Deathcrafter

ИРЛ — Александр Дедов, писатель-фантаст. Вот тут моя авторская страница в ВК: https://vk.com/sheol_and_surroundings
пикабушник
поставил 62 плюса и 1 минус
проголосовал за 0 редактирований
1938 рейтинг 336 подписчиков 163 комментария 43 поста 23 в горячем
197

Голод

Переворот, ГКЧП сдал позиции, Союз распался. На первом канале показывали повтор новостей. Высокий крепкий мужчина с раскрасневшимся лицом охотно давал интервью. Журналисты, словно рой назойливых мух, облепили своего героя, а он всё говорил, медленно, гнусаво, жадно…

— Это же я могу с работы вылететь. Что же я потом буду есть? – испуганно проскулил Уваев. Отчаяние наплывало волнами, нестерпимо захотелось объесться.

Борис Семёнович бросился на кухню, упал на колени перед холодильником и заплакал: на решётчатой полочке лежала зачерствевшая колясочка Краковской колбасы и полупустая банка консервированного зелёного горошка. Мужчина ел колбасу, вычерпывая ей круглые горошины из прозрачной стеклянной банки. Всё, нет больше Страны Советов, нет больше тёплой кормушки, теперь только с голоду помирать… Колбаса и горох закончились быстро, предательски быстро. Уваев сейчас чувствовал себя кишечным паразитом, которому суждено заживо сгнить вместе с телом умершего хозяина.

Выпив валерьянки, Борис Семёнович попытался уснуть. Сон шёл плохо, будто из-под палки. Под утро удалось задремать. Снился кошмар: на дворе тридцать третий год, старый колхозный барак, затерянный где-то на южной Волге. Уваеву три года, тощее, почти невесомое тельце, будто пёрышко, лежит на руках матери. Костлявая, чёрная от работы женщина засовывает в рот ребёнка марлевый мешочек, в нём жёваная кукуруза.

— Давай, подкрепись маленечко, — приказывает мать. Борис Семёнович высасывает из кукурузы скупые соки, солёные, со вкусом материнской слюны.

Злое воспоминание заставило проснуться с криками. Толстое тело, завёрнутое в мокрую от пота простыню, ныло нестерпимо. Каждый сустав крутило судорогой. Больше уснуть так и не удалось.

***

Минул год тоскливой полуголодной жизни, а за ним и ещё один. Зимой девяносто третьего года Уваев решился встать на весы: восемьдесят два килограмма. Почти на шестьдесят килограмм меньше, чем в августе девяносто первого. Борис Семёнович ощущал себя слабым и маленьким, болезненным... В сердце больно кольнуло: изрядно подтаявший живот и исхудавшие ляжки мешали жить! Безразмерные штаны висели киселём, пиджак, сшитый на заказ, болтался на исхудавших плечах как на вешалке. Ноги при ходьбе не тёрлись друг о дружку, это очень расстраивало и заставляло приходить в трясучую, бессильную ярость. Будто бы живёшь не в своём теле, будто бы дали чужое, не по размеру! Где весь этот нежный жирок, который Борис Семёнович слой за слоем, года за годом, с такой родительской любовью наращивал? Нет его… Убили Бориса Семёновича, Борис Семёнович уже не тот, что был раньше.

У депо за два года четырежды менялось начальство. Предпоследнего директора расстреляли прямо посреди цеха. Уваев в этот день сидел у себя в каптёрке, выстрелы слышал, но на место преступления так и не сходил. И слава богу! Борис Семёнович очень не хотел увидеть кровь, в последнее время аппетит и так приносил одни лишь душевные расстройства.

Зарплаты кладовщика хватало на скромный набор продуктов да на оплату коммунальных счетов. Новой одежды Уваев не покупал, боясь лишить своё чрево лишней макаронины. К бедности привыкаешь. В конце концов, можно радоваться еде, пусть и не в таких количествах как два года назад.

Борис Семёнович только-только начал свыкаться со своей судьбой, как неожиданно его попросили написать «по собственному желанию».

— За что!!!? — кричал в истерике Уваев. — Я же честно трудился, и гвоздя не вынес! У меня грамоты, у меня рекомендации от профсоюза!

— Ничем не могу помочь, — пожимала плечами начальник отдела кадров, неприятная женщина с кривыми жёлтыми зубами. — Сокращение, а у вас ни семьи, ни детей. И функционал у кладовщика не самый хитрый. Семёнова поставим и грузчиком, и кладовщиком.

— Пожалуйста, не губите! Землю жрать буду, в лепёшку разобьюсь! Не выгоняйте.

— Ничем не могу помочь, — всё также безучастно повторила кадровичка.

***

Жизнь показала кукиш и смачно харкнула в лицо. Хуже уже некуда. Всю неделю Уваев мучился кошмарами. Снились ему картины голодного детства, сцены колхозной жизни на Нижней Волге. Воспоминания о голоде крутили кишки, Борис Семёнович вставал посреди ночи и шёл на кухню – варить пшёнку. Пустотелая солёная каша создавала приятную тяжесть в животе. Желудок от вынужденных диет сильно утянулся, и пары ложек крупы хватало, чтобы успокоить пищеварение для нового похода на боковую. Но стоило варёному пшену провалиться поглубже в кишки, как плохие сны возвращались вновь.

Кое-какие деньги всё же старый кладовщик сумел припасти. Даром что всю жизнь занимался складским учётом, крепкие навыки хозяйственника сохранились.

Мужчина решил прогуляться по микрорайону и заодно прикупить газету с объявлениями. Возможно, какая-то работа в городе есть, можно устроиться сторожить детский сад или подработать в порту, если позволят. Всё чаще Борис Семёнович предавался постыдным мыслям: ради своей первой и последней любви — еды, он готов абсолютно на всё!

По возвращению домой Борис Семёнович разогрел себе пшёнки на плите и принялся её поглощать, жёсткую и сухую. Каша драла горло, даже горячий чай нисколечко не скрашивал трапезу.

Деньги на газету были потрачены зря. Как и ожидалось, никакой толковой работы. Одни лишь сомнительные предложения по созданию выгодного бизнеса. Однажды Борис Семёнович откликнулся на такое объявление. Сухопарый мужчина в строгом сером плаще предложил ездить в Норвегию нелегально и покупать там вещи, после чего продавать их уже здесь, в Балтийске, но уже совсем по другой цене. Никаких гарантий и подстраховок бизнесмен не предложил, только деньги на товар, а также на дорогу туда и обратно, он также непрозрачно намекнул, что в случае неудачи Уваев может и сам серьёзно подставиться. Борис Семёнович вежливо отказал, он привык полагаться на (почти) честный способ заработка и приверженность советской трудовой культуре. А посему, работы не было…

Уваев хотел было уже ложиться спать, как его взгляд привлекло странное объявление:

«Компания друзей примет в свои ряды желающих сильно растолстеть! Стабильный раскорм, по желанию возможен и интим, анонимность гарантирована!»

— Стабильный раскорм… — повторил вслух Борис Семёнович.

Пальцы сами набрали нужный телефонный номер.

***

Встреча произошла в кафетерии универмага. Гостья приехала из Калининграда по первому же звонку. Это была стройная и высокая шатенка. На вид женщине едва перевалило за тридцать, однако возраст тяжело угадывался из-за обилия дополнительных аксессуаров: несмотря на дождливую и пасмурную осень, женщина носила большие солнцезащитные очки, тонкие кисти прятались в изысканные кожаные перчатки, шея закутана в толстый шерстяной шарф, на голове широкополая шляпа коричневого цвета. Сентябрь выдался достаточно тёплым, но женщина предпочла облачиться в плотное драповое пальто, в складках которого терялись очертания фигуры.

— Ешьте, ешьте. Вы совсем исхудали, на вас больно смотреть, — ворковала спасительница.

— А вы? — хлюпал Уваