок.


— Что ты делаешь, шакалёныш?! Что ты делаешь?..


Толстяк с ужасом смотрел, как добрая половина предплечья пасынка исчезла в его животе.


Сзади прилетела оплеуха, но уже не такая сильная. Гриша поднял голову и увидел окровавленное лицо матери.


— Пусти! Угомонись же, убьёшь!


Гриша послушался и выдернул руку — на той не осталось даже капли крови. Хрипя, отчим приподнялся на локтях.


— Вызови скорую. — Он сплюнул бурую слюну, сверля пасынка злобным взглядом. Мать энергично закивала и бросилась к тумбочке — набирать номер. — А я тебе говорил, что ничего хорошего из него не выйдет! Посмотри на него… Он же дьявол, сатана во плоти! Лучше бы ты, дура, сделала аборт, как делают все нормальные бабы, когда их берут силой! Что могло из него вырасти, если папаша — насильник?


Мать причитала и соглашалась. В телефоне ей наконец-то ответили, она сбивчиво диктовала адрес.


Глядя на двух омерзительных людей, которых все эти годы называл родителями, Гриша скрипел зубами до боли, до трещин в эмали. Гадкое чувство расплывалось по сердцу, подтачивало его, как струя мочи точит наст.


«Какие же они чужие… Даже в пьянчужке-ветвраче больше души, чем в этой парочке. Зачем я всё ещё здесь? Зачем мы друг другу? Пошло оно всё! Я ухожу».


В венах всё ещё бурлил адреналин, притупляя боль. Гриша захромал к выходу.


В прихожей до сих пор приторно пахло духами этой бесстыжей подружки отчима — и как она только позарилась на этого расплывшегося алкаша? Глянув напоследок, как мать носится вокруг ворчащего толстяка, Гриша плюнул на паркет и скрылся за дверью.


«Ноги моей здесь больше не будет!»





P.S.: будем выкладывать частями. Это большая повесть.

MOAR чтива здесь: https://vk.com/sheol_and_surroundings

Показать полностью
15

Гробовой Колосс | Часть вторая

Читать предыдущую часть


Голод пожирал разум. Мертвая девчонка забилась в дальний угол пещеры и тихонько подвывала: голос Хозяина могил становился все настойчивее, все слабее слышались собственные мысли. Ее единственного защитника, полуистлевшего старика в грязном рубище, придавили тяжелой надгробной плитой; он бредил, его устами говорил Гробовой колосс.


Девочка понимала: скоро и она вот так же будет повторять одни и те же фразы, позовет своих сородичей надеть пелерину смерти, отдать свой разум Хозяину могил. Незавидная участь — лежать придавленной тяжелым надгробием и ждать, пока кто-то из вечно голодных соплеменников сжалится и поделится едой.


Она твердо решила уйти. Лучше быть пронзенной гарпуном охотников за мертвецами, лучше быть истерзанной свинопсами, чем провести бессознательную вечность в окружении жестоких и жадных оживших трупов.


Покачиваясь, она поднялась на ноги, юркнула в туннель и растворилась во тьме.


Ее сородичи ничего не заметили. Рассевшись поодаль от костра, они бранились, отбирали друг у друга еду и проклинали тот день, когда смерть позволила им вернуться назад.


Выход занесло снегом, девчонка вялыми гребками освобождала себе путь. Снаружи по-прежнему бушевала метель, теневые сосны, ссутулившиеся под тяжестью снега, клонились к земле.


В такую погоду даже самые жирные снегокрысы предпочитали залечь поглубже в нору, а уж поди поищи того, кто терпит мороз лучше них.


«Вернись, дитя, мы станем едины! Мертвая плоть мертвым мирам принадлежит! Останься и восстань», — голос Хозяина могил креп от часа к часу.


Девочка сделала еще несколько шагов и ее не стало. Голод окончательно сожрал разум.


— Давай возьмем ее, пока не убежала! — прохрипел один из всадников. — Упустим!


— Нет, — отрезал старший. — Видишь — умом тронулась.


Они смотрели, как мертвая девочка кружит на месте, словно бы ищет кого-то. Она вела разговор с невидимым собеседником, раз за разом повторяя одни и те же движения.


— Я видел, когда у них начинает ехать крыша, — сказал старший задумчиво. — Они перестают соображать, но хорошо помнят, где их дом. Подождем! Она может привести нас в логово своих. Нам с одной тощей девчонки пользы мало.


Старший внимательно следил за хрупкой фигуркой, мельтешащей в зеленоватом тусклом свете флуоресцирующих грибов. Девчонка еще немного покружилась, затем встала на четвереньки, проползла с десяток ярдов, нырнула в снег и исчезла.


— Х-ха! — довольно воскликнул старший. — Я же тебе говорил, дери тебя белки гнилые. Обратно домой поползла. Они всегда возвращаются к своей могиле, всегда! Хер его знает зачем, но возвращаются. Там-то их можно и взять.


Молодой наездник, глядя на ликующих Умву и старшего, почему-то злился. Его всегда раздражал этот поучающий тон…


Старший с умным видом почесал небритый подбородок кончиком гарпуна.


— Лезь, — сказал старший.


— Что, почему я? — встрепенулся молодой. — Умва любит ямы! Пускай он и лезет!


— Нет, — покачал головой старший. — Лезь ты. Я слишком стар, чтобы скользить по норам, Умва не может широко открывать рот, он не умеет кричать. Значит, остаешься только ты, дери тебя белки гнилые. Лезь!


Молодой нахмурился, от возмущения у него перехватило дыхание. Он до белых костяшек сжал рукоять своего кремневого пистолета, но так и не решился на выстрел: было жаль тратить порох.


— Вот упрямая гнилая белка! Лезь, говорят же тебе. Вернешься с хорошими новостями, я тебе треть от своей пайки пороха отдам. Идет?


— Половину! — сказал молодой, спрыгивая со свинопса. — И два гарпуна.


— Да и хер с тобой, ладно. Два гарпуна.


Молодой осклабился, обнажив щербатый частокол гнилых зубов. Он что-то пробурчал себе в усы и пошел по следу.


Вернулся он очень скоро, должно быть, не прошло и получаса. Всадник верещал, словно девка под мужиком в первый раз. Молодой зажимал ладонью укушенную рану на шее, между грязных пальцев сочилась юшка. Из норы следом за ним выскочила парочка мертвецов, но увидев всадников невдалеке, они поспешили убраться восвояси.


— Замуруют, гнилые белки! Сопляк их спугнул.


Молодому едва хватило сил добежать до своего свинопса. Как подкошенный, он упал у мохнатых лап зверюги, под его головой снег наливался алым.


— Убери руку, — сказал старший, — дай посмотрю. Ну!


Молодой доверчиво отвел ладонь в сторону, показав круглую с рваными краями рану. Кровь вырывалась толчками, шевеля разгрызенные сухожилия.


— Их там… — хрипел молодой. — Их там не меньше полусотни.


Старший сосредоточенно кивнул. Он достал из-за спины гарпун, размахнулся, и с силой вонзил его в шею молодого.


— Вот так, сынок, — старший сплюнул, глядя на хрипящего и булькающего товарища. — Не думай, что ты умнее всех!


Старший достал из седельной сумы обрывок пергамента и кусочек угля. Быстрыми движениями он набросал несколько строчек.


— Умва, мигом в Ауш! У нас тут крупная добыча, нужна подмога! — Старший передал записку немому наезднику.


Умва пришпорил своего свинопса, и тот понесся бешеным галопом сквозь тяжелую морозную тьму.


* * *


Ида, трех штурмовиков легиона Вороны Энки и двух контрабандистов из Дорая сбросили в яму. Они были мертвы, но все еще чувствовали боль; иноки сказали, что нервные окончания потеряют чувствительность лишь через неделю.


Им сбросили оружие. Ид даже немного обрадовался, ощутив привычную тяжесть табельных пистолета-пулемета и гладиуса. Это было ЕГО оружие, с которым он прошел через множество передряг и вот — оно снова с ним.


Кто-то из иноков сбросил в яму и снаряженные магазины; мертвые легионеры и дорайцы поспешили зарядить свое оружие, но иноки успели скрыться за край ямы — долой с линии огня.


— Вот ведь как забавно, мои друзья. — Один из контрабандистов заговорил на штейе, языке торговцев. — Легионеры Клыка Анубиса несколько раз чуть не убили меня, когда я вез товар через границу. А теперь мы тут все вместе, в одной яме.


— Приказы не обсуждаются, — сказал Ид с сильным медианнским акцентом. — Для нас вы были… преступниками. Теперь это уже не важно.


Контрабандист сосредоточенно кивнул. Кажется, его устроил такой ответ.


Из-за края ямы показалась шипастая голова. Все пятеро вскинули оружие, но никто не выстрелил: каждый из них знал, что Сын Свинца не боится пуль.


Глядя на встревоженных мертвецов, полудемон басовито расхохотался. Звук его хохота отражался от стен грота и пугал мелкую, почти невидимую живность.


— Поглядим на это представление. Впускайте! — крикнул полудемон на нижне-общем.


С другой стороны ямы, отбивая неровный ритм, шагали мертвецы. Они не были похожи на Ида и его товарищей по несчастью, казалось, само зло свернулось клубочком в их иссушенных телах. Пустые глазницы мертвецов горели серебристым пламенем, словно рыбы, выброшенные на берег, они хватали ртами холодный воздух.


Первый из них шагнул за край ямы и камнем рухнул вниз, следом второй, третий, четвертый… С глухим стуком они ударялись о мерзлую почву.


— Храни нас Изида, — прошептал Ид и лязгнул затвором автомата.


Первыми открыли огонь штурмовики: их тяжелые дробовики изрыгали злую, кусачую картечь. Свинец трепал одежду врага, раздирал кожу, но не приносил заметного вреда. Казалось, пули и картечь растворяются в их телах, становятся частью их самих.


Ид и его товарищи по несчастью поняли, что обречены.


Штурмовики достали топоры, контрабандисты обнажили рапиры, Ид крепче сжал верный гладиус.


Бой врукопашную оказался безнадежным: уколы и рубящие удары оставляли лишь поверхностные раны, которые тут же затягивала свинцовая корка. Рапира одного из контрабандистов так и застряла в руке врага.


Освинцованные умертвия окружали свою добычу, утробно урча. Их руки были сильными и тяжелыми. Все кончилось очень быстро: голодная стая разорвала пятерых сопротивленцев словно тряпичные куклы. Иду не повезло: ему оторвали голову и отшвырнули в сторону. Отделенная от тела, голова все никак не хотела умирать; с ужасом и омерзением легионер наблюдал, как его собственное тело — кусочек за кусочком — исчезает в ненастных утробах.


— Старания прошли не зря, — глубокий бас полудемона раздался откуда-то издалека. — Спускайте лестницы, доставайте их оттуда.


— Сию минуту, милорд, — отозвался кто-то из иноков.


— У меня достаточно сыновей, их крови хватит на целую армию! Мы пойдем войной на другие кланы… Живо! Магиологов в мои покои, скажите, что работенки у них привалило.


* *


Становилось все жарче. С потолка капало, дым постепенно заполнял все пространство пещеры; если бы местные обитатели нуждались в воздухе, они давно бы задохнулись.


— Нам конец, старая тварь! — процедил сквозь зубы мертвец. — Я буду умирать во второй раз, и все из-за тебя, сука! Тебе было жалко покормить девчонку?


Держа за руки и ноги, старуху подняли над костром; под настойчивыми языками пламени гнилое мясо отваливалось кусками.


— Я думала, ее схватят! — выла старуха. — Я думала, ее отдадут свинопсам!


— А теперь свинопсам достанемся мы! Но прежде ты превратишься жаркое.


В пещере воцарился хаос. Кто-то метался из стороны в сторону, кто-то замер на месте и смотрел в одну точку, многие, обхватив колени руками, раскачивались словно маятники.


Снаружи слышался треск костров. В единственный лаз с завидной настойчивостью пихали горящие бревна. Наст, утрамбованный почти до каменной прочности, трескался от жара, и в эти расщелины люди Клана Свинца совали новые бревна. Приглушенный шум сменился вполне различимыми голосами: охотники переговаривались. Это была их излюбленная тактика — выкуривать мертвецов наружу: знали, сволочи, как умертвия ненавидят тепло.


— Давайте прощаться, друзья, — сказал благообразного вида мужчина; его погребальные одежды чудом сохранили первозданную белизну. — Кажется, это конец. Нам не спастись!


Что-то зашуршало со стороны покинутого кладбища: это был замшелый старик, о котором все уже давно позабыли.


— Придите ко мне, братья и сестры во смерти. Пустите меня в свои мысли! Я вас спасу, я унесу вас в кромешную тьму, в прохладу вечной гибели!


Его слова разливались многоголосым эхом, они звучали чертовски убедительно. Каждый из воскресших слышал Хозяина могил, каждый знал, что его сила всегда была рядом.


— Пустите меня, и я помогу, — говорил старик голосом Хозяина могил. — Уведу вас в спасительную тьму! Уведу!


Не было другого выбора. Они сели вокруг старика, придавленного могильной плитой, и перестали сопротивляться. Каждый почувствовал, как его разум будто бы уменьшается и уступает воле Гробового колосса.


Корни старых деревьев побежали змеями сквозь лабиринты гнилых кишок, плоть отрывалась от костей и оплетала могильные плиты, земля залепляла рты и глазницы, пломбировала старые раны.


Они стали едиными, они стали Гробовым колоссом.


Умва вернулся с подмогой через час. Он привел с собой десяток дюжих всадников, еще десяток на своей карете привез посыльный лорда; его свинцовая лошадь примчалась раньше свинопсов, которым требовались напрягать жилы, чтобы проторить себе дорожку сквозь тридцатидюймовые сугробы.


— Твоя колымага сейчас очень кстати, Серокрыс. — сказал старший.


— И тебе не хворать, Шайрат, — проводник назвал старшего по имени. — Полсотни целехоньких — это прямо клад. Ну, что делать-то будем?


Шайрат спрыгнул со своего свинопса и зашагал вдоль кромки утоптанного снега. Ему и прежде приходилось иметь дело со снежными пломбами пещер; выцарапывать добычу из западни даже интереснее. Но в этот раз мертвецы спрятались очень уж глубоко.


— Здесь сошла лавина. Одни гнилые белки знают, сколько лет назад. Наст слежался и теперь как камень! Наши друзья лазят к себе домой через узкий ход вон там, — Шайрат махнул рукой, — его они уже завалили камнями с той стороны. Здесь, прямо под нами, пустота. Продолбим наст и разведем костры. Если эти гнилые белки сами не вылезут наружу, их снежная броня выдержит два, максимум три часа.


Серокрыс понимающе закивал. Ему и самому хотелось накормить мертвечиной гарпуны своего арбалета.


— Ты слышал новость? — как бы между прочим сказал Серокрыс. — Наши отступнички-то пропали! Охрана говорит, что библиотека Лорда изрядно похудела, а магиологов и след простыл.


— Предатели есть предатели… — старик сплюнул себе под ноги. — Лорд знал, на что идет, но не нам его судить.


Они облокотились на свинцовый бок лошади и с интересом наблюдали, как грязные оборванцы, члены их клана, ловко орудуют топорами и валят теневую сосну. Они работали самозабвенно: прорубали в насте ход, ставили бревно торчмя, обкладывали лапником, сыпали чуть пороху и давали искру огнивом; деревья, приспособившиеся жить без света, вспыхивали как факел. Древесина давала мощный жар и горела зловещим зеленоватым пламенем.


Шайрат предвкушал обвал пломбы: еще немного, и панцирь слежавшегося снега обвалится, придавит собою обитателей пещеры. Потом начнется самое интересное! Разбирать завалы и искать уцелевших всегда очень волнительно. Но сегодня был явно не его день…


Под слоем наста что-то утробно загудело. Люди Клана Свинца чувствовали, как дрожит под ногами пол. И в ту же секунду пломба взорвалась тысячами осколков; всадники не успели отскочить и ухнули вниз, погребенные под слоем обломков. На зеленоватый свет горящих костров медленно выползало оно. Существо будто сбежало из чьих-то ночных кошмаров: переплетенные между собой тела и надгробные плиты — руки и ноги, туловище — земля вперемежку со статуями, оградами и корнями растений, вместо головы — старинный каменный склеп. Это был Гробовой колосс, Хозяин могил.


Выжившие всадники пытались спастись, но гнев Хозяина могил невозможно остановить: словно спелую вишню, он давил живых и опаивал свои ладони свежей кровью. Он тянул веревки кишок, разрывал трупы врага на куски, вплетая их в свое тело.


Последним остался Умва. Тяжелая настовая глыба перебила ему хребет; несчастный на руках уползал от зловещего и непостижимого врага.


Гробовой колосс то ли не заметил, то ли нарочно оставил в живых единственного уцелевшего. Не издав ни звука, он развернулся на месте и неспешно зашагал куда-то вдаль.


В двух милях от места побоища, тяжело дыша, Умва прислонился спиной к стволу теневой сосны. Его ногами аппетитно лакомились дикие свинопсы. Наездник ничего не чувствовал и смиренно наблюдал, как его плоть исчезает дюйм за дюймом. Скоро его не станет. Уж лучше было погибнуть вместе со всеми: Гробовой колосс дарил мгновенную смерть, свинопсы же любили смаковать убийство своей добычи.


* *


Сын Свинца еще не набрался сил после очередного ритуала: шкура на боках висела, шипы сморщились и опали. Тяжело дыша, полудемон стоял на балконе деревянной башни и с высоты ста футов разглядывал свое бессмертное войско. Полторы сотни серебристых глаз следили за каждым его движением.


Полудемон был доволен, даже внезапный побег магиологов его больше не тревожил. В конце концов, эти сумасшедшие исследователи всего-то украли несколько старинных книг, написанных на языке демонов, а у него, Сына Свинца, благодаря их ритуалам есть хоть и небольшая, но все же свирепая армия. Однако полудемон не успел порадоваться: на горизонте засияли огни, зеленовато-желтое зарево говорило об одном — старый враг вернулся. Племя Лучей, светящиеся нечестивцы и их человеческие слуги. Несколько месяцев назад он убил их лорда на глазах у всех. У Сына Лучей было полно квартеронов, и многие из них успели спастись. Должно быть, сегодня был день мести, самоубийственной мести…


— Ну что ж, — пробасил полудемон. — Быть может, вы и вовремя: как раз напою бессмертную армию вашей светящейся кровью. Файлат, вели всем готовиться к бою, — сказал он своему сыну, уродливому тощему чудовищу, покрытому короткими шипами.


В стенах форта началась сутолока: вооруженные кто чем, люди и нечестивцы занимали боевые позиции на стенах, в редутах готовили к бою старые, но все еще надежные дульнозарядные пушки.


В авангард пустили армию бессмертных. Со всего форта для них собрали что могли: ржавые топоры и вилы, затупившиеся мечи и деревянные пики. Они сами по себе являлись оружием; быть может, после удачного исхода битвы лорд и пожалует своим мертвецам что-нибудь поновее, а уж в своем успехе полудемон не сомневался.


Раздались первые пушечные выстрелы: ядра немного проредили строй противника. Светящаяся кровь взмывала в воздух зловещим фейерверком, в воздухе пахло пороховой гарью.


Люди Племени Лучей не кричали, не разбегались в стороны, а лишь уверенно шли вперед, будто знали, что победят наверняка. Они подошли ближе, их встретили огнем кремневых ружей и дождем арбалетных болтов. Строй выстрелил в ответ: из ручных мортир дали несколько залпов — за частоколом разорвались пороховые гранаты, кто-то истошно закричал.


Воины на сторожевых башнях уже не могли вести эффективный огонь. В бой решили пустить бессмертных: ворота форта раскрылись, и наружу высыпали мертвецы.


Строй Племени Лучей рассредоточился, фланги разошлись в стороны, пропуская вперед квартеронов. То были невероятно уродливые нечестивцы: их светящаяся плоть была перекручена немыслимым образом. Огромные, словно сугробы, они возвышались над войском на добрых четыре фута.


— Свинец не боится лучей! — крикнул один из квартеронов. — Но свинец боится жара!


С этими словами он выпустил тугую струю напалма из своего огнемета. Немыслимое для здешних мест оружие — новое, добротно сделанное. На баках огнеметов красовался профиль Анубиса, символ пограничных войск Истинного Медианна.


Мертвецы пытались прорваться сквозь стену чудовищного жара, но тщетно: не сделав и десятка шагов, они плавились и опадали бесформенной массой.


Когда с мертвецами было покончено, квартероны выпустили остатки напалма и подпалили стены; этого хватило, чтобы одна из сторожевых башен вспыхнула.


Квартероны достали топоры и с неостывающим боевым задором бросились прорубать ворота. Всего за несколько минут они освободили себе путь внутрь. Некоторые погибли страшной смертью: люди Клана Свинца опрокидывали на них чаны с кипятком и расплавленным свинцом, которого в форте хватало.


Клан Свинца дрался до последнего, не иначе — загнанные в угол росомахи. Однажды они уже победили светящихся нечестивцев, так что теперь поражение и смерть казались им чем-то невозможным.


Внутри форта войско Племени Лучей встретили остатки армии бессмертных: несколько десятков прирученных мертвецов дрались жестоко. Они отрывали противникам головы, с легкостью ломали конечности и вырывали внутренности. В какой-то момент они начали теснить врага назад к воротам, что воодушевило Клан драться еще свирепее.


— Поглядим, покружим, — от голоса Сына Свинца воздух задрожал, — черепа им размозжим!


Шипастый кистень — излюбленное оружие полудемона — запел в предвкушении крови. Один ловкий взмах, и шар с хрустом проломил череп зазевавшемуся квартерону. Но воины вражеского племени все наплывали и наплывали.


В гуще битвы никто не обратил внимания на вырастающую из тьмы нескладную антропоморфную фигуру. Приближаясь к форту Ауш, она подбирала трупы и их вещи, вплетая в свое тело. Гробовой колосс спешил забрать свое: пока не ушел дальше во тьму — все мертвецы принадлежали ему.


Два клана были слишком увлечены войной, чтобы заметить приближение третьей силы. Хозяин могил не щадил никого: он топтал, рвал, давил и швырял живых, чтобы сделать их мертвыми. Ему было все равно, какая доля демонической крови у каждого из убиенных. Он расправился с ними быстро и так же быстро ушел, оставив пустое поле битвы.


Ему предстояло идти еще многие тысячи миль, чтобы найти безопасное место, залечь в спячку и вырасти в новое анмортуальное пятно.


* *


Взвод Черных нагрудников, тайной полиции Истинного Медианна, неторопливо брел вдоль исполинских следов. Полицаи с интересом наблюдали за отпечатками, в то время как магиологи сбивчиво объясняли им суть добытой информации.


— Здесь, в этих книгах… — шумер говорил быстро, дыхание его было неровным. — В них говорится о магии свинца, в этих рассказано все про лучи. В наших дневниках мы зафиксировали все ключевые моменты. Пожалуйста, мы сделали все что могли. Верните нас домой!


В черной униформе Хремет Нери-Иб выглядел особенно строго. Будучи префектом лагеря Черных нагрудников, он был вынужден долгие годы исполнять роль центуриона пограничных войск. Офицер вздохнул с облегчением, зная, что сегодня не нужно играть в эту дурацкую игру.


— Вы славно поработали, — сказал Хремет Нери-Иб. — Страна вас запомнит как людей, сошедших с правильной тропы, но вовремя повернувших назад. О вас будут говорить потомки.


— Что… Что вы имеете в виду?! — занервничал геомант- египтянин, бесстрастный тон офицера тайной полиции выводил его из себя.


Они подошли к разрушенным воротам форта Ауш; сторожевая башня все еще горела.


— По закону военного времени приговариваю вас к смерти! — прогремел префект лагеря. — Властью, данной мне судебной системой Истинного Медианна, приказываю привести приговор в исполнение.


— Нет! Нет, мы же договаривались, мы же передали огнеметы Племени Лучей, пожалуйста!.. — египтянин бился в истерике. Его товарищ шумер сглотнул, неотрывно следя за бесстрастными лицами полицаев.


Магиологов отвернули лицами к стене. Египтянин молился, шумер мужественно молчал.


Один из полицаев приставил ствол револьвера к затылку египтянина: щелк — осечка, щелк — осечка; только на третий раз прогремел выстрел, тощий египтянин рухнул на землю неожиданно громко. Шумеру повезло — его мозги вышибло сразу.


Хремет Нери-Иб увидел знакомый блеск среди обломков древесины: так могла сверкать только сталь форменной амуниции! Он подошел к куче мусора, отбрасывая древесные обломки мыском сапога. Из грязных щепок на него смотрела голова опциона в форменном шлеме.


Префект лагеря наклонился, чтобы поднять голову. Он поцеловал холодный лоб и виновато посмотрел на лицо, искаженное маской ужаса и боли.


— Прости меня, Ид, — сказал он тихо. — По-другому нельзя. Ты был хорошим опционом. Родина тебя не забудет!

Показать полностью
33

Гробовой Колосс | Часть первая

Гробовой Колосс | Часть первая Grimdark, Темное фэнтези, Крипота, CreepyStory, Кровь кишки распидарасило, Рассказ, Мат, Длиннопост

Иллюстрация Дениса Хайдарова


У опциона тряслись колени. Его командир, центурион Хремет Нери-Иб, неторопливо рассказывал о грядущем путешествии. Офицер рубил правду-матку и не лукавил, говоря о смехотворности шанса вернуться обратно.


Они миновали первые ворота, затем вторые; казалось, что коридоры внутри сторожевой стены не кончатся никогда. Третьи, четвертые ворота… Рядовые легионеры увидели офицеров и отсалютовали, открыв тяжелую дверь. Снаружи бушевала метель.


— Вот и все, Ид, — сказал центурион раздраженно. — Дальше ты один. Не подведи легион, мой мальчик! Иди, проводник ждет.


Центурион похлопал Ида по плечу, затем постучал в ворота, и его впустили обратно. Опцион нервно сглотнул и плотнее закутался в меховой плащ.


В полусотне шагов, облокотившись на серебристый бок металлической лошади, стоял проводник. Он был одет не по погоде легко, его седовато-серые волосы рассыпались по плечам множеством тонких косичек.


— Не бойся меня, воин, — крикнул проводник с усмешкой. — Твое начальство платит оружейной сталью, а у нас в цене хорошие клинки!


Ид ничего не ответил, лишь глянул исподлобья на болтливого нечестивца, и тот сразу же открыл дверцу кареты.


— Прошу вас, господин офицер, — тон проводника был издевательским. — Располагайтесь поудобнее!


Внутри было тепло, пахло потом и подгнившим мясом. Ид демонстративно отсел подальше — к самому окну. Проводник захлопнул дверцу кареты и что-то прокричал на своем языке. Металлическая лошадь зашевелилась: сначала медленными шажками, а затем уверенным галопом она понесла тяжелый возок сквозь метель.


— Свинцовая! — с нескрываемым удовольствием сказал проводник. — Наш хозяин сделал. Он очень любит лошадей. Жаль, здесь для них слишком холодно. Дохнут.


Ид недовольно скривился — одна только мысль о магии демонов вызывала омерзение.


— Как тебя зовут, офицер? — нечистый не унимался. — Давно служишь в Клыке Анубиса?


Название родного легиона заставило Ида вздрогнуть. В нем вскипела ярость: подумать только, грязный рот твари из нижнего мира упомянул пограничные войска Истинного Медианна!


— Не твое собачье дело. — опцион чуть ли не прокричал эти слова.


— Экий ты серьезный. Я не собака, если тебе угодно, я крыса. — нечистый подвинулся ближе, чтобы опцион смог лучше разглядеть редкую сероватую шерсть на его лице. — Моя мать была на четверть демоном, она умела превращаться в снегокрысу. А я… Разве что холода люблю. Ты можешь и дальше строить из себя бравого пограничника, но все-таки советую быть поразговорчивее. В наших краях такая хренотень творится, что лучше лишний раз отвлечься. Не исключено, что мы с тобой и не доберемся до форта Ауш.


От этих слов опцион напрягся еще сильнее, рука под плащом сама собой легла на рукоять пистолета-пулемета.


— Х-ха! Да расслабься ты. Я шучу. Слухи о захвате Ауша до сих пор у всех на устах. Никто не посмеет на нас напасть: все знают, чья это лошадь. Только дурак сейчас захочет объявить войну моему лорду.


Свинцовая лошадь без устали пересекала сугробы, огибала упавшие теневые сосны, желтый свет глаз-прожекторов пугал гигантских мохнатых нетопырей.


— Ты слишком бледный для египтянина, — сказал нечистый после долгого молчания.


— Моя мать из римлян, — зачем-то ответил опцион. — Я полукровка.


— Как и многие-многие в сраной спирали! Я вижу, это твоя первая поездка за пределы сторожевой стены, верно? Можешь не врать, это заметно.


— Врать глупо. Покажи мне человека, который отправился бы сюда по своей воле! Даже ты бы не стал здесь жить, будь у тебя выбор.


— Это точно. Но знаешь, ко всему можно привыкнуть. Ты привык пить вино на ужин, я привык трахать грязных баб и жрать мороженную свинособачатину. Когда растает, так себе… Есть одна вещь, которая нас объединяет, офицер: мы оба родились в Великой спирали. И мы не выбирали, где именно родиться. Если бы я знал — каково оно жить там, за рубежами… может, и задумался бы над своею долюшкой. Пока твое начальство платит, меня все устраивает. Шлюхи, моховое пиво, хорошая одежда: мне для счастья большего и не надо.


— Ты очень болтлив, нечистый.


— Профессия обязывает. Сколько я вашего брата катал туда-сюда по Тоттенланде! Рожи кислые, хуже тухлых кишок. А так оно вроде и ничего, пока болтаешь — весело вроде. Иногда можно узнать чего о соседях. Вон, у тебя мама из римлян.


По спине Ида пробежал холодок: он понял, что сболтнул лишнего.


Опцион безучастно наблюдал за однообразным пейзажем. Снежная пустыня и редкий субарктический лес то и дело сменялись почти голой каменистой местностью; сани начинало трясти.


Вдалеке, неуверенно покачиваясь на ветру, шагала фигура. Человек: голый и тощий, длинный как тополь.


— Фьюить! — присвистнул проводник. — Какой хороший экземпляр! Давай-ка притормозим.


Нечистый достал из-под козел тяжелый арбалет с притороченной лебедкой. Он наклонил оружие и бешено завертел рукоятями взводного механизма. Затем снарядил арбалет тяжелым болтом, больше похожим на гарпун.


Опцион с недоверием покосился на проводника, крепче сжав рукоять автомата под плащом.


— Пошли наружу, пошли-пошли! Такой подарочек я упустить не могу! — Проводник прокричал что-то на своем языке, и свинцовая лошадь плавно притормозила.


Ид вышел из теплой кабины: снег хрустнул под сапогами, мороз защипал безбородое лицо.


— Эй, мяско, родненький! Стой! — крикнул проводник, целясь из арбалета.


Голый человек остановился и медленно повернулся, глянув на своих преследователей. Он вскрикнул и попытался бежать быстрее, но у него получалось скверно. Движения были медленными и неуклюжими.


Щелкнул спусковой механизм, гарпун пролетел сорок шагов, пронзив голое тело насквозь. Проводник дернул за лебедку, и одеревеневшая жертва рухнула в снег.


Нечистый, весело насвистывая, тянул лебедку, ловко перебирая руками; брыкаясь и кряхтя, в снегу барахтался голый человек. Ид догадался, что сейчас имеет неудовольствие наблюдать охоту на ожившего мертвеца. Раньше он никогда не видел умертвий, но много о них слышал, и эти слухи были далеки от правды.


— Пожа-а-а-а-алуйста! — молил мертвец. — Не сажайте мен-я-я-я-я-я в тепло-о-о, я начну-у-у-у-у гн-и-и-и-и-ить… — Голос его надсадно хрипел.


— Ничего, сильно не испортишься, — нечистый открыл задние двери возка, отбросил в сторону какой-то хлам и затолкал мертвеца внутрь. — Скоро уже приедем.


Легионер недоумевающим взглядом проводил нечистого, пожал плечами и залез за ним в кабину следом.


Свинцовая лошадь тронулась и понеслась неутомимой рысцой. Вскоре из-за холмов показался высокий частокол.


* * *

Форт Ауш хранил следы недавней битвы: в бревенчатых стенах застряли стрелы, виднелись дыры от пуль и подпалины. Должно быть, прежние ворота протаранили и снесли с петель. Новые хоть и висели криво, но зато были сделаны из металла.


Обитатели Хадеса не имели привычки убирать тела с поля битвы, лишь вешали иногда самых мясистых мертвецов на частокол, чтобы позже съесть. Но здесь было чисто: ни недвижимых фигур, замотанных в шкуры и грязное тряпье, ни пирующего воронья и песцов.


Свинцовая лошадь не сбавляла скорости. Нечистый приоткрыл дверь и крикнул что-то на нижне-общем. Тяжелые ворота с надсадным скрипом отворились, нечистый снова крикнул и лошадь начала замедляться. Металлический скакун протащил сани еще несколько футов и встал как вкопанный; в грузовой части возка мертвец шумно ударился об пол.


Люди окружали экипаж с разных сторон. В слабом свете факелов Ид заметил, что каждый из них одет в тяжелые металлические доспехи, отороченные мехом: небывалая для здешних мест расточительность. Даже самый щедрый лорд-полудемон в лучшем случае не скупится на сносные харчи.


— Не бойся, — сказал нечистый. —Тебя не тронут, хозяин их предупредил.


Они вышли из кареты. Слуги уже отворили задние двери и вывели мертвеца. К Иду подошел высокий старик с фитильным ружьем.


— Оружие, швахан. Отдай его.


Ид с недоверием глянул сначала на старика, затем на проводника, и тот ему кивнул.


— Не отдашь — убьют. Я бы на твоем месте был сговорчивее.


Опцион тяжело вздохнул, снял с плеча ремень и небрежным движением сунул пистолет-пулемет в костистую ладонь. В ответ старик широко улыбнулся, обнажив десны с почернелыми остатками зубов. Он гадко засмеялся, обдав опциона гнилым дыханием.


— На выходе заберешь. — Сказал проводник. Опцион же подумал, что свое табельное оружие он вряд ли увидит снова.


Они прошли через широкий двор, уставленный примитивными осадными орудиями. Обогнули несколько деревянных построек и спустились в нору с невысоким потолком. Внутри, в свете чадящих факелов, все напоминало могилу. Здесь жутко воняло гнилым мясом, то и дело под ногами хрустели кости.


— Пришли, — сказал проводник. — Свинопес тебя подери, парень, на моей памяти ты первый легионер, рискнувший прийти в Хадес с миром. Я вашего брата презираю, но ты храбрый сукин сын.


Ид ничего не ответил. Проводник постучал в дверь и им отворили. Внутри помещение освещалось свечами. Просторный грот обшили неструганными досками, по углам стояла нехитрая мебель, под потолком, нанизанные на крючья, висели копченые тушки снегокрыс. Охрана — три человека и один нечистый-октарон — пристально рассматривали человека в черно-зеленой форме. Хозяин сидел за столом. Тело уродливого полудемона, огромного как скала, покрывали острые шипы. Он походил на антропоморфного дикобраза.


— Пришел, швахан! А я уж и не ждал. Что ты здесь забыл, мальчишка?


— Разговор есть. И нам бы без посторонних ушей обойтись.


— Нет, швахан, — полудемон сделал добрый глоток из большого костяного кубка. — Я не держу тайн от своих людей. Хочешь говорить — говори при них.


Голос полудемона звучал приглушенно, словно бы он говорил из-за стены.


Ид нервно оглядел комнату, поправил кушак и прочистил горло.


— Два месяца назад на сторожевую стену напали нечистые. Они светились в темноте, разбрызгивали какую-то светящуюся гадость. Нам удалось отбить атаку, но многие из солдат позже умерли от какой-то странной болезни. Они остались без волос… Харкали черной слюной и сколько их ни кормили — все худели. Наша разведка докладывает, что около месяца назад ты со своими людьми взял форт Гаргюр. Ты лично убил лорда Племени Лучей. Мое командование хочет знать, как тебе это удалось. Как твои люди избежали болезни?


— О, швахан! Ты предлагаешь мне сделку?


— Да, — опцион кивнул. — Ты получишь протекцию Клыка Анубиса. Приграничные патрули оставят вас в покое. Мы заплатим железом и порохом. Взамен ты научишь наших чародеев ставить защиту от светящейся болезни. Они уже работали с магией полудемонов.


— И ты проделал весь этот путь, чтобы попытаться меня купить, швахан? Как это глупо! Скоро моя армия станет настолько сильной, что ни один из кланов Тоттенланде не сможет воспрепятствовать моей власти! Мы станем хозяевами всей теневой стороны! А позже возьмемся и за вас, швахан. Сегодня ты станешь первой жертвой.


— Но… Гонцов не убивают, меня будут искать!


— Здесь я устанавливаю правила! — Полудемон встал из-за стола, из его раскрытых ладоней выросли острые шипы.


Опцион отскочил назад, ловким движением извлек малокалиберные револьверы из голенищ своих сапог. Четыре точных выстрела — и охранники упали замертво. В барабане оставалось еще два патрона, и он потратил их на полудемона. Две пули утонули в черепе жуткого человека-дикобраза, не причинив ему видимого вреда. Ид вскинул второй револьвер и выстрелил шесть раз. Снова ничего. Тело врага пожирало свинец.


Полудемон с иронической усмешкой разглядывал перепуганного легионера. Он набрал полную грудь воздуха и плюнул: на пол одна за другой посыпались пули. Полудемон щелкнул пальцами, и свинцовые цилиндры слились в серебристую лужицу. Затем хлопнул в ладоши — из лужицы вырос длинный острый шип. Он вошел в живот легионера быстро, бедолага даже не успел вскрикнуть.


Ид чувствовал, как свинец бежит по его кишкам, как пропарывает легкие, проходит сквозь трахею. Вот уже и острый кончик показался из его ноздри. Умирающий легионер хотел отойти в сторону, упасть, завалиться на бок — что угодно. Но не мог: свинцовый шип крепко держал его на месте.


Полудемон медленной степенной походкой подошел к истекающему кровью опциону. Он заглянул в испуганные глаза человека и с гордостью произнес:


— Мой отец — Плуофер, демон свинца. Свинец не боится лучей.


Полудемон сделал небрежный взмах рукой: шип надломился, тело опциона рухнуло на пол.


Сию же секунду в комнате появился проводник. Он упал на колени подле мертвого легионера и, словно голодный пес, стал слизывать теплую кровь с земляного пола.


— Я уже почти наружу поднялся, — говорил нечистый, прерывая трапезу. — А как выстрелы услышал — обратно побежал. А вы тут уже все…


Полудемон снисходительно потрепал проводника за серые косы.


— Отнеси тела к остальным. Их нужно держать в холоде.


* * *

Издалека их легко было принять за живых людей: отец и дочь, замотанные в шкуры, неспешно шли вдоль высоких сугробов. Черные птицы, потревоженные их неторопливой поступью, вспархивали с заиндевелых кустов и улетали высоко — к сумеречному полумесяцу леса наверху.


Они ненадолго останавливались возле черных деревьев, срывали ягоды и съедобные листья, срезали кору и рассовывали свои находки по торбам. Нарочито медленно, будто и не было мороза, они раскапывали снег, чтобы добыть грибы-льдянки.


От внезапного шума отец встрепенулся. Выпрямившись во весь рост, он глянул на заснеженную пустошь и охнул: возвышаясь над сугробами, сквозь белую пелену плыли сутулые абрисы всадников. Они шумно переругивались, а их ездовые свинопсы заливались прерывистым хрюкающим лаем. Одно из животных жадно нюхало воздух. Широким черным пятаком оно припало к земле, вспахивая снег. Взяло след.


Хуииииик! — яростно завизжал свинопес. Тени сорвались с места и понеслись галопом.


— Храни нас, Хозяин могил… — сказал мертвый мужчина.


Он схватил дочку за шиворот и силой потащил через снег, петляя вокруг теневых сосен, кустов зимней жимолости и ночной бузины. Хрюкающий лай свинопсов и яростное улюлюканье всадников становились все ближе. От страха девчонка разжала пальцы, и торба с едой, так старательно собранной, утонула в снегу.


— Уже не убежать, доченька. Они заберут нас обоих.


Он приказал девочке лежать без движения. Мертвец остервенело загребал руками, закапывая свою дочь в мох и колючий лапник теневой сосны.


— Когда меня поймают, я буду кричать «Шууууууу, шуууууууу» — поняла? Дождись, пока меня не будет слышно, поняла?


Девочка медленно кивнула.


— Хорошо. А теперь прощай, доченька.


Живой труп поцеловал дочь холодными, вымороженными губами. Спешно прикопал девочку снегом: остальные следы скроет метель.


Быстро — насколько мог — он побежал прочь.


— Эй, пидоры-живоебы! — кричал мертвец. — Мой мертвый член играл за щеками ваших мамаш! Вы же любите мороженое мясо, сучата? Эй! И для вас есть дюйм-другой!


Ноги медленно, но верно, несли его все дальше от временного убежища дочери. К счастью, трое всадников последовали за ним. «Хья-хья-хья» — они подгоняли свинопсов, и омерзительные уродливые звери все быстрее неслись сквозь редколесье, поднимая в воздух облака снега.


— Паскуды живоходящие! Ненавижу вас! Ненавижу! — Мертвец орал как можно громче; он скорее понял, чем почувствовал, как что-то пронзает его насквозь. Резкий рывок сзади, и он повалился в снег. Сработал гарпунный арбалет.


Свинопсы окружили шипящее умертвие очень-очень быстро. Будто сухое полено, своими широкими пятаками они катали жертву друг другу; если бы не крепкие кожаные намордники, то изогнутые клыки тварей давно бы распороли промороженную плоть, и мертвец, кусочек за кусочком, перекочевал бы в ненасытные желудки.


Древко копья перевернуло жертву на спину. Он увидел лица своих преследователей: три чернобородые, покрытые струпьями рожи.


— Ничего, сгодится, — прошамкал самый молодой. — Крепкий сукин сын. Его можно в яму: хозяин за него даст, пожалуй, пять унций пороха и по свинцовому ножу.


— Закатай губу, гнилая белка. Ножи бы дал за целого! А мы его продырявили. Я бы и на пять унций рассчитывать не стал. Умва, ну-ка. Вяжи его, и поехали назад.


Оживший мертвец поморщился, когда Умва широко улыбнулся, показав гнилой обрубок языка. Немой наездник громко зачмокал, достал из седельной сумы бечевку и спеленал свою добычу. Одной рукой, будто вязанку хвороста, невысокий широкоплечий мужчина закинул пленника на седло и уселся рядом. Он пришпорил своего свинопса, и огромная шестисотфунтовая тварь с воем понеслась сквозь сугробы.


— Шуууууууу! Шууууууууу! — кричал мертвец.


Во мхах, спрятавшись под снежной шубой, зашевелилась испуганная мертвая девочка. Она хотела плакать, но вороны давным-давно выклевали ей глаза.


Обдуваемая ледяными ветрами, девочка шла по скользкому склону глетчера. Резкие порывы то и дело отбрасывали ее назад, но она снова поднималась на ноги и терпеливо шагала домой.


Вот и заветная щель под камнем, а в ней узкий лаз. Мертвецкое незрение помогало девочке ориентироваться в темноте: она ловко огибала камни, проползала под толстыми корнями деревьев, словно крот расталкивала в стороны комья мерзлой земли.


Еще несколько футов, и она смогла сесть на корточки. Еще десяток — удалось выпрямиться в полный рост. Вдалеке плясали в пламени костров тени. Сородичи.


Это место было их домом: сотни лет назад пещеру с древним кладбищем завалило лавиной. Целую вечность мертвецы покоились в промерзлом камне, пока эти места не облюбовал Хозяин могил. Никто толком не помнил, как это произошло.


Его шепот разбудил их. Полуистлевшие, промерзшие насквозь, они испытывали чудовищный голод.


Их кладбищу повезло: сокрытое от чужих глаз, оно уберегло от раболовчих патрулей. Единственное по-настоящему безопасное место…


Сев полукругом чуть поодаль от костра, мертвецы разложили на большом плоском камне свою нехитрую снедь.


— Отойди! Ты ничего не принесла! — старуха ударила девочку по руке, жестом отгоняя ее в сторону.


Оставалось только сидеть в стороне и смотреть, как сородичи медленно и с удовольствием трапезничают. Ужасно захотелось есть.


— Эй, ну-ка, возьми! — к ней подсел старый мертвец, от времени и сырости его тело поросло мхом. Он отсыпал ей пригоршню сушеных корешков. — Здесь немного, но хватит, чтобы денек не слышать шепот могил. Пока рано! Пока не настало время!


— Благодетель хренов! — огрызнулась гнилая старуха в буром тряпье. — Она ничего не принесла! Лучше сам ешь. Если с голодухи начнет бредить, от нее будет легче избавиться, чем от тебя.


— Мы все едины во смерти, сестра! Гробовой колосс дал нам второй шанс, он велит нам держаться вместе. Живые и порождения бездны хотят всех нас изловить, превратить в рабов, лишить разума. Мы должны пойти за Гробовым колоссом! Мы все слышим его! Слышим!


Двое мужчин прервали эту проповедь. Они грубо спеленали замшелого пророка его собственными одеждами и оттащили подальше от общего очага, к надгробиям.


— Достал! — прошипел один из мужчин. — Мало этого шепота в башке, так еще и ты! Будешь надоедать — мы тебя свяжем и оставим на одной из дорог. А там уж живые подберут! Они сделают из тебя игрушку для свинопсов.


Замшелый мертвец заткнулся. В его пустых глазницах гуляло недоброе синее пламя.


— Вы еще сами ко мне придете, вы еще сами попросите… — шипел он.


* * *

Один долговязый, сухощавый и широкоплечий, другой — невысокий, крепко сбитый бородач: два человека в серебристых саванах шли по просторным подземным галереям. Бревенчатые своды над их головами покрывала копоть, кое-где дерево тронул флуоресцирующий грибок. Они говорили на одном языке, но каждый со своим акцентом. Египтянин и шумер, предатели своего отечества. Когда-то они оба служили своим легионам: один был геомантом Клыка Анубиса, второй гемомагом Воронов Энки. Один заклинал землю для посева рапса, второй латал раны штурмовикам, но объединяло их одно — тяга к экспериментам с живой плотью. В Истинном Медианне подобная магия была вне закона и оба знали, что вожделенные знания они смогут выудить лишь из похотливой тьмы Тоттенланде.


Спрятав ладони в рукавах, они шли мимо испытательных камер, где кузнецы и оружейники проверяли на умертвиях новое оружие. Шли мимо мастерских, где порабощенные мертвецы латали оружие и доспехи. Они ненадолго остановились у псарни, чтобы полюбоваться, как подрастающий помет свинопсов учится охоте на мертвецов. Омерзительные звери загоняли жертв в угол и набрасывались на них, сбивали с ног и наваливались сверху. Укротители едва успевали оттаскивать обезумевших тварей, чтобы те не сожрали несчастных.


Довольные работой укротителей, шумер и египтянин пошли дальше. В конце коридора находилась дверь, долговязый египтянин осторожно постучал и им открыли. В просторном каземате за одним столом с верными генералами сидел Сын Свинца. Уродливый человек-дикобраз тяжело дышал; в комнате пахло разогретым металлом.


— А! Вот и наши магиологи пожаловали. Заходите-заходите. Мы как раз говорили об укреплении армии. Какие новости?


— Хорошая и плохая, мой лорд, — сказал шумер.


Все генералы были сыновьями полудемона. Один из них, невероятно тощий, покрытый серебристыми шипами уродец, отодвинул стулья и учтивым жестом пригласил магиологов за стол.


— Хорошая и плохая, — повторил шумер присаживаясь. — Хорошая — мы научились управлять разумом мертвецов. Вдобавок теперь они не дохнут мгновенно, если выйдут за пределы анмортуального пятна. Я понял, как перепаивать им мозги, а мой коллега научился заговаривать оскверненную почву — теперь она какое-то время действует и за пределами пятна.


— Плохая новость, — продолжил египтянин. — За пределами пятна оскверненная почва действует от силы полчаса. Умертвия подыхают по-настоящему, и время все равно забирает их долг. Истлевают быстро! Даже костей не остается. Мы пробовали заталкивать грязь через задний проход, вспарывали и набивали животы, залепляли глазницы, рты и ноздри. Не помогает.


— Очевидно, полчаса — час нам ничего не дадут, мой лорд. Нам нужна магия высшего порядка, чтобы закрепить результат, — шумер шумно выдохнул и оттянул воротник савана, в комнате было очень жарко. — Но если мы сможем закрепить результат, вы получите свою бессмертную армию. Для этого нам нужен мощный источник живой энергии, а значит…


— Нужны жертвы. — пальцы полудемона слились в один длинный острый шип, он резким движением пронзил горло сидящему рядом генералу. Второй генерал тут же поставил ведро перед умирающим братом; струйки серебристо-розовой крови зажурчали по металлическим стенкам.


— Для вызова отца одного квартерона должно хватить, — полудемон приподнял голову мертвого сына за шип на лбу. — Он все равно был никудышный стратег... Так от него гораздо больше пользы. У вас будет достаточно материала, можете не сомневаться!


Магиологи довольно улыбались. Их ожидало много работы.


Ид очнулся и понял, что мертв. Это было весьма странное состояние: он все еще чувствовал боль, но не слышал, как шумит кровь в ушах, ему не хотелось сделать вдох. Какая-то странная легкость наполняла тело. Он приподнял голову и осмотрелся: деревянный стол, путы на руках и ногах. Жутко хотелось есть. Голод нарастал, а вместе с ним в голове все сильнее звучал голос. Он настойчиво требовал вернуться. Вот только куда?


В комнату вошел инок. В руках он держал миску с дымящимся варевом; от запаха пищи Ид почти потерял рассудок.


— Тише, тише, — инок почти шептал. — Не трясись, разбрызгаешь…


Мертвый опцион жадно прихлебывал деревянной ложкой. Он почти не чувствовал вкуса и запаха, но нарастающее ощущение сытости дарило покой.


Инок погладил Ида по голове.


— Набирайся сил. Они тебе понадобятся.


Процессия медленно двигалась под низкими сводами земляных туннелей. В окружении верных иноков полудемон неторопливо брел сквозь безмолвие подземелий. В рыжем свете чадящих факелов его серебристая накидка отливала багрянцем.


Они шли мимо могил, вырезанных в толще мерзлой земли, огибали мощные корни теневых сосен, аккуратно ступали по ковру хрустящих под ногами костей.


Преодолев очередной поворот, они вышли в просторную залу с круглым каменным алтарем посередине.


— Мой лорд! — воскликнул отец-осквернитель. — Ваш отец ждет! Я слышал, как поет свинец. Он хочет крови.


Полудемон кивнул. Иноки расступились, пропуская владыку к алтарю. Шипастый нечестивец сбросил с себя накидку и лег на холодный камень. Отец-осквернитель выкрикивал молитвы на древнем языке демонов, а иноки суетились вокруг своего лорда, каждый из них зачерпнул пиалой бурой жидкости из ведерка и принялся рисовать на алтаре.


Спирали, кресты, круги, линии и письмена: полудемон довольно зажмурился, зная: на алтаре сегодня останется кровь его собственного сына.


— Ведите! — приказал отец-осквернитель.


Раздались крики, замелькали туда-сюда серые рубища иноков: к алтарю, как скотину на убой, вели пленников. То была разношерстная толпа, состоящая из женщин, детей, стариков, пленных легионеров, были среди них и предатели Клана Свинца.


Иноки толкали людей вперед по одному, а жадный до крови отец-осквернитель вспарывал им глотки ловкими выверенными движениями. Вжик кривым ножом, и на шее у маленького чумазого мальчика раскрылся багровый рот. Вжик, и перерезанное горло крепкого римлянина ужасающе захрипело, — кровь лилась рекой, и ни одной капли не упало мимо алтаря.


Алые струйки, двигаясь в такт богомерзким камланиям, сами собой бежали к шипам девятифутового чудовища на алтаре. Полудемон впитывал кровь всем телом, он раздулся и покраснел словно клещ.


Живых пленников оставалось все меньше: кто-то безучастно, словно овца шел на убой, другие из последних сил пытались сопротивляться неминуемому. Кривой нож отца-осквернителя добрался до каждого.


Иноки пересчитали убитых. Убедившись, что жертв достаточно, привели пару десятков оживших мертвецов, вспороли им глотки и велели лежать рядом со свежими трупами. Позвали магиологов. Египтянин и шумер с довольным видом проследовали к алтарю и поклонились лорду.


Полудемон заклокотал и забулькал, его раздувшееся тело колыхалось как праздничный студень. Дальше произошло действо, от которого даже видавшие виды иноки предпочли отвернуться.


Геомант брал в ладонь пригоршню земли и заталкивал ее в борозду на шее мертвеца, в это время гемомаг засовывал жертве спицы в ноздри и шептал заклинания.


Полудемон вскрыл себе запястье: из рассеченных вен бежал расплавленный свинец.


— Твоя душа — моя душа. Твое тело — мое тело! — рычал лорд, держа запястье над раскрытым ртом мертвеца.


И они оживали. Просыпались с готовностью выполнить волю своего хозяина. Другие же, будучи ожившими мертвецами уже многие десятки лет, обретали странную покорность. Магиологи и лорд-полудемон поработали над каждой жертвой: теперь вокруг алтаря, мерно покачиваясь, стояли полсотни прирученных мертвецов. Их раны запломбировал свинец, свинец сверкал в их глазницах, покрыл тонким слоем десны и зубы. По их венам неторопливо бежала заговоренная грязь.


Полудемон опустел, его растянутая шкура висела бесформенными каскадами. Изможденный, он упал в руки иноков, поранив шипами некоторых из них.


Безумные монахи и отец-осквернитель покидали проклятое святилище. Нежно, будто гигантского младенца, они уносили своего владыку.


Следом за ними, неуверенно переставляя ноги, шли послушные мертвецы.


Читать продолжение

МОAR историй здесь

Показать полностью
44

Молот революции

Рассказ написан в соавторстве с Андреем Миллером


Белая пелена сковала лес. Небо опадает крупными хлопьями, приглушая звуки, делая полную луну рябой. Хрустит под ногами снег: хорошо! Сосны обступили узкую тропинку, нависли над нею безмолвными тенями. Воздух становится густым, словно остуженный на окне кисель. Тяжело дышать…

Лес потихонечку отступает, деревья редеют, и я выхожу на поляну. Насколько хватает взгляда – кругом свежевскопанная земля, чёрная, жирная. Катынь… снова!

Люди снуют туда-сюда, много людей в военной форме. В неторопливой сутолоке я замечаю отдельные фигуры с тяжёлыми каменными крестами наперевес. Они сбрасывают с плеч свою жуткую ношу, втыкают торчмя, а потом роют ямы, ложатся под кресты и закапывают сами себя.

Мертвецы выползают из-под-земли, уходят, возвращаются с крестами и надгробными плитами, чтобы опять зарыться в братскую могилу. Один из них замечает меня!

– Да это же пан офицер, – вымороженные, сухие губы шевелятся с трудом, – Какая встреча! Ты пришёл нас похоронить, пан офицер? Похорони нас по-человечески! Позови ксёндза, чтобы отпел! Похорони нас, пан офицер, похорони по-человечески…

Их десятки, нет, СОТНИ. Они лезут на поверхность, словно дождевые черви. Осклизлые, грязные, полуразложившиеся. Мёртвые поляки тянут ко мне руки, и словно молитву повторяют одну и ту же фразу. Они уводят меня за собой! Нет сил противостоять сотням обозлённых, неотпетых душ. Они тащат меня вниз, земля набивается в рот и ноздри, я хочу кричать! Я кричу!

– Товарищ майор! Вы в порядке?

Макаров, русоволосый веснушчатый ефрейтор, сидел за баранкой ЗИСа на полугусеничном ходу. Майор Гаврила Полещук не сразу понял, где находится: сон из довоенного прошлого не отпускал. Тьфу, морок… это было давно. Кажется, что и война была давно, а кто про ту Катынь вспоминает? Окромя самого Полещука…

– Вам, товарищ майор, будто сон какой дурной снился… про войну?

– Войну-херну… не твоего ума дело, Макаров! Приехали?!

– Так точно, приехали…

Вскоре майор курил папиросу (из второго десятка за день) и глядел на престранную картину: прямо сквозь сибирскую тайгу, почти что и без просеки, тянулась железнодорожная колея. Свеженькая, будто уложенная только что, обрывалась она резко, перед путями даже не расчистили лес. Что за чушь, кто эти пути построил – и зачем? Но ещё более странным показался сошедший с рельс поезд.

Искорёженные вагоны – старые, а завалившийся набок паровоз и вовсе уж древний. Прямо как в Гражданскую! Разве ж такие ещё в ходу? Удивительно, что этот раритет вообще мог ехать, да ещё везти секретный груз особой стратегической важности! По свежим путям посреди леса, невесть кем проложенными, ведущими в никуда…

– Солдаты охранения «Молота революции» погибли, – докладывал майору юнец в форме, командир поисковой группы, – найдено тело муллы Саида Сулеймана Оглы. Раввин Эстер тяжело ранен. А немец…

Да-да. Зигфрид Густав фон Ланге: он Полещука интересовал особенно. Майор имел скупые сведения о странном экипаже поезда. Мулла, раввин… хрен с ними, но вот пленный фашист из Аненербе – иное дело.

– …пропал без вести.

– Вот сука! Дай угадаю: и боеголовки пропали с ним? – Вопрос был риторическим. Конечно же, груз исчез.

Интуиция однозначно говорила майору: не под этими грудами металла надо искать нациста. Ох нет, не под ними. Где-то в другом месте, и совершенно неспроста…

Ничего внятного дальнейший осмотр места крушения не дал. Только добавил вопросов: причины аварии оставались неясны. Вагоны изнутри раскурочены, словно что-то вырвалось из-под обшивки наружу, а паровоз швырнуло в сторону – как взрывом. Только полотно-то целёхонькое…


* * *

– Я так понимаю, нам, если кто чего по делу и расскажет, то только раввин этот. Его увезли?

– Так точно, в больницу гарнизонную. Доктора говорят, плохи дела у него. Вам бы, товарищ майор, поторопиться, пока он… ну… это.

– Разберусь уж, что делать! Советов не спрашивал.

Полещук снова закурил. Ситуация вырисовывалась странная, запутанная, и даже пугающая. Материалы очень скудные, улик критически не хватало отчасти из-за секретности самого «Молота революции». Не имел майор таких доступов, был только приказ: разобраться. Груз ядерных боеголовок – не фунт изюму. Да ещё и в ситуации, когда речь идёт о пленных немецких специалистах.

В довершение, веяло от истории какой-то навязчивой мистикой. Раввин, мулла, оккультист немецкий, да и все эти странности с поездом… Гаврила Ильич был человеком до мозга костей советским, рациональным, несмотря на свои странные сны. А вот сейчас он имел дело с чем-то, за рамки нормального выходящим.

Нить предстоящего расследования тянулась куда-то во тьму, подобно тому, как рельсы сами собой тянулись в глубину девственной тайги.


* * *


Полещук не любил больницы. Они напоминали ему о слабых лёгких и неминуемой старости. Майор очень боялся стать беспомощным.

– Товарищ, добрый день! – Полещук обратился к помятого вида старику за стойкой регистратуры. – Мне нужен один человек, Аарон Цвиевич Эстер. Не подскажете, где его палата?

Тощий мужчина в белом халате смерил незнакомца укоризненным взглядом, но спустя мгновение узнал в нём того самого «человека из Москвы».

– В-второй этаж, двести че-четырнадцатая палата. – Старик трясущейся рукою поправил огромные очки на переносице.

– Спасибо!

Майор степенно зашагал вдоль жёлтых, покрытых трещинами стен. Поднялся на второй этаж, насвистывая под нос «Ах эти тучи в голубом». Добрёл до нужной палаты, переступил порог и среди больных попытался найти старого еврея: ага – вот он, голубчик!

– Товарищи, просьба покинуть палату, – сказал Полещук безапелляционным тоном. – Даю минуту.

– Но, товарищ майор, – с койки у дальней стены подал голос мужчина, с ног до головы замотанный в бинты, – не все здесь могут ходить.

– Я сказал: МИНУТА! Сестра, разберитесь… А этот пожилой мужчина останется здесь!

В палату вбежала девушка лет двадцати-двадцати пяти в накрахмаленном белом халате. Она лихо командовала пациентами. Ходячие больные вытолкали кровати с лежачими, и спустя минуту в палате остались только майор Полещук и старик Эстер.

– Оно ни к чему это представление, – проскрипел Эстер слабым голосом. – Вы уйдёте, а мине потом с ними в палате лежать, выслушивать жалобы. Не люблю, когда жалуются.

– У меня нет времени на церемонии. Я думаю, вы в курсе, о чём сейчас разговор пойдёт?

– За этот проклятый поезд, за шо ж ещё? Раз уж за контроль медперсонала не имеем беспокоиться, можно закурить?

Гаврила достал из внутреннего кармана портсигар и протянул старику, зажёг спичку и дал прикурить.

– Ну и шо вы хотите знать за «Молот революции»?

– Всё! Куда мог деться груз, куда пропала обслуживающая бригада, и прочее-прочее. От «а» до «я».

– А вы ведь ничегошеньки не знаете за поезд, так? Зато якой вид важный! Будто все тайны на свете уютно скукожились в вашей голове. Когда-то я вот на эту выдержку и повёлся, думал, шо вы избавление от белой сволочи, а вышло, шо мы таки выбрали меньшее из двух зол…

– Что ты себе позволяешь, старик? Да я…

– А шо ты сделаешь? Расстреляешь? Да мине тута жить осталось на две затяжки, – старик посмотрел на кончик тлеющей папиросы, – пришёл слушать – значит, слушай. Я, мулла и этот сумасшедший поц фон Ланге, мы и есть обслуживающая бригада. Машинисты, кочегары, грузчики – это всё за обычный паровоз история, не за «Молот революции»… Поезд сам прокладывает рельсы, сам едет и сам разгружает вагоны. Всё спасибо нашей «неразлучной троице».

– Бред какой-то. Такого не бывает.

– Ну ты же сам небось видел? Рельсы посреди тайги. Лучшее, шо имеет подтвердить мои слова.

– Не ходи вокруг да около, давай к сути ближе. У меня ещё дел невпроворот, а приходится тут с тобой беседы беседовать.

– Ну так ты и слушай, товарищ майор. Где я отказался говорить? Поезд этот, як бы тебе сказать, он на «духовной тяге». Вот как есть! Фон Ланге отвечал за то, шобы духи оставались внутри поезда, я отвечал за то, шобы духи и материя сплетались в одно целое, мулла убаюкивал их и очаровывал, заставлял делать шо надо. Так вот и катались несколько лет. – Старик громко закашлял, в его лёгких заклокотало. Майор подал платок и Эстер харкнул кровавой слюной. – Уж не знаю я, шо там везли. Но немец як пошёл мертвецов по вагонам разгонять, вернулся сам не свой. Шо-то он там увидел… Когда поезд развернулся в другую сторону, резко, шо я аж упал и ударился головой, понял – с нашим Саидом беда. Прибегаю в наш вагон, гляжу и ба: мёртвый лежит! Зарезали. Спиной чувствую, шо стоит кто-то. Поворачиваюсь – немец. Ну он мне напоследок что-то крикнул за то, шо хочет поглядеть, як я в крови захлебнусь, нож в груди моей оставил и начал тикать. Убёг, а следом и стены затряслись, поезд разваливаться стал, а потом я очнулся среди здесь. Больше нема шо сказать.

– Занятная история. Вот только верится в неё с трудом. Что значит, «чтобы материя и дух сплелись воедино»?

– Ох, это долго объяснять, да и не поймёшь. Шобы рассказать за каббалу, за то, як она работает, человек должен понимать Танах и Талмуд. А ты же ни в чого не веришь, ни в Бога, ни в чёрта. Но в двух словах так скажу: своё к своему должно тянуться. Элохейну не предусмотрел для неживой материи живой души. Связать душу и пассажирский вагон, шобы душа эта смогла вагоном управлять, это всё равно шо в грузовик пытаться пихать двигатель от танка. Оно можно так сделать, но из-за несоответствия одного другому, нужно всё время следить шоб работало и вовремя чинить, иначе далеко не уедет. Вот также и я: заклинания, ритуалы, молитвы. Всё это помогло духам пользовать поезд аки своё собственное, общее «тело». Понял? Кхе-кхе. – Старик сплюнул в платок чёрный сгусток и криво улыбнулся. – Да ни хрена ты не понял.

– Кого ни спроси, всё какое-то мракобесие. Я знаю, что поезд перевозил боеголовки для наших ракет… А теперь они пропали, конвой мёртв, а в живых остался один полоумный еврей, который рассказывает мне о какой-то волшебной хренотени. Отличный рассказ, Аарон Цвиевич. Вот только делу ты никак не помог…

– Ещё як помог! Дюже помог. На вот, – старик сунул руку за пазуху и достал глиняную хамсу, выкрашенную в голубой цвет. – Возьми. Однажды этот амулет уберёг меня от родного брата-диббука. Может, и тебя спасёт в этот раз. Если ты говоришь за ракеты, то тебе спешить надо. Не знаю як, но Фон-Ланге уговорил духов уйти… Без моих стараний мёртвые отчалят на тот свет так или иначе, но вопрос – як скоро? Каждый раз по-разному: сёгодни неделю ритуал работает, завтра два дня. Останови этого ублюдка, товарищ майор. Мы все ненавидели советскую власть, каждому было за шо. Но он ненавидит и самих советских людей, немец нет-нет, да говорил, шо советский человек хуже зверя. Так что слушай, майор, и торопись. Я не знаю, сколько у него времени в запасе!


Наверное, поезд вечен. Это единственное, что важно по-настоящему. Поезд! Так весело прокладывать рельсы сквозь негостеприимную тайгу, вдоль непроходимых болот, через горы, холмы и овраги.

Локомотив всегда принимает нас: окунулся в дерево, вынырнул деревянным, нырнул в сталь – оказался стальным. Мы это Молот революции, мы неразрывно связаны.

Такое счастье стальною пуповиной тянуть за собой состав, как здорово укладывать шпалы перед поездом, подбирая их позади последнего вагона. Дорога – это жизнь! Наша жизнь!

Добрый человек, рабби Аарон, дарит нам силы тянуть поезд. Как же хорошо после его молитв! Какой крепкой становится пуповина, как легко быть поездом, как радостно, как правильно! Нам жаль рабби: он всегда сделан из плоти, у него всегда одни и те же глаза – один голубой, другой карий. Мы можем быть деревом, мы можем быть сталью, мы можем быть эбонитом, мы можем быть порохом, мы можем быть грузом и составом одновременно. Наши глаза это воздух, вода и пар. Это великое счастье!

Добрый Зигфрид помогает нам оставаться в этой крепкой, сильной плоти, он молится за нас, и мы благодарны оставаться поездом.

Тянуть поезд! Прокладывать рельсы! Тянуть поезд, прокладывать…

«– Заходите товарищи, располагайтесь! Вам выпала честь искупить вину перед родиной. Теперь вы – экипаж локомотива!

– Но гражданин начальник, мы думали, что рельсы будем класть, вагоны грузить. Среди нас нет машинистов…

– А это и не нужно! Именем товарища Сталина, привожу приказ в исполнение!

(Звуки выстрелов, запах пороха, истошные крики).

– Быстрее, ведите сюда раввина и немца. Работайте, работайте…»

Это гадкие, злые воспоминания. Саид, добрый толстяк в зелёном халате, говорит, что они не настоящие, говорит, что мы рождены поездом и нам не о чем беспокоиться. Саид всегда находит нужные слова, они трогают самую нашу суть, и мы обретаем покой.

Но однажды Саид не приходит.

«Молот революции» охраняло отделение солдат под командованием старшины, и об этих людях никто ничего особенного не сказал бы. Обычные советские солдаты. Кроме них (если считать людей из плоти и крови) было тут ещё трое гражданских из числа «политических», даже машинист составу не требовался. В троице этой мужчины, конечно же, друг друга стоили.

Саид Сулейман Оглы, толстый человек помладше одного своего «коллеги» и постарше другого, на первый взгляд казался добрячком. Вот и духи на него так смотрели: куда теплее, чем на еврея и немца, если уж по-честному. Само собой, впечатление было обманчивым.

Это на первый взгляд казалось, что мрачная история стоит за плечами одного только Зигфрида. Да бывший оккультист Аненербе и внешне-то был суровее прочих: высокий, худой как жердь, с ледяными голубыми глазами и седеющей светлой шевелюрой. Нацист есть нацист, тут всё понятно – пусть он и давно уже работает на Советы, будучи пленным. Тут что герр Шмайссер, что специалисты иного профиля…

С раввином они не ладили, это уж дело понятное. Эстер был совсем уж стариком, тщедушным и низкорослым, и кроме разноцветных глаз ничем бы не сошёл за человека незаурядного. Советская власть думала иначе, и не зря: редко раввин говорил о былых своих делах с бандой Мишки Япончика.

А вот Саид своей биографии не стеснялся.

– Нормалный у меня биография, – так он за ужином коллегам поневоле и говорил, даже и с улыбочкой, – какой совесть, дорогой? Армяне нытик одни: то их турки обидел, то наши… а сами-то! Резать азербайджанский мусульмане им не стыдно, это я вам клянусь! И что мы им той же монета платили, это, я считаю, правильно! За ваш дела, немцы с евреи, судить не стану, а за мой прошлое Аллах разберётся.

– Вы бы, Саид, и сейчас людей убивали? – ровным тоном поинтересовался Зигфрид. – Рука не дрогнет?

Фон Ланге попивал чай из стальной армейской кружки, аристократично отставив мизинец, словно до сих пор держал в руке мейсенский фарфор.

– Людьми ты армяне называешь? Нет, дорогой: не дрогнет даже палец! Как и у тебя с родственники наш рабби Аарон.

Эстер скривился. Мулла не стремился разжечь какой-то конфликт, ведь все трое были людьми подневольными, и прекрасно понимали своё положение: советская власть не давала выбора, оставалось лишь сотрудничать. Но слегка подначить нациста с евреем он любил. Евреи, как ни крути, ему самому не очень-то нравились. Саид знал о том, что творилось нынче в Палестине: наплачутся ещё мусульмане с иудеями, ох как наплачутся…

– Мне всегда был безразличен еврейский вопрос. В Аненербе я попал совсем не за ненависть к евреям, а за иные свои качества. Вам обоим, господа, прекрасно известные. Да и потом, наш добрый друг Аарон тоже не из слабых. Раз уж пережил двух братьев, выжил в девятьсот пятом году… Вы, рабби Эстер, так и не рассказали нам историю о том, как сбежали от Котовского. Вы ведь сбежали, в отличие от другого своего брата?

– Сбежал, герр фон Ланге, – процедил сквозь зубы раввин. – И поверьте: я даже не оглядывался назад. Як и вы, когда имели спешить в советский плен!

– У раввина много острых слов! – тонкие губы нациста тронула слабая улыбка. – Друзья, давайте не будем ссориться попусту. Горячий нрав муллы вечно толкает нас на эти разговоры о политике и старых счетах. Но зачем? Тем более, те вооружённые господа в соседнем вагоне на всех нас смотрят совершенно одинаково.

– Это верно, – вздохнул еврей, – як говорится: «Последний шанс искупить…» и всё прочее.

– Вот не надо про нрав Саид, – возразил мулла. – Нормалный у меня нрав. Я ведь не просто шиит, а из низариты! Как мудро сказал сам велыкий Хасан ибн-Саббах: «Рай покоится в тэни сабел». И это правилно. Сейчас даже о хашишин забыли, и нет что сказать про мой работе здэсь… Но ещё вспомнят, я уверен! Может, к конец века, может позже. Но вспомнят! Или мы сами напомним…

– Очень жаль, что нам тут не полагается добрый шнапс: я бы предложил тост. За моих старых kameraden пить уже без толку, если только не верить тем слухам о Латинской Америке. И не полагаться на старого пройдоху Франко. А иудеи, похоже, решат свои дела в Палестине без всякой помощи. Так что по всему выходит, уважаемый мулла, за ваших пить вернее всего.

Осталось только чокнуться кружками с чаем; паршивеньким на вкус, зато горячим и сладким. А между тем, мулле явно было, куда перевести тему разговора.

– Ви тут не повэрите Саид, но я, кажется, узнал, что за груз вэзёт наш «Молот».

– Не может быть! – наигранно удивился раввин. Быть может, он и сам давно догадывался.

А вот Зигфрид не выказал никакого удивления, выслушав слова муллы о боеголовках. Однако в его холодных глазах что-то промелькнуло, что-то диссонирующее со спокойным и благожелательным настроем. Эстер уже не впервые замечал подобное: мягко стелил оккультист из Аненербе, да вот только чувствовалось в нём нехорошее. Даже если отбросить всю память о случившемся с еврейским народом.

Мулла, кажется, ничего подобного не замечал. Аарон Цвиевич не спешил с ним делиться догадками. Как знать, не напрасно ли?.. События того же вечера показали, что очень и очень напрасно. Повезло старому раввину в жизни дважды, но тут…

– Такие дела, майор, – раввин густо закашлял, – уверен я, это шлимазл фон Ланге, его почерк! Як крыса, втихую, он ведь так и выжил в своё время. Когда надо – спрятался, кого надо – подставил. Иначе бы духи до сих пор торчали в поезде, а без песенок Саида озверели бы через пару суток, порешили бы всё живое – до чего дотянуться смогли, а потом ПУХ – и прямой наводкой в царствие теней... Груз же был частью поезда, вот они в него и влезли, примерили на себя як новый лапсердак.

– Бредишь, старик? Ох, и на что, мать твою, я здесь время трачу, а? У меня целый вагон секретного груза пропал, а ты мне чушь мелешь про каких-то духов, про какую-то связь с материей. Если бы не был ты при смерти, так за шкирку и к стенке на раз-два! Жаль на тебя пули тратить...

Раввин в ответ лишь улыбнулся лукаво.

– Смотри! – сказал старик и перевернул стакан воды на тумбочку. Он что-то зашептал, должно быть, на иврите. Затем как опытный скульптор стал лепить из воды фигурку. – Эмет! – крикнул Эстер, и прозрачный человечек неуверенно пошёл по столешнице, сделал шаг, два и рассыпался множеством маленьких капелек.

Майор чувствовал, как по спине разбегаются мурашки.

– Но… Как?

– Каббала, – усмехнулся старик, и снова закашлял. – Присваивать имя лучше письмом, а не словом. Была бы глина, я б фокус поинтереснее показал. Но это так, баловство. Дай-ка мне ещё папироску, сынок.

Полещук протянул портсигар, помог прикурить.

– Не пытайся это понять, мальчик. С ума сойдёшь, просто знай, шо помимо привычного тебе мира есть другой, полный чудес и Божественной силы.

Полещук подошёл к окну и глянул на больничный двор: пара дворников бодро расшвыривала снег широкими лопатами.

– Я и вашего брата не жалую, но эту сволочь просто ненавижу! Сколько людей этот кровожадный поц отправил на тот свет! Собственноручно… – голос раввина ослаб. – Найди его майор, убей его…

– Знать бы ещё, куда он напра… – Майор глянул на раввина и осёкся. Умер… Один голубой, другой карий: его глаза остекленели, он неподвижно смотрел в потолок. В уголке улыбающегося рта всё ещё тлела папироса.

Полещук забрал у мертвеца окурок, сунул себе в зубы, и закрыл старику глаза.

– Найду, Аарон Цвиевич. Не найду – падлой буду!


* * *


– Макаров, трогай! Нам нужно обратно к «Молоту» ехать.

– Так точно, товарищ майор! Сейчас я двигателю оборотов дам, чтобы прогрелся лучше, и поедем! С ветерком домчим!

Полещук злобно посмотрел на ефрейтора так, что тот сглотнул и заткнулся. У Макарова был, что называется, язык без костей, но это не мешало ему быть хорошим водителем. Домчали действительно с ветерком; будучи солдатом второго года службы, ефрейтор успел хорошенечко изучить местную тайгу и изведать кратчайшие пути от части, до посёлка и в город.

«Молот революции», могучий локомотив с красной звездой на дымовой дверце, лежал на боку посреди вековых сосен. Полещук глянул на огрызок железнодорожных путей: колея метров восемьдесят длиной; начинается нигде и уходит в никуда. Теперь, после рассказов раввина, этот сюрреалистический пейзаж казался зловещим.

– Ничего, блядь. Совсем. Не по воздуху же они уплыли? – Полещук сплюнул в снег жёлтой густотой и тут же закурил. – Вот вам, мать вашу, «научный атеизм» и «чудес не бывает».

Майор прокручивал в голове слова раввина, и на душе становилось всё горше и горше. А может и поляки те, из снов, на самом деле не разгулявшаяся совесть – а настоящие, всамделишные призраки?

– Куда же мог сраный немец направиться? Этим призракам отдых не нужен, а фашисту? Ему-то жрать-спать надо! – Майор дожёг папиросу, достал новую и подпалил от тлеющего окурка. – Макаров! Слышь? Сюда поди.

– Да, товарищ майор, так точно!

– Слышь, тут ведь места дикие, говорят? А кроме гарнизона где ещё цивилизация поблизости?

– Село есть, Красные поляны, двести пятьдесят километров к северу отсюда. Но зачем оно вам? Если кого живого ищете – это зря. В такой мороз и по пересечённой местности и десяток километров не проползёшь, околеешь!

– Макаров! Отставить словесный понос! Сколько горючего в баке? Хватит доехать до этих Полян?

– Никак нет, товарищ майор! Километров на пятьдесят ходу, заправляться нужно.

– Тогда поехали на склад ГСМ. Дорога дальняя нас ждёт…


* * *


Двести пятьдесят километров показались вечностью. Прямого дорожного сообщения с Красными полянами не было, лишь хитросплетение просёлочных трасс окольными крюками привело к заветной деревеньке. Добрались чуть ли не к самым сумеркам.

Сквозь тайгу робко показался край деревни, открывающийся пейзаж заставил почувствовать дурноту.

– Что тут за хрень произошла, твою мать? – папироса выпала из уголка губ майора. – Макаров, слышь, ты тоже это видишь?

– Так точно, товарищ майор…

Деревня буквально плясала навстречу гостям: избы перекрутило, фронтоны крыш смотрят в разные стороны, будто бы каждый дом что-то озабоченно ищет. Снег алеет свежей кровью, повсюду разбросаны фрагменты человеческих тел, выпотрошенную скотину сволокли в кучу, будто сломанные игрушки.

Майор и ефрейтор выскочили из кабины ЗИСа со стволами наизготовку. Оба понимали, что вряд ли пули уберегут от той силы, что учинила здесь бойню, но с оружием всё равно спокойнее.

В небо вспорхнуло потревоженное вороньё, Макаров с перепугу нажал на спуск, и его автомат каркнул вслед грающей стае.

– Ты что делаешь, мудак? – Полещук залепил ефрейтору звонкую затрещину. – Успокойся и гляди в оба. Нам патроны ещё могут понадобиться…

Они шли вдоль покосившихся домов, вслушиваясь в тишину мёртвой деревни. Остановились возле ссутулившейся избы, зашли во двор. В хлеву от вида вывернутой наизнанку коровы Макарова вырвало.

Майор закурил и протянул папиросу ефрейтору. Под дымок пришли в себя.

– Что могло вот так… Всю деревню, товарищ майор?

– Не знаю, Серёжа, не знаю. Одно могу сказать: нам повезло его не встретить.

Доски под ногами громко зашевелились, Полещук крепче сжал табельный ТТ и медленно пошёл на звук. Мыском сапога аккуратно приоткрыл дверь в пристройку и увидел два морщинистых лица: из погреба на майора глядели бледные дед и бабка.

– Ой, милок! Ой, человек! Живой! – причитала бабка.

– Живой, живой, – подтвердил Полещук. – И вам, я гляжу, повезло. Вылезайте, кончилось всё.

Бабка крякнула и неуклюжими рывками поползла из лючка, затем помогла выбраться деду. Старики вышли во двор, охнули и перекрестились.

– Ой, Сатана, ирод! Учинил преисподнюю, проклятый! – бабка разревелась. – И куда ж мы теперь? Без коровы, без дома, без деревни…

– Угомонись, старая! – прикрикнул Полещук. – Советская власть поможет! Своих в беде не бросаем. Ты лучше расскажи, что тут произошло. Деревню словно через мясорубку пропустили…

Бабка пыхтела, раздувая щёки; видно пыталась подобрать нужные слова и успокоиться. Не выходило.

– Немец здесь был, – сказал вдруг дед. – Дли-и-и-нный, худой как жердь. День у нас точно пробыл, окаянный. Покойницы Прасковьи избу занял. Потом ходил по дворам, поесть выпрашивал. Ну, у нас народ-то добрый, путнику завсегда помогут. К нам с бабкой заходил, про аэропорт спрашивал. А что про него говорить-то? Там он – за лесом. Вёрст полста до него… Уж что потом стряслось, слов нет объяснить. Немец этот словно дьявола с цепи спустил, хана деревне…

– Твою мать, – сказал Полещук; в этот самый миг в вечернее небо поднялся Ще-2. – Аэродром…

Он пулей бросился через деревню, позабыв про слабые лёгкие. Поднимая в воздух прозрачную снежную пыль, он добежал до кузова ЗИСа, взобрался внутрь и включил мобильную радиостанцию.

Макаров не отставал: запрыгнул в кабину, завёл мотор и без единого слова тронулся в сторону аэропорта. Несколько минут ушло на поиск сигнала.

– Как слышно? – статический треск помех. – Говорит майор МГБ Гаврила Ильич Полещук. Ответьте!

– Слышим, товарищ майор. Говорит старший диспетчер лейтенант Свиридов, аэропорт «Красная заря». Что у вас случилось?

– Доложите обстановку, лейтенант!

– Работаем в штатном режиме, товарищ майор. Всё согласно графику, никаких форс-мажоров. Что происходит?

– Слушай внимательно, лейтенант, в сторону аэропорта сейчас двигается опасный преступник. Беглый фашист. Он… Можно подумать, что он один, но на самом деле это не так. Поднимайте охрану! Его нужно остановить!

– Товарищ майор, виноват, разрешите уточнить: один или несколько человек, этот нацист на транспорте или своим ходом…сквозь тайгу?

– Если сейчас вся охрана аэродрома не встанет в ружьё, вам пиздец. Я очень надеюсь, что вы поймёте меня правильно.

– Разберёмся…

Макаров проявлял удивительное мастерство: на полной скорости ЗИС ловко вилял меж сосен и сугробов, на лихих виражах ефрейтор выруливал плавно, но машину всё равно зверски трясло.

– Приём-приём, аэропорт, как меня слышно?

Никто не отвечал. Сквозь статический треск помех слышались крики и звуки выстрелов.

– Он пришёл, товарищ майор. Он здесь… – голос лейтенанта дрожал, из динамика что-то надсадно завыло. Раздался щелчок и с той стороны замолчали.

Сосновый бор расступился, открылась ровное, плоское пространство аэродрома. Здесь творился настоящий ад…

– Гони, Макаров, гони!


Продолжение в комментах

Показать полностью
30

О мгновенной карме

Жил я одно время рядом с метро «Рязанский проспект» в Москве. О перегруженности фиолетовой ветки ходят легенды! Жители ЮВАО прекрасно поймут, о чём я.

Так вот, случилось следующее: я проспал будильник, а шеф на старой работе крайне не любил опоздания даже на две – три минуты. Бегу к метро, проношусь сквозь турникет, сбегаю вниз по лестнице.

Передо мной картина: истеричного вида толстая бабища ругается со всеми, не даёт подойти другим людям ближе, потому что ей будет тесно, видите ли! Королева метро; челядь прёт в её личный вагон. Гвалт стоит — аж поездов на соседних рельсах не слышно.

Подъезжает переполненный поезд, выходит всего пара человек, мне везёт пулей влететь в раскрытые двери, минуя злую тётю. Не успеваю снять рюкзак, хотя обычно я всегда его снимаю, чтобы не мешать.

Двери всё ещё раскрыты, чувствую, как грузное тело наваливается на меня сзади. Так – сяк: ничего не выходит.

— Да будь ты проклят! — кричит тётка и бьёт меня кулаком по рюкзаку. Но она, бедная, не знала, что внутри лежала толстенная книжища — сборник повестей Кинга. Двери за моей спиной закрываются, а я не сразу понимаю, что произошло. Кое-как поворачиваюсь, чтобы посмотреть: поезд отъезжает, тётя баюкает ушибленную кисть и сверлит меня взглядом, выпучив глаза. Люди, окружающие «жертву», орут, что называется «в голосину».

Книжка не пострадала, кстати.

19

Парк Кро-Маньон

Примечание от автора: немного доброго чтива на сон грядущий. Старый рассказец! Моя первая и последняя попытка писать "детскую" фантастику. Как мне потом говорили: слишком мрачно для детлита, слишком ненаучно для "твёрдой" нф.

Для меня это был эксперимент. А вот насколько удачный — судить вам, друзья.

Грандиозное открытие парка «Кро-Маньон» в вечно задымлённом Нуэво-Русте вызывало настоящий переполох. Учёные решились на дерзкий эксперимент: клонировали целое племя первобытных людей! Пятьдесят шесть мумий нашли в норвежских ледниках во время геологической экспедиции. Полсотни замороженных трупов вызвали живой интерес иберо-романского сообщества генной инженерии.

Филипп Паэло мало что понимал в тонкостях генетики; будучи студентом четвёртого курса иберо-романского университета антропологии, он болел лишь темой генезиса человечества. Работа в парке дарила возможность прикоснуться к собственным корням, воочию увидеть предков. Чтобы устроиться в «Кро-Маньон», Филипп перевёлся на заочно-дистанционное обучение.

Молодого человека наскоро обучили управлять грузовым варп-шаттлом. Всего три месяца тренировок в симуляторе и вперёд — собирать товары по всей галактике. Новые корабли автоматизировали, от пилота требовалось следить за многочисленными датчиками, но всё больше — крепко спать. Шаттл преодолевал шестьдесят световых лет за двести земных часов, но разорви чёрная дыра, это было ужасно скучно!

Межзвёздные перелёты Филипп коротал за беседами с суперкарго, толстеющим ворчливым мужчиной средних лет. Суперкарго звали Томаш, его родители переехали из федерации Славендойч в Иберо-Романию ещё до рождения сына. Обладая суровой славянской внешностью, Томаш добавлял в эмоциональный иберо-романский язык диковинную флегматичную харизму; прожив всю жизнь в Нуэво-Русте, он всё равно разговаривал с заметным акцентом.

— Я ненавижу эту проклятую планету, — говорил Томаш о суперземле «Эверверде-14», Огромный огород под двумя солнцами…

— Странный ты человек, Томаш. Что же такого плохого в Эверверде? Она кормит четыре триллиона человек!

— Глупый Каштанчик, — Томаш улыбнулся (что делал очень редко) и потрепал густые каштановые волосы Филиппа, — Молодой ты ещё… Сам подумай! Мы ведь на саранчу похожи. Прилетаем на новую планету, переиначиваем природу на свой лад и на тебе — новая Земля! А свою родную планету мы загадили, будто это общественный туалет, сечёшь? Только в последние годы начали что-то предпринимать, а до этого? Мой отец помнит времена, когда по улицам ходили в кислородных масках.

— Интересное дело. Почему люди только сейчас начали понимать, что Земля это дом и его нужно беречь? Неужели никто не осознавал, до чего доведёт равнодушие к природе?

— Все всё прекрасно понимали, Каштанчик. Пока богатство старых толстосумов держалось на нефти, газе и угле, планета жила их интересами, а стоило «какашкам Земли» иссякнуть, эти ублюдки, словно глисты в дерьме, сгинули со свету. И что теперь? Нет бы сделать выводы и поменять свои взгляды на жизнь, хрен там! Мы скачем с планеты на планету, высасываем из новых миров все соки, и летим к новым горизонтам… Тьфу!

— Ну, ты и зануда, Томаш! Интересно, все славяне такие буки? Я думал следующим летом посетить несколько городов в Славендойче, хочу посмотреть на Варшаву, Москву, Берлин и Минск, да боюсь, что с местными придётся разговаривать только о политике, да о всяких неприятностях. Скукотища!

Томаш повеселел. Огромными ладонями он ухватился за круглый живот и залился басовитым хохотом.

— Ха-ха-ха, истинно так, Каштанчик! Скукотища! Ты, как человек образованный, должен знать о всякой дряни, что выпала на долю наших народов. Поэтому мы и буки! Знаешь, есть у меня одна мечта. В десяти парсеках от Земли есть каменистая планета возле безымянного красного карлика спектра M0. Великолепное место! Там всегда утро, ясное солнечное утро с багрово-жёлтым небом и розовыми облаками. Тёплое море, чистый воздух и вкусные фрукты на диковинных чёрных растениях. И ни одного человека! Вот бы там поселиться…

— И как же ты туда попал, старый ворчун? Угнал шаттл?

— Нет, — ответил Томаш, лицо его приобрело привычную угрюмость. — Я работал в продуктовой разведке, лет было столько же, сколько и тебе сейчас. Наш исследовательский центр нашёл новую планету, кучу всяких анализов провели, выяснилось, что там и воздух для дыхания подходит, и возможно наличие потенциальной гастрономии. Так оно и вышло. Мясо трёхногих раков, мы их шароножками называли, просто ум отъешь! Начальство позже решило, что мощная экосистема не дала бы просто так переиначить местную природу; нерентабельно, понимаешь! Оно и к лучшему…

— Интересно описал, я бы посмотрел на эту планету.

— На датчики смотри, оболтус! Десять астрономических единиц до Эверверде, включай посадочную программу.

***

Эверверде-14 представляла собой огромную терраформированную каменную глыбу. Изначально планета имела собственную кислородную атмосферу, но воды не имелось ни капли. Терраформирование подобной громадины отняло у мирового правительства Земли уйму денег, но оно того стоило! За восемьдесят лет Эверверде-14 покрылась сетью глубоких пресных озёр.

Суперземля вращалась вокруг двойной звёзды: ближайшим светилом был коричневый карлик «Мара» спектрального класса L-0; главная звезда, оранжевый карлик «Чернобог» спектрального класса К1, находился от Эверверде примерно на том же расстоянии, что и Солнце от Земли.

Планету захватили приливные силы Мары, Эверверде всегда была повёрнута одной стороной к тусклой красной недозвезде. Утренней зарей на небе загорался яркий Чернобог, и у всего вокруг появлялась вторая тень. На «красной стороне» никогда не наступала ночь, багряно-оранжевые сумерки сменялись светлыми днями. Здесь стояла влажная тропическая погода, почти каждый день шёл мелкий тёплый дождик. «Красную сторону» целиком отвели под огороды и сады, растения получали много света разных спектров, что позволяло выращивать даже самые диковинные виды съедобной флоры.

Более прохладное западное полушарие встречало рассветы и закаты. Пейзаж здесь разнообразностью не отличался: огромное пастбище с миллиардами коров и овец уходило к бирюзовому горизонту. Травянистый ландшафт мог быть и вовсе унылым, если не множество озёр со скалистыми берегами.

Шаттл совершал посадку на бетонированную площадь. Испуганные животные бросались в стороны, отовсюду доносилось истеричное мычание и блеяние.

— Добро пожаловать на огромную, мать её растак, ферму, Каштанчик!

Томаш ненавидел продуктовые колонии. Каких-то сто лет назад на Эверверде-14 обитала экзотическая жизнь, но земляне уничтожили её в угоду собственным животам! Суперкарго испытывал стыд за то, что преодолел двадцать парсеков ради свежей говядины.

***

Полным ходом шла подготовка парка к открытию. На шести гектарах земли насыпали множество холмов, доставили настоящие камни, из закрытых оранжерей привезли деревья, цветы и траву. Ландшафту постарались придать максимально естественный вид.

Полёты за пределы Солнечной системы становились всё реже, рейсы чаще случались на Венеру, Марс и транснептунианскую жилую станцию «Сион». Наискучнейшие товарные рейсы!

Открытие близилось. За неделю до завершения инкубации клонов под потолком купола на разной высоте установили смотровые мостики. Нижняя точка этой конструкции находилась на уровне двадцати пяти метров, верхняя – на уровне ста.

За день до открытия кроманьонцев выпустили. Пятьдесят шесть растерянных человек, замотанные в шкуры марсианских мамонтов, испуганно озирались по сторонам.

Руководство парка заставило всех подчинённых допоздна задержаться на работе и провести «тестовую экскурсию». Зрелище не вызвало у персонала особого восторга. Филипп же безотрывно глядел в линзы цифрового бинокля, жадно наблюдая за каждым шагом первобытных людей. Высокие, смуглые, русоволосые и голубоглазые кроманьонцы оказались значительно симпатичнее своих скульптурных реконструкций.

— Чего они такие шуганные? — раздражённо бубнил Томаш.

— Много ты понимаешь! Если верить профессору Кану, они помнят всё, вплоть до своей гибели. Да и нашли их где? Люди палеолита привыкли к условиям Арктики и субарктики, а здесь растения и ландшафт среднеевропейской полосы. Они жутко растеряны…

— Всё равно неинтересно. Подумаешь! Люди и люди…

— Томаш, ну почему ты такой сноб!? У современных людей не встречается архаических черт лица при долихокранной форме черепа. И жило это племя двадцать восемь тысяч лет назад, они даже колеса не знают. Боже, как же это всё интересно!

Суперкарго растеряно пожал плечами и принялся дальше бессмысленно пялиться куда-то в пустоту. «Подумаешь, черепа докилох, доколих, доколихраные? Тьфу!»

***

Первые несколько месяцев кроманьонцы вели себя скованно. Их пугали посетители и небо в редкую клеточку. Они приходили в ужас и от бессменного тёплого лета. По всей видимости, в племени считали дни и ждали, когда наступит осень, а следом зима.

Через полгода они обвыклись и перестали обращать внимание на посетителей. Теперь желающих увидеть доисторических людей становилось всё меньше. Первобытные люди перестали бояться, современные люди потеряли к ним интерес. Парк нёс убытки.

Чтобы сохранить клиентопоток, руководство решило добавить «остренького»: раз в несколько недель в долину выпускали живую корову или овцу; директор жадно потирал ручонки, глядя на охающих и ахающих посетителей. Но вскоре даже эти шокирующие картины перестали брать людей за живое. Было решено привезти с Марса несколько саблезубых тигров и устроить для кроманьонцев настоящее сафари.

Филипп очень переживал за племя: к тому времени две из двадцати девушек были на сносях, одна из них со дня на день должна родить.

Надо сказать, что сафари получилось очень быстрым и жестоким зрелищем, а для саблезубой кошки закончилось и вовсе печально. Злобную зверюгу раздразнили электрическим током прежде, чем выпустить в искусственную долину. Кошка выскочила из ворот и стремглав понеслась по холмам вдаль — на запах добычи.

Люди заметили взбесившегося тигра издалека и Филипп, ждущий суперкарго на площадке, успел заметить ключевой момент схватки. Мужчины пристрелили зверюгу из диковинных «гарпунных ружей», сделанных из дерева и коровьих жил. Несчастный саблезуб умер прямо в прыжке.

— Феноменально! — воскликнул Филипп. Ни в одном из учебников по палеоантропологии не упоминалось столь диковинное метательное оружие. Предполагалось, что кроманьонцы использовали только копья и луки со стрелами; никто не мог и представить, что человек способен создать столь эффективное оружие в условиях раннего неолита.

Несколько таких охот на доисторических хищников произвели настоящий фурор! На тех представлениях, что Филипп успевал застать, он видел в деле всё новые и новые виды первобытного оружия: острый топор-бумеранг из коровьей лопатки, «меч» из плоской палки и острых костяных пластин, из обломков костей и острых деревянных кольев делались хитроумные ловушки.

Филиппу хотелось спуститься к племени, ближе изучить их быт, выучить их язык, поведать им о будущем и выслушать истории о суровом мире раннего неолита. Но увы… Доступ к долине имели только сотрудники внутренних служб и «хозяйственники». Филипп принадлежал к службе транспортной и не имел специального электронного ключа. Он даже раздобыл лингвистические машины-переводчики из института, хотел развесить приборы в неприметных местах и записать речь кроманьонцев, а после загрузить себе расшифрованные данные прямо в мозг через мультикомпьютер. Нужно было раздобыть ключ…

***

— Извините, молодой человек, у вас слишком мало опыта и нет соответствующей подготовки, чтобы стать суперкарго. Если бы вы и по всем критериям подходили, я бы вряд ли могла вас перевести, сейчас каждый пилот на счету! Имейте терпение, всему своё время, — Старший инспектор кадровой службы, стареющая, но всё ещё красивая азиатка, разбила все надежды Филиппа на доступ к долине. Студент пребывал в состоянии смятения и раздражительности: спрашивается, зачем было переводиться на дистанционное обучение, если объект антропологических исследований всё равно недосягаем?

— Чего такой хмурый, Каштанчик? Раньше тебя хрен заткнёшь, а теперь молчишь сутки напролёт. Давай, включай радио «Паэло», повесели старого поляка, — сказал суперкарго в один из рейсов к станции «Сион».

— Извини, Томаш, совсем настроения нет…

— Чего так? Неужто моя славянская мрачность испортила яркого иберийского юношу? — В тоне суперкарго читался сарказм.

— Очень смешно, толстяк! Давай, издевайся, что ты ещё можешь? У вас славян поговорка такая есть «Сапожник без сапог», вот и я антрополог без антропологии… Грёбаный парк Кро-Маньон!

— А, всё этими древними людьми болеешь… Никак в толк взять не могу, что ты в них нашёл? Ну, обычные же! Белые и белые. Что, на Земле белых людей мало? Вот на Проксиме b, там да! Потомки первых колонистов уже в новую расу переродились. Бежевые люди, понимаешь! Как есть, все бежевые, здоровые — под два метра! Кожа грубая как камень. А эти что? Белые, в шкуры замотались, и знай себе – бегают!

— Проксима — это другое, меня прошлое интересует, понимаешь, толстяк? Про проксимиан ты можешь спросить у них самих, хоть завтра к ним лети! А тут кроманьонцы… Они хранят память такой древности, что даже твоя прапрапрабабка не видела! Мы столько можем узнать об истории собственного вида, и, кажется, кроме меня это никому не интересно.

— Эх, завидую я тебе, Каштанчик! Такой увлечённый парень, мне бы хоть какое хобби заиметь… Жалко мне тебя! Ладно, возьми мой ключ на выходные. Но учти, поймают тебя охранники или убьют эти кроманьонцы — я скажу начальству, что сумасшедший антрополог меня обокрал!

— Вселенная всемогущая, Бороновски, ты правда сделаешь это для меня?

— Конечно, Каштанчик! — Томаш улыбнулся впервые за много недель. – А для чего ещё нужны друзья?

***

Парк работал раз в два дня. Во время простоев под куполом велись подготовительные работы: роботы-уборщики вычищали каждый угол прогулочной зоны, роботы-охранники ревностно сканировали каждый квадратный сантиметр, лишь долина кроманьонцев оставалась свободной от всевозможных датчиков.

Филиппу, как и всякому работнику парка, вживили под кожу небольшой чип с радиомаячком; таким образом, машины, сканируя пространство, признавали в нём «своего». Чтобы попасть в долину, всего-то и нужен электронный ключ!

После очередной командировки на Глизе-581с, у Филиппа было в распоряжении целых два выходных дня. Добрый толстяк Бороновски одолжил свой ключ, но на известных условиях: если что — виноват только ты! Такой расклад вполне устраивал.

В рюкзаке лежали три лингвистические машины устаревшей модели. Давно списанные, они пылились в институтских кладовых безо всякого дела. Филипп стоял на пороге первого в своей жизни исследования!

Датчик на входной двери потребовал приложить ладонь — стандартная процедура для всех работников парка, далее общие коридоры, кухня, грузовая рампа — и вот она, подсобка, а следом за ней заветная дверь в долину.

У Филиппа от волнения дрожали руки. От изолированного кусочка древнего мира его отделяли четыре сантиметра титаностекла. Кард-ридер пикнул, дверь отъехала в сторону, в подсобку хлынул свежий, пахнущий листьями и росой воздух.

В долине пели сверчки, свет луны разливался по искусственным холмам. Филипп залюбовался пейзажем, эта сумеречная тишь дарила какой-то необъяснимый покой. Атмосферу этого кусочка неолита невозможно было прочувствовать сквозь защитный экран на большой высоте. Боясь встретиться с хозяевами, Филипп аккуратно прятал лингвистические машины, маленькие пластмассовые кубики. Грани электронных переводчиков покрывали «липучки», такие устройства можно прикрепить куда угодно. Студент постарался спрятать штуковины в самых незаметных местах: на ветках деревьев, в кустах, между камней. Через программу удалённого доступа он запустил их на своём мультикоме и проверил исправность: всё в порядке.

Довольный собой, Филипп вернулся назад в подсобку. В это время, припав к вершине холма, за ним неусыпно следил кроманьонец.

***

До «мусорной» колонии, аммиачной планеты Шаграм, всего полтора парсека полёта. Удивительное дело, этот мир — дом для уникальных форм жизни, имевших биохимию, отличную от привычных земных организмов. Местные твари жуть как любили человеческий мусор, для них он был вкусен и полезен. Вот такие законы у жизни: для одних помойка, для других райские кущи.

Филипп включил автопилот и наслаждался полётом: в беспроводных наушниках его мультикома звучали первые слова, незаметно украденные лингвистическими машинами.

— Аол, — женский голос, — вода!

— Кеулу оон, шаур! — Мужской баритон. — Осторожно, скользко!

— Сэна оон, гэали-ил… — снова женский голос, — невкусно, ягоды сухие.

Филипп слушал, как люди переговариваются между собой, это был глас его предков! По спине бежали мурашки, при помощи специальных наушников речь кроманьонцев навсегда оставалась в памяти. Машины успели передать около трёхсот слов, после чего варп-двигатели запустились и унесли шаттл далеко от зоны досягаемости сигнала.

Бороновски изучал документы и тихонько насвистывал какую-то песенку. Ему нравилась увлечённость его молодого, бесшабашного напарника. Томаш так и не смог завести собственных детей и, глядя на Филиппа, он испытывал тёплые отцовские чувства. Ему совершенно не хотелось, чтобы парень также как и он, с возрастом облысел, отрастил брюхо, стал ворчливым и мрачным снобом.

— Ну что, Каштанчик, о чём там болтают твои косматые друзья?

— Тут важно не «что», а «как»! Наречие кроманьонцев не похоже ни на одну из существующих лингвистических групп, это просто умереть как интересно!

— Оно может и так, только я бы на твоём месте не стал сильно привязываться к этим ребятам. Возможно, парк «стерилизуют», если что-то пойдёт не так.

— О чём ты говоришь, толстяк? Их что, кастрируют?

— О, всемогущие галактики, нет! Разве ты не слышал про «бунт клонов»? Это случилось ещё до моего рождения. Первые колонизаторы Марса были клонами, но им об этом никто не сказал. В общем, жили они себе, озеленяли Марс, а потом на тебе — правда всплыла. Эти «копии» ужасно оскорбились, узнав, что они «подопытное мясо», а их «подлинники» сидят себе по домам и всё у них хорошо. На Марсе начался бунт, клоны-колонизаторы объявили себя свободной нацией, сообщили, что Земле они больше не подчиняются. Наши учёные, будь они неладны, сделали какой-то хитрый вирус и на ракете отправили его к Марсу. Там он упал в искусственное озеро и заразил воду. За месяц сто пятьдесят тысяч клонов умерли в ужасных муках! А вирус, на то он и был «хитрый», разложился через полгода после мора...

— Звёзды и планеты… Почему я раньше об этом никогда не слышал? Ты меня разыгрываешь, толстяк?

— Всё как есть, Каштанчик. Чистая правда! Это потом профессор Кан сделал из Марса палеонтологический заповедник и превратил экватор каменистой планеты в густой лес. Что я хочу сказать? После бунта приняли закон, называется он «поправка о клонах». Теперь копии не считаются людьми, Каштанчик, и дети копий, и их внуки. Даже любые «метисы». Они вроде куриц на птицефабриках или коров в коровниках. Категория «имущество». Об этом не принято говорить, но так оно и есть. Поэтому не привязывайся к ним, если кто-то из администрации парка решит, что твои кроманьонцы «бракованные», всё племя уничтожат, а потом клонируют заново.

— В какое страшное время мы живём… В гипернете, по квантовому радио, в неерорассылке моего мультикома чуть ли не каждый день говорят о великой ценности человеческой жизни!..

— Главное иметь ресурсы, понимаешь? У кого они есть — тот и прав, у кого их нет — тот ничего не решает. Помнишь, ты упомянул мою прапрапрабабку? Она чуть не умерла в концлагере, это такое место, куда немцы свозили других людей, чтобы замучить насмерть. Если бы русские не спасли её тогда, мы бы сейчас не разговаривали. Русские и поляки это славяне, а немцы – германский народ. Когда-то мы были врагами, смертельными врагами! А теперь мы одна нация, «славяно-германцы». И страна у нас одна – Славендойч, и язык теперь один. А почему? В какой-то момент так стало выгодно, так удалось получить больше «ресурсов». Поиск врагов среди прочих равных, дружба против кого-то — это неизлечимая болезнь человечества!

— В таком случае, мне противно быть частью этого человечества.

— Мне тоже, — немного подумав, сказал Томаш. — Тут сделали второй пропуск… Я сказал, что первый потерял. Держи старый. Но смотри, условия те же: поймают — я скажу, что ты меня обокрал!

***

Филипп считал, что его «преступное» поведение полностью оправдано научным интересом. Если никому нет дела до изучения кроманьонцев, то кто, если не он?

Миновав коридоры вспомогательных помещений, Филипп дал роботам-охранникам «обнюхать» себя лазерами. Когда страшные, похожие на клубок щупалец и спиц машины загорелись зелёным, молодой человек облегчённо выдохнул.

Кард-ридер и электронный ключ Бороновского снова встретились, дверь в долину приветливо отворилась. Пахло сырой листвой, приятная прохлада обдавала веснушчатое лицо Филиппа.

Сейчас нужно собрать лингвистические машины, расставить в новых местах и подобраться ближе к стоянке племени, быть может, удастся записать и перевести больше разговоров!

Вот первый прозрачный пластиковый коробок спрятался в щели между камнями, а вот и второй — в дупле дерева, третья машина разместилась в кустах; стоило за ней нагнуться, Филипп тут же почувствовал, как что-то острое упёрлось в спину.

— Повернись на меня, делай медленно! — Голос принадлежал мужчине, говорил он на кроманьонском языке.

Филипп повиновался. Перед ним стоял высокий, крепко сбитый воин, в руках он сжимал деревянную пику с заострённым наконечником. Выражение его лица говорило о категорическом нежелании шутить.

— Я пришёл…неопасность! — Филиппу не хватало словарного запаса, чтобы изложить свои мысли. — Я неопасность!

Кроманьонец удивлённо склонил голову набок и заглянул Филиппу в глаза, отошёл на несколько шагов, но всё же держал пику наизготовку.

— Кууш-ор, каанц ты есть не саммаак-ут! — Речь воина на сей раз была непонятной.

Филипп вытянул руку с поднятой ладонью, этим жестом он призвал кроманьонца немного подождать. Первобытный человек явно нервничал, он перетаптывался с ноги на ногу и то и дело пронзал воздух пикой в каких-то сантиметрах от лица Филиппа.

Голосовой командой Филипп настроил мультиком, лежавший в заднем кармане брюк, на прямую связь с лингвистической машиной, вставил в правое ухо наушник и вытянул перед собой один из малюсеньких переводчиков.

— Что есть за эта вещь? — Речь воина переводилась, и благодаря специальному наушнику Филипп мгновенно запоминал перевод. — Вещь есть оружие?

— Вещь делает понимать тебя. Я могу разговор понятный.

— Колдовство! — восхитился кроманьонец. — Шаман ты есть!?

Филипп не знал, как объяснить, кто он такой и зачем пришёл, поэтому решил использовать слова понятные первобытному человеку.

— Шаман я есть… Шаман не опасность. Шаман друг есть. — Филипп наблюдал за тем, как кроманьонец понемногу успокаивается, спустя мгновение он кивнул и опустил пику.

— Шаман нет оружие. Шаман не опасность, — согласился воин. Его волосы, заплетённые во множество маленьких косичек, на секунду закрыли лицо.

— Как зовут твой имя? — спросил Филипп. — Мой имя зовут Филипп, как зовут твой имя?

— Филипп… – кроманьонец покрутил новое слово на языке, — Фиилиипп! — произнёс он и улыбнулся. На его наречии это слово обозначало «путник». — Ты живёшь шаман-путешественник?

— Да, — снова согласился Филипп. — Я есть живу так.

— Из где племя ты есть? — спросил кроманьонец, окончательно уверившись в том, что пришелец не представляет опасности. — Ты живёшь наверх? — указал пальцем на прогулочные мостики. — Там живёт шаманы?

— Да. Это место шаман пещера большой.

Воин снова посмотрел наверх и почесал затылок.

Они помолчали несколько секунд, пока воин не махнул рукой, приглашая Филиппа пойти за собой.

— Пойти со мной нужен, Шаман-Путник. Сейчас!


Они брели по ночной тишине долины, во влажной темноте пели сотни клонированных сверчков.

Кроманьонец привёл своего гостя к холму, засаженному кустарником, с одной стороны в склоне был прокопан узкий лаз, внутри же находился довольно просторный грот. Несмотря на примитивность, сооружение было отличным наблюдательным пунктом: благодаря правильному расположению, через узкий лаз почти вся долина просматривалась как сквозь подзорную трубу.

В темноте раздавались звуки чиркающих камней, затем искры посыпались на пол и воин принялся раздувать огонь, слабые язычки пламени вспыхнули, сухая трава разгорелась, и пламя перекинулось на ветки.

— Мой имя зовут Уулуш, Шаман-Путник. Я живу вождь племя Арьилут. — Лингвистическая машина не перевела слово «Арьилут», это означало, что слово представляет собой имя собственное.

Ответ на вопрос об имени был запоздалым, но Филиппа невероятно радовало это неуклюжее знакомство.

— Это мой утор есть! Сам копал!

— Удобный утор, — похвалил Филипп, глядя на дым, уходящий вверх через узкий прокоп в склоне.

— Да, — согласился Уулуш. — Здесь видный зверь есть. Как на ладонь! Увидел зверь — закричал, разбудил Арьилут-люди.

— Умный Уулуш! — восхитился Филипп. — Придумал хорошо есть.

Вождь смутился, его конфуз выглядел естественно и наивно, даже дети современного поколения не выражали эмоции столь непринуждённо.

— Я делать уходить, Уулуш. Я делать мне опасность сейчас, нужен уйти.

Уулуш спросил — «Куда это Путник-Шаман собрался?», и Филипп ответил, что уходит туда, куда можно только Путникам-Шаманам, Арьилут там опасно.

Вождь не стал идти следом, лишь проводил гостя грустным взглядом и подкинул ещё веток в костёр.

***

— Ты чего весь сияешь, Каштанчик? — лицо Томаша было привычно хмурым.

— Бороновски! Ты себе даже представить не можешь! Я разговаривал с вождём племени, его зовут Уулуш, племя называется Арьилут! Чёрная дыра меня разорви, я не могу словами передать, насколько я тебе благодарен!

— Ох, как же мне всё это не нравится… Я же тебе говорил: не привязывайся ты к ним! Нет, он дружбу с вождём завёл! Каштанчик, потом, случись чего вдруг, будет очень больно…

— Да что с ними может случиться? Они же под куполом, за тысячей дверей. Посетители парка за защитными экранами. Хватит придумывать, толстяк!

— Филипп… Насчёт экранов. Помнишь тот самый низкий мостик, двадцать пять метров? Начальство хочет сделать там «зону кормления», чтобы всякие придурки могли забросать твоих любимых дикарей мясом и прочей хренью. Но чует моё сердце, не к добру это. Помнишь их гарпуны?..

— Да брось ты, параноик! Всё нормально будет. — С этими словами Филипп нажал на кнопку, запустилась программа посадки. Шаттл плавно приземлился на бетонированную площадку возле скотобойни на Эверверде-14.


Уже традиция! =) Продолжение в комментах. Если нет желания читать "лесенкой", можно целиком прочитать здесь: https://vk.com/sheol_and_surroundings

Показать полностью
35

Ночь у р о д о в настанет

Примечание автора: с этого рассказа и начался цикл о Чизмеграде. Изначально я не планировал расширять вселенную, думал оставить "вещью в себе". Но народу понравилось! Спешу поделиться с вами первоисточником!

Остальные рассказы цикла (в хронологическом порядке) здесь:


Пришли к вам шут и фокусник


Золотые псы


Прикасаясь к погибели

Присоске повезло: её облик не вызывал омерзения. Матушка Лу, хозяйка борделя «Пурпурная волчица», весьма высоко оценивала природный дар девушки с тремя вагинами. Младшему брату Присоски, Крабу, повезло куда меньше: кровь отцов сделала его ладони огромными, похожими на снеговые лопаты. Девятилетний мальчишка нет-нет, да ощущал на себе осуждающие, испуганные взгляды.

Крабу разрешили остаться в борделе, и пока сестра обслуживала по несколько мужчин за раз, мальчик помогал прислуге по хозяйству. Кровь отцов в нём была слишком сильной. Диковинные руки-клешни приходилось кутать в складки плаща, либо прятать в глубокие карманы мешковатых шаровар. В отличие от сестры, Краб не мог долго ходить под солнцем: его кожа тут же становилась розовой и покрывалась прозрачной шелухой. Дневной свет приносил нестерпимую боль.

Вечерами Краб любил забираться на чердак и, сидя посреди пыльного хлама, через окно в крыше смотреть на луну и звёзды. Иногда ночное светило закрывал собою огромный полицейский дирижабль, похожий в эти моменты на величественного кита, плывущего по небу.

По своему обыкновению матушка Лу устроила ужин на летней террасе. Присоска в окружении раскрасневшихся мужчин чинно вела беседы за широким дубовым столом. Она выглядела счастливой.

Краб завидовал сестре. Он хотел бы так же запросто завести разговор с незнакомыми людьми, выйти в город когда захочется, и пойти куда вздумается. Но эти руки, их тяжело прятать, они лишний раз напоминают, что он болдырь, сын сумеречных отцов Шоша.

Полулюдей вроде Краба и Присоски ненавидели и боялись; особенно жгучей была ненависть суеверных беженцев из Чизмеграда, которые считали болдырей демоновым семенем. Отчасти это было правдой…

Болдыри никогда не появлялись на свет по любви и согласию. Они неизменно рождались раз в пять лет после «Ночи уродов», когда отцы покидали свои подземные кельи и брали всё им причитающееся. Никто не хотел растить бастардов, ужасных, уродливых, чужих…

— Ах, вот где ты, паук разлапистый, — за спиной скрипнул голос кухарки. – Опять бездельничаешь!? Ну-ка живо вниз на террасу, поможешь убрать со стола.

Старуха легонечко толкнула мальчика в спину и сама пошла следом. Они медленно спустились с чердака на шестой этаж и вызвали лифт. Краб укатил за собой сервировочную тележку.

Веселье за ужином било ключом! Гости шутили и смеялись, делились меж собою постыдными деталями коитуса с дочерью сумерек.

— Я не верю во все эти сказки, — радушно говорил огромный толстяк с пышной рыжей бородой. — Никакое болдыри не проклятие. Это подарок отцов! Разве может такая прелесть быть чудовища дщерью? Отнюдь! Ни одна женщина не способна подарить мужчине столько удовольствия! Давайте же выпьем за болдырей, за самых удивительных созданий!

— За болдырей! — хором подхватили остальные гости.

Толстозадая матушка Лу, одетая в пышное платье терракотового цвета, подобострастно суетилась вокруг.

На крыльцо вышли Краб и кухарка. Мальчик испуганно косился на шумных мужчин.

— Вот это лапищи! — воскликнул худощавый брюнет с жиденькими клочковатыми бакенбардами.

Всё внимание гостей тут же обратилось на трясущегося мальчика с сервировочной тележкой. Краб, предчувствуя неладное, быстро-быстро убрал ладони под плащ, но брюнет ободряюще крикнул:

– Экий ты забавный! А ну, малец, подойди-ка, не бойся, мы тебя не обидим.

Краб не на шутку струхнул. Он заглянул в глаза матушке Лу и та одобрительно кивнула.

Опустив голову и глядя в пол, Краб осторожно зашагал к столу.

– Ну-ка! – гнусавил брюнет. – Положи ладонь на стол.

Мальчик повиновался.

— Х-ха! Гляди-ка! Вот так лопата. Да моя ладошка просто какая-то воробьиная лапка по сравнению с твоей! Малец, на-ка, сможешь согнуть? – «Жидкие бакенбарды» взял кочергу, лежавшую возле гриля, и протянул Крабу.

Железяка в руках болдыря смотрелась игрушечной. Будто какую проволоку, он согнул калёное железо кольцом, а затем свернул его в штопор.

Гости поднялись со своих мест и зааплодировали.

— Браво! — кричал крепкий шатен, доселе молчавший.

Краб смущённо улыбнулся, щёки зардели румянцем. Никогда прежде люди не хвалили его.

— Вот это силища. А монетку согнуть сможешь?

Краб лёгким движением смял толстый серебряный гривенник пополам.

Гостям было весело. Их забавляла чудовищная сила, сокрытая в нескладном детском тельце. Краб от души смеялся, но радости поубавилось, когда он поймал на себе холодный взгляд сестры. Присоска сердито качала головой.

— А спорим, булатный кинжал не сможешь согнуть? — рыжебородый достал из ножен десятидюймовый клинок.

Краб свернул кинжал в кольцо, но тот никак не хотел сгибаться.

— Глупый мальчишка! Ха-ха-ха, булатную сталь невозможно согнуть!

Щёлк-дзынь. – диковинный узорчатый клинок сломался пополам. Толстяк в изумлённой ярости хватал ртом воздух. Сумев наконец восстановить дыхание, рыжебородый рявкнул во всю лужёную глотку:

— Щенок! Это же именной офицерский кинжал! Меня им сам полицмейстер наградил! Да я тебя придушу, скотина ты этакая.

— Правильно, Бирко, — подпевал «Жидкие бакенбарды». – Сейчас мы с Ждишеком его изловим. А ну, рожа болдыриная, стой на месте, ни то хуже будет!

Краб понял, что сейчас его будут бить. В попытке защититься, он закрылся огромными ладонями, но не тут-то было: увесистый кулак толстяка прилетел точно в челюсть, и легконогий мальчишка рухнул на землю.

— То-то же, сука! — Краб, крепко зажмурившись, почувствовал, как на затылок смачно харкнули.

— Не трогайте его, ублюдки! — вдруг закричала Присоска. – Он всего лишь мальчик, маленький мальчик…

— Тебя, шлюха, забыли спросить, — пролаял «Жидкие бакенбарды».

Рыжебородый Бирко подкрался сзади и крепко схватил Присоску за плечи. Молчаливый Ждишек и болтливый брюнет били по лицу и в живот; удары их нельзя было назвать тяжёлыми, но хрупкой девушке весом в сто фунтов хватило и этого. Она закашляла, из рассечённой брови побежала алым ручейком заструилась юшка.

Краб переменился в лице. От гнева кожа его сделалась малиновой; мальчик чувствовал, как приливает кровь к рукам. Он едва слышно подошёл к Ждишеку сзади, ухватился пальцами за щиколотку и с лёгкостью, будто сухую ветку, переломил его ногу пополам. Крепкий мужчина мешком повалился на землю и схватился за раненную конечность.

Обескураженный, «Жидкие бакенбарды» не успел среагировать: Краб подсёк его ребром ладони, свалив с ног. Мальчишка навалился на противника всем своим воробьиным весом. Тощий и неожиданно сильный мужчина пытался спихнуть с себя пыхтящего, пахнущего кровью болдыря.

Краб высоко запищал. Он ёрзал из стороны в сторону и всё наседал. Пальцы его сделались толще, мальчик чувствовал небывалую силу. Запястья брюнета треснули как спички, Краб держал в руках его оторванные кисти. Раненый мужчина пытался оттолкнуть от себя озверевшего ребёнка окровавленными культями. Оскалившись, Краб надавил врагу на живот всеми десятью пальцами. Плоть поддалась и будто переспелая вишня лопнула алыми брызгами. С отрешённым видом «Жидкие бакенбарды» наблюдал, как огромные узловатые пальцы копошатся в его внутренностях. Мужчина заклокотал как цапля, отхаркнул густую кровавую слюну и тут же умер.

Пелена спала. Ярость сменилась отчаянием. Краб смотрел, как Присоска доедает Бирко: тело толстяка иссыхало, кожа покрывалась трещинами. Сестра сидела на мужчине сверху, задрав подол платья. Краб слышал, как хлюпают три голодные глотки…

Кухарка и матушка Лу спрятались за балюстрадой и тихонечко всхлипывали. Они и подумать не могли, что проститутка-болдырь и её никчёмный братец могут быть столь опасными убийцами.

Присоска закончила свою кровавую трапезу. Она поднялась на ноги, отряхнув колени. Из-под платья на брусчатку капала оранжевая жидкость: кровь вперемежку с лимфой и жиром.

— Чего расселся? — Девушка с неожиданной силой подняла брата на ноги. – Здесь скоро будут полицаи, нам нужно уходить!

***

Шош, или Шеол на чизмеградский манер, называли городом о двух лицах: повсюду яркие вывески с электрической подсветкой, кирпичные фасады выкрашены всеми цветами радуги. Ломбард Иуды Блюма, кондитерская братьев Боджеков, оружейная лавка пана Водичича: стоило свернуть в переулок, как весь гламурный флёр центрального города сменялся осклизлой чернотой плесени.

Присоску рвало. Выпив насухо здоровяка Бирко, она переела. Она задрала подол платья, раздвинула ноги шире: промежность в три рта изрыгала на брусчатку остатки непереваренных человеческих жидкостей.

— Отвернись! – крикнула она Крабу.

Мальчик, залившись краской, послушался. Какое-то непонятное чувство сейчас терзало его ум и душу. Они лишились сытного стола и тёплого крова, но теперь, оказавшись лицом к лицу со всеми опасностями, Краб ощущал дыхание свободы.

— Куда теперь, сестра? Что делать будем?

— Для начала купим новую одежду. Матушка Лу наверняка сразу же включила тревожный прожектор, нас будут искать. Уверена, полицейский дирижабль уже там. Толстуха сейчас расскажет что было, и чего не было. Прихватит из казны тысячу-другую серебряных гривенников и сообщит, что парочка взбесившихся болдырей её ограбила.

— Но мы же ничего не взяли…

— Это никого не волнует. Для полицаев мы хуже навозного червя, если нас схватят, никто не станет разбираться. Скормят голодным псам.

Крабу вдруг стало страшно, и вот уже слёзы застлали пеленой его сиреневые глаза. Он начал всхлипывать, подтирая сопли толстым, как баклажан, пальцем.

— Ну ты, Крабик, ну! — Тон Присоски смягчился. Девушка опустилась на корточки, положив руки на покатые плечи брата. – Прости, если напугала.

— Я не хочу, чтобы меня собаки съели!

— Не съедят, родной мой. Смотри. – Присоска нырнула ладошкой в декольте, пошарила меж пышных грудей и выудила кисет. – У нас есть немного денег. Думал, я сразу всё толстухе Лу отдаю? Чёрта-с два! С ней за каждый грош приходится торговаться. В двух кварталах отсюда комиссионная лавка. Прибарахлимся, снимем на день комнату в ночлежке, а следующей ночью пойдём на юг!

***

Барахолка Якова Шпрута работала круглосуточно. Старый клещ не упускал возможности поживиться: сюда несли добычу скупщики краденого (да и сами воры часто обращались к Шпруту напрямую), грязевые наркоманы закладывали драгоценности, а торговцы редкостями частенько покупали здесь разные безделушки, чтобы потом перепродать их втридорога сумасшедшим коллекционерам.

Старого менялу не смутил сомнительный облик покупателей. Револьверный карабин на его плече недвусмысленно намекал на нежелание шутить.

Однако всего за два серебряных гривенника Шпрут сменил подозрительность на радушие и помог покупателям подобрать подходящий наряд. Присоска облачилась в чёрный кафтан с деревянными пуговицами, штаны-галифе и ботфорты. Для Краба нашёлся кожаный плащ с капюшоном и удобные шаровары.

– Таки спасибо за чистое серебро, с вами приятно работать! – сказал Шпрут напоследок, отсыпая горсть медяков на сдачу.


Самой дорогой в ночлежке оказалась комната в подвале: без окон, зато с отдельным клозетом. Вообще-то это было незаконно – продавать места постояльцам. Ночлежка принадлежала государству, однако шеольский муниципалитет выделял так мало денег, что директору попросту не хватало на передержку толпы бездомных. Приходилось выкручиваться.

Краб и Присоска лежали на железных кроватях со скрипучей панцирной сеткой.

— О чём думаешь, брат?

— О свободе. Всю жизнь я только и делал, что тёрся с прислугой в «Волчице». Теперь не знаю, что будет дальше…

— Когда мы сбежали из детдома, мне было столько же, сколько и тебе сейчас. Слонялись по улицам, я выпрашивала милостыню тебе на молоко. Когда мне исполнилось двенадцать, выросли сиськи, матушка Лу случайно нашла меня и забрала в «Волчицу». Она была в восторге, узнав про три нижних рта. Все эти шесть лет мы провели в аду… Но я…я не знала, куда можно податься. Все говорят про эту Ночь уродов. Единственный раз, когда был шанс встретиться с отцами, Лу спрятала нас в погребе. Боялась остаться без лишней монетки, мразь. Как бы я хотела, чтобы отцы тогда разорвали её…

— Сестра, а откуда ты знаешь, что мы родные? Ты не рассказывала про мать.

— Не знаю как мать, а отцы у нас точно одни. Помню, принесли тебя, маленького, красного, всё лицо в шелухе… Что-то сразу под сердцем укололо, я сразу поняла — родня.

Краб хотел что-то сказать в ответ, но внезапно в ночлежке поднялся шум. Наверху хозяин вёл оживлённые переговоры с полицаями.

— Уверяю вас, пан офицер, — тараторил директор ночлежки. – Никаких болдырей здесь нет и быть не может. Нищие да бродяги одни!

— Разумеется, пан Чочкек, разумеется. Если вы говорите правду, беспокоиться не о чем. Мои люди осмотрят все комнаты.

Послышался гулкий топот тяжёлых сапог: толпа полицаев разбегалась по деревянным лестницам старинного здания.

— Сестра, — шептал Краб, — нам конец, они за нами пришли…

— Крепись, братик. Авось пронесёт, помоги нам отцы…

Ручка двери повернулась, и в комнате оказались четверо крепких мужчин, одетых в бордовые мундиры с зелёными эполетами.

— Так, кто это тут у нас? Какие чистые, свежие бродяги! И что это вы тут делаете?

— Панове, мы приехали погостить к нашей тётушке, но её не оказалось дома. Этот добрый человек, директор ночлежки, разрешил нам с братом переночевать перед поездкой домой.

— Какая напасть, — саркастичный тон унтер-офицера давал понять, что он не верит ни единому слову, – и как вы сюда добрались? Откуда? Как зовут вашу тётушку?

— Пан офицер, наши родители, должно быть, с ума сошли от волнения. Дозвольте нам тотчас же отправиться домой.

— Всенепременно. Вот только пускай ваш братец покажет нам свои руки. — Унтер-офицер захлопнул дверь и подпёр её спиной. — Это ведь несложно, правда? А ну, мальчик, подойди к нам.

Краб от страха вжал голову в плечи. Как овца на убой, он медленно шагал к бордовой четвёрке. Будто летучая мышь, он кутался в плащ, и чем сильнее сердце сковывал страх, тем больше крови приливало к рукам.

Один из полицаев приставил револьвер к голове Краба, и тот сглотнул.

— Покажи руки, сынок. Сейчас же!

И он показал. Огромная ладонь вынырнула из складок плаща, со скоростью молнии схватила руку в бордовой перчатке, одним лёгким движением переломала все кости и смяла револьвер. Полицай не успел и пикнуть, как тут же вторая карающая длань, словно нож в масло, вошла в его живот. Плоть поддавалась нажимам чудовищных пальцев. Краб был дьявольски быстр: оставшиеся трое полицаев от неожиданности впали в ступор, Краб не упустил шанса разделаться и с ними. Молодые, ещё безусые мальчишки словно попали под пресс: огромные узловатые пальцы выдавили из них все внутренности. Четыре изломанных тела лежали окровавленной горкой мяса посреди тесной комнаты.

— Отцы всемогущие, Краб… Теперь нас точно убьют.

И будто бы в подтверждение слов Присоски, в дверь начали неистово барабанить.

— Быстрее! — Голос Присоски срывался и давал петухов. – Клозет, Краб, сломай его.

Мальчик поднатужился. Медный чан с просверленной посередине дырой надёжно замуровали в бетон. Пальцы всё сильнее наливались кровью, и Краб чувствовал, как все его силы переходят в руки. Сильные мясистые пальцы крошили бетон и вот удача: удалось поддеть чан. Канализационный слив был достаточно широким, чтобы протиснуться. Присоска кое-как просочилась в спасительный тоннель и заскользила вниз. Следом за ней спустился и брат, предусмотрительно поставив чан на прежнее место.

Бетонный слив осклиз от нечистот, под весом собственных тел брат и сестра катились вниз, пока не плюхнулись в отстойник. Гнилая водица и жидкое дерьмо всколыхнулись коричневым фейерверком.

Сверху послышались голоса. Полицаи! Они выбили дверь и обнаружили тайный лаз беглецов. Брезгливые люди не решались вот так запросто окунуться в скверну; Краб и Присоска смогли выиграть немного времени.

— Сестра… — В голосе Краба читалось отчаяние. — Я оставил плащ… Как теперь бежать, под солнцем-то!?

— Ничего, Крабик! Лучше разок подпалить шкуру, чем пойти на корм псам! Скоро снова будешь красивым, шелуха слезет и отрастёт новая кожа. Идём.

Из отстойника наверх вела единственная лестница: простые железные скобы, вбитые в бетонную стену. Выход оказался на другой стороне улицы; когда полицаи только опомнились, Краб и Присоска во всю прыть неслись прочь из города. Кожу на лице, шее и ладонях мальчика нестерпимо жгло, острая кинжальная боль разбегалась по всему телу.

Лабиринты улиц увели от преследователей. Шош будто бы ожил, помогая сбежать потомкам своих отцов.


***

Близилась вечерняя заря, Шош загорелся гирляндами окон, Великая степь оделась в сырую охру заката. Узкая речушка Улита, обнимающая покатые холмы, в закатном свете походила на розовый шнурок. Брат и сестра выкупались в холодной воде, смыв с себя скверну городского коллектора. Они было уверовали в собственную неуловимость, как вдруг над городом поднялись полицейские дирижабли. Будто трости слепцов, ощупывающие мостовую, свет прожекторов лизал городские улицы. Брат и сестра понимали, что скоро их найдут. Нет смысла прятаться в степи: посреди пустоши они для цепеллина как на ладони.

— Присоска! Смотри — там люди! — Эй, эй! Помогите, помогите!

— Краб, стой! — но было поздно. Быстроногий мальчишка уже во весь опор нёсся к незнакомцам. Ничего не оставалось, как броситься за ним.

— Краб, да остановись же ты! — кричала Присоска вослед брату.

Уже возле самого очага девушка смогла крепко ухватить непослушного мальчишку за шиворот. Возле огня, усевшись на камни, разместились трое. Один из них встал и выпрямился во весь рост: просторная мантия подчёркивала его худобу, вычурное одеяние висло на его тощих плечах как на вешалке. Исполинского росту, в целую сажень, он возвышался над Присоской и Крабом, как водонапорная башня возвышалась бы над домами. На груди его висел огромный бронзовый медальон в виде блохи — символ гильдии торговцев редкостями.

— Кто вы такие? — Глаза костистого великана недобро сверкнули в темноте, из ножен на поясе он вынул длинный кривой кинжал. — Что вам нужно?

— Пожалуйста, панове, разрешите спрятаться! Мы заплатим! Я могу дать немного денег, могу расплатиться натурой. — Присоска приподняла подол платья, сверкнув перед торговцами греховной наготой.

—Ради Отцов всемогущих, прикройся! — крикнул старик с большой круглой головой на тонкой гусиной шее. —И так видим, что болдыри пожаловали. Кшиштоф, — крикнул старик сутулому пареньку едва старше Краба. — Отведи их в запасной шатёр, найди тряпок переодеться, а то смотреть тошно.

***

Кшиштоф не нашёл ничего лучше мантий прокажённых с чугунными веригами. Эти одежды помогали скрыть внешность, но литые черепа на толстых цепях мешали двигаться и тянули вниз.

Торговцы редкостями приютили Краба и Присоску. Они и сами оказались болдырями: их настоящими именами были Цверг, Акула и Лоб. Цверг, костлявый великан, по своему желанию мог бежать быстрее дикого тарпана, Акула-Кшиштоф имел три ряда крепких зубов, способных перемолоть даже твёрдые бычьи кости, старик Лоб запоминал всё и всегда, он мог наизусть пересказать любую прочитанную им книгу.

Днём Краб и Присоска помогали ворчливой троице по хозяйству, вечером, усевшись где-нибудь в тени, просили милостыню. Так поступали все шеольские прокажённые: либо делали грязную работу за корку хлеба, либо попрошайничали. Не всем из них дозволялось приходить в город, да и среди самих больных находилось мало желающих таскать на себе неподъёмные чугунные черепа.

Палаточный городок торговцев навещали и полицаи. Однажды ночью их дирижабль встал на якорь в тридцати ярдах от шатров. Долго спорили со Лбом (в миру Янеком), требовали какие-то документы и разрешения. Всё это у предусмотрительного Лба имелось.

— А что это тут у вас прокажённые делают? — спрашивал плешивый сержант.

— Помогают по мелочи. Сортирные ямы роют, мусор сортируют, вытаскивают дохлых крыс из крысоловок… Хотят — милостыню просят. Мы их не шибко-то напрягаем.

Сержант хмыкнул и пошёл в сторону Краба и Присоски. Полицай подошёл ближе, вынул табельную шашку из ножен и кончиком приподнял капюшон Краба. Его лицо скривилось от омерзения, когда он увидел шелушащееся, покрытое струпьями и язвами лицо. Солнечные ожоги всё ещё не зажили.

Полицай вынул из кармана салфетку и брезгливо вытер ею кончик шашки.

— Я бы на вашем месте не стал долго держать прокажённых, — тараторил полицай, убирая оружие в ножны. — Могут заразить, а сдохнут — так кому их хоронить? За труповозку платить придётся вам. Ладно, не будем о плохом. Вижу, пан Кашицкий, у вас всё в порядке. Если вдруг у вас тут объявятся те два болдыря, дайте знать!

—Всенепременно, пан офицер! Доброго вам вечера.


***

Позже Акула подбросил дров костёр и приготовил ужин. Потчевали варёной крупой с рыбным паштетом. Краб слушал, как мерно стучат ложки о донца металлических мисок.

— Ну, — прошамкал Лоб. — И чего вы натворили, сорванцы? Почему вас ищут полицаи?

— Мокрое дело сделали, — ответствовал Краб. — Убили людей, я за сестру заступался, а она за меня. Теперь вот прячемся.

— Эх, — вздохнул Цверг. — Поступок-то правильный, но глупый. Этот город нам не принадлежит. Его поделили люди и отцы. А мы? Нас в их планах быть не должно…

— О чём вы, пан Цверг? — Присоска в недоумении уставилась на великана.

— Дорогуша, неужели ты не знаешь? Для отцов люди — еда, которая делает полезные вещи и другую еду. Съедобные работяги, вроде лошадей. Взамен город получает электричество, отцы пускают по трубам пар и воду, используя силу земных недр. Этому союзу уже тысячт лет. Бургомистр и чиновники магистрата всеми силами стараются поддерживать существующий порядок. Находятся диссиденты, но их быстро убирают. А мы? Мы между двумя этими мирами, чужие для всех. Лишь единицам удалось убежать в пещеры к отцам, да и принимают далеко не всех.

— Убежать к отцам? — Краб чуть не поперхнулся. — К ним можно попасть?

— Никто точно не знает, — вздохнул Цверг. — Многие пытались найти вход в их подземные чертоги, но всё без толку. Другим удавалось отыскать заветную дверь, но отцы не любят, когда в болдырях слишком много человеческой крови: их убивали, а тела, исписанные угрожающими посланиями, выбрасывали. Единицы уходили во тьму, в Ночь уродов, но и они не вернулись, некому подсказать дорогу. — Цверг снова вздохнул. — Держи, малыш. Это компас отцов.

На ладонь Крабу упал увесистый волчок, вырезанный из цельного куска кости. Безделушку сплошь покрывали письмена неизвестного языка.

— Я пытался выяснить, как он работает, — говорил Лоб. — Ничего не вышло, не получается его запустить. Пускай останется у тебя хотя бы как напоминание о том, что отцы оставили нам способ найти их.

Краб учтиво кивнул и спрятал подарок в карман.

— Давайте ложиться спать, — пробурчал Лоб. — Завтра нам предстоит много работы.


***

Кочевой магазин торговцев редкостями посещало немного людей, но каждый посетитель обязательно что-нибудь покупал. Этим и отличалось дело трёх угрюмцев от работы ярких магазинов с электрическими вывесками. Они продавали людям только то, что те действительно искали. Пару раз приходил Яков Шпрут, приносил какие-то коллекционные безделушки. Оказалось, что и суровый меняла принадлежит к сумеречному племени. Старик умел по запаху различать болдырей в толпе.

Краб и Присоска начали привыкать к своей новой жизни. Скучная, однообразная, она обещала размеренность и покой. Это было куда лучше той гнилой жизни в борделе.

Полицаи приходили ежедневно. Не столько по делам, сколько поглазеть на экзотические товары.

Брат и сестра вжились в роль прокажённых сильнее, чем следовало бы. Полицаи, привыкшие к двум согбенным фигурам в бурых балахонах, не обращали на них никакого внимания.

Однажды Присоске приспичило по-маленькому, она присела за старой акацией, и в три струи пустила жёлтое сусло бежать прямиком к корневищу дерева. Это заметил молодой полицай. Сперва он стыдливо отвернулся, а после, обнаружив три мокрых следа на сухом глинозёме, понял, что к чему.

— А ну, стоять! Именем закона! — рявкнул рядовой.

Присоска сбросила с себя тяжеленные вериги и пулей бросилась с места. Краб, просивший милостыню неподалёку, кинулся следом за сестрой. Так они и бежали: как лавина набирали за собою хвост.

Спрятаться в степи, простирающейся на сотни вёрст вокруг, невозможно. Только бегство обратно в город могло обещать спасение.

На окраине Шоша Краб одним рывком отшвырнул в сторону первый попавшийся канализационный люк и нырнул в тоннель. Следом за ним исчезла и Присоска.

Сырые коллекторы… Омерзительнее всего пытаться убежать от кого-то или от чего-то в канализации. Вязкая жижа под ногами, тараканы, крысы и лягушки: коллекторы Шоша были последним местом, где стал бы прятаться беглец.

Преследователи не собиралась отставать. Толпа разъярённых полицаев палила из револьверов, выкрикивая ругательства. Судя по гвалту — не менее полусотни человек.

Дистанция всё сокращалась. Шаги и крики становились ближе; полицаи ликовали. Присоске не хватало дыхания двигаться дальше, брат подталкивал сестру огромными ладонями.

—Брось меня, Краб. Я не могу бежать, они догонят нас.

— Нет! — На глаза мальчику наворачивались слёзы. — Шагай, шагай, шагай! Давай, мы сможем, сестра, я тебя не брошу.

За поворотом уже плясали тени в свете керосиновых фонарей. Полицаи подбадривали друг друга радостными криками, улюлюкали, заранее объявив себя победителями.

Присоска едва могла идти. Девушка тяжело дышала, держась за правый бок, Краб как умел подбадривал сестру.

Полицаи уже почти нагнали беглецов, и чтобы не терять времени даром один из «бордовых мундиров» вскинул карабин и выстрелил: картечь подкосила и без того слабые ноги Присоски, крупная дробина больно ужалила Краба в ладонь.

Присоска рухнула в грязную воду.

— Беги, глупый ты сопляк! Беги или будь проклят! — натужено кричала сестра. — Ради отцов!

Краб чувствовал, как страх толкает кровь к ладоням; тело, вопреки ужасу и отчаянию, готовилось к бою.

Встав на четвереньки, Краб с силой оттолкнулся от пола и будто цирковая обезьянка запрыгал от стены к стене. Мальчик снова увеличил дистанцию, ему удалось оторваться, но какой ценой?.. Он слышал радостное гоготание полицаев и крики сестры. Должно быть, её казнят, будто какого предателя выведут на эшафот и повесят посреди Площади Крыльев. Акулу, Лба и Цверга, наверное, раскусили, теперь и их ждёт незавидная участь. И всё это из-за него, Краба. Лучше бы снёс унижение, тогда, в «Волчице»... А гордость — она как и разбитое лицо: раны затянутся, останутся лишь толстые рубцы.

***

Краб спускался всё глубже под землю. Старые коллекторы давно не использовались, здесь было сухо и пахло плесенью. Мальчику удалось улизнуть, но судя по звукам, доносившимся сверху, прибыло подкрепление. К возбуждённым голосам полицаев добавился и истеричный собачий лай. Ищейки…

Простреленная ладонь саднила тупой болью, между пальцами левой руки зияла дыра. Краб обтёр кровь о штанину. И тут же в кармане что-то зашевелилось. Мальчик нырнул здоровой ладонью в карман и выудил оттуда компас отцов. Штуковина вибрировала, резные письмена загорелись синим. Оказавшись на кирпичном полу, волчок зажужжал и закрутился сильнее, а потом тронулся с места и помчал куда-то в темноту. Завороженный, Краб устало брёл по тоннелям вслед за своим волшебным челноком.

Компас петлял по тоннелям, то были нехоженые древние подземные акведуки, брошенные тысячи лет назад. Красный кирпич сменился здесь неотёсанным камнем, воздух становился тяжелее, а тьма гуще. Компас стал единственным источником света в сгустившемся мраке. Уже и каменные тоннели остались позади. Шлёпая босыми ногами, мальчик чувствовал тёплую землю.

Волочок загудел, засветился сильнее и встал на месте. Голубоватые лучи заполнили тесный земляной грот. Краб чувствовал себя умиротворённым, и когда его дыхание стало ровным, в такт тишине из темноты вышли отцы.

Не хватило бы человеческих слов описать их уродство. Не люди, не боги и не демоны. Они выглядели так, будто бы сама природа отвергала их существование: из перекорёженных суставов сочилась слизь, многие из них имели десятки рук и глаз, а иные были безрукими слепцами. Разные, но при этом такие похожие, они заговорили. То был глас единого разума о разных телах. Они звали его.

Сын! Сын пришёл! Мы тебя ждали.


Краб привёл хвост. Легавые псы крепко напали на след. Толпы полицаев сейчас сбегались сюда, ко входу в кельи отцов.

В темноте слышалась возмущённая возня и громкое сопение: отцы шумно нюхали воздух.

— Нельзяяяяяя! — завопила сотня глоток. — Чужая кровь! Прочь! Прочь!

Пузырь темноты лопнул, мрак заполонил собою всё пространство вокруг, компас погас.

Отцы, этот нескончаемый поток плоти, увлекли за собой и Краба. Он теперь тоже видел в темноте, он чувствовал кожей их мысли и хотел убивать.

Фонари полицаев гасли, стоило отцам лишь приблизиться. Старые тоннели захлестнул ураган плоти: тела полицаев лопались как переспелые арбузы, сотни жадных рук завязывали узлами ещё тёплые кишки, обмазывали кровью старые каменные своды и купались в багряном дожде.

Испуганные люди открыли шквальный огонь: ни пули, ни картечь не причиняли вреда созданиям, сотканным из самой тьмы. Огонь выстрелов лишь на мгновение выхватывал из мрака ужасные лица.

Спустили псов. Звери, перепуганные до смерти, ломанулись наверх с заливистым воем.

Отцы брели по тоннелям. Они нашли свою дочь мёртвой: тело Присоски, раздетое и истерзанное, лежало ниц в тухлой канализационной жиже.

Краб взревел. Его рёв подхватили сотни других глоток. Холодные пальцы и сухие языки разрывали бордовые мундиры, крепкие ноги ломали грудные кости, жадные рты вынимали из трепещущих тел самые вкусные части. С преследователями было покончено.

Отцы перекусывали. Они готовились к решительному броску. Люди сами напросились: Ночь уродов настанет раньше времени!

Показать полностью

Обычный день в Праге: поорал в таверне, попробовал заповедного пива, сфотографировался на фоне свастики

Обычный день в Праге: поорал в таверне, попробовал заповедного пива, сфотографировался на фоне свастики Длиннопост

После ущелья невест в Армении, сбора винограда в Грузии, заброшенного турецкого отеля, китайской тропы смерти, вкусных выходных в Варшаве и секс-вечеринки в Берлине наш герой Славик направился в Чехию за вкусной едой и делится впечатлениями. Если коротко, Прага щедра на сюрпризы.


Прага — хороший город, чтобы возвращаться. Если прилетать ненадолго, то каждый раз найдется что-то новое, достопримечательностей здесь полно (туристов, правда, тоже). А еще лучше возвращаться не одному, а с кем-то. И на правах бывалого показывать самые крутые места. Одно из таких мест называется U Fleků.


Глава 1. Орать в таверне


«У Флеку» — это маленькая пивоварня в центре города, в 10 минутах ходьбы от фонтана на Карловой площади. Иначе, как таверной, заведение не назовешь: в интерьере много дерева, от люстр «под старину» исходит мягкий теплый свет, а в некоторых залах посетителей усаживают на аутентичные лавки за широкими столами. Главное — атмосфера веселья, которая сама собой возникает по вечерам.


Что почитать:

Что там по ценам: 5 дней в Праге

Лишиться тревел-девственности: куда поехать в первый раз за границу


В «У Флеку» тесно. По виду снаружи (да и внутри, пока не пройдешься по залам) не скажешь, что заведение гигантское и вмещает 1200 человек. При этом теснота не доставляет дискомфорта и рассчитана с ювелирной точностью, чтобы «барный эффект» срабатывал даже без музыки: шум говорящих в зале возрастает по экспоненте, потому что каждый норовит сказать следующую фразу чуть громче, чем человек за соседним столом — вдруг собеседник не расслышит!

Обычный день в Праге: поорал в таверне, попробовал заповедного пива, сфотографировался на фоне свастики Длиннопост

Вот так заходишь вечером в зал «У Флеку», там уже шумно и весело. А потом приходит гармонист, и начинается ****** [трындец] в хорошем смысле. Все вокруг орут, ты орешь, официант орет, вкусно пахнет едой и в целом все настроены дружелюбно.


Когда садишься за стол, первым делом вам приносят пиво. Официант ничего не спрашивает, не принимает заказ, а просто ставит кружку и уходит. На наши с другом недоуменные лица и попытку объяснить уже убегающему к другому столу мужчине, что мы не заказывали, тот отвечал с готовностью (скорее всего, он делает это по сто раз в день). На смеси чешского и русского ему удалось донести до нас главное, диалог был абсолютно гениальным:

— Мы это не заказывали.

— Ну вы же будете пиво?

— Ну да.

— Ну вот!

Обычный день в Праге: поорал в таверне, попробовал заповедного пива, сфотографировался на фоне свастики Длиннопост

Полное понимание пришло, как только я заглянул в меню. В нем я нашел только одно пиво — «пиво»! Под него даже выделена отдельная страница, на которой красуются всего два слова: «Напитки — пиво». Ну чистой воды таверна же! К слову, фирменный темный лагер вкусный. Маленькая пивоварня «У Флеку» варит только один сорт и только для себя — больше его нигде не попробовать.


Что почитать:

Пивные сорта, фестивали и лучшие бары Европы

Что попробовать в Чехии: чеснечка, оплатки, тваружки


Из большого списка еды ткнул пальцем (потому что меню на чешском и без картинок!) в слова Pečené koleno и не прогадали. Это оказалось то самое вепрево колено, по-простому — запеченная свиная рулька. Рекомендую!

Обычный день в Праге: поорал в таверне, попробовал заповедного пива, сфотографировался на фоне свастики Длиннопост

Важно: пустых кружек на столах в «У Флеку» почти не бывает. Как только официант замечает такую, то сразу меняет на полную. И продолжит менять, пока его сам не остановишь. Имейте это в виду.


Глава 2. Попасть на съемки фильма


Днем того же дня шли с другом по Новому городу к Йиндржишской башне (легче написать, чем произнести) и разговаривали, когда я обратил внимание на два больших флага Третьего рейха. Прошло секунд 40, пока я понял, что тут что-то не так. Не могут на старом здании в центре туристического города висеть здоровенные свастоны!

Обычный день в Праге: поорал в таверне, попробовал заповедного пива, сфотографировался на фоне свастики Длиннопост

Вскоре разглядел машины и технику 1940 годов, актеров и работников кинокомпании, которые вовремя не поставили ограждения и безуспешно пытались запретить прохожим фотографироваться на фоне свастики. На Сеноважной площади снимали какой-то фильм про войну.

Обычный день в Праге: поорал в таверне, попробовал заповедного пива, сфотографировался на фоне свастики Длиннопост

В 2018 году в Праге снимали «Человек-паук: Вдали от дома». Вероятность случайно натолкнуться на что-то подобное невелика, но мне повезло. А ведь я даже не пил эликсир удачи, как Рон Уизли перед матчем в квиддич. Хотя он тоже не пил, как оказалось. В общем, не суть!


Все это не так важно, когда ты в Праге. Это город для людей с любыми интересами и предпочтениями. Любите вкусную еду и пиво — прилетайте в Прагу. Нравится гулять в поисках достопримечательностей, здесь их много и все интересные — от старинных костелов и дома Франца Кафки до музея пива и стены Джона Леннона. Даже клубы, коктейли и неоновые вечеринки найдете без труда (вернее, они сами вас найдут и вручат листовку с адресом).


Если вы заметили в постах о путешествии Славика что-то необычное — это неслучайно. Впереди вас ждет сюрприз! А пока Славик посещает следующую страну, вспомните его предыдущие приключения:
АрменияГрузияТурцияКитайПольшаГермания → Чехия → ???
Показать полностью 5
Отличная работа, все прочитано!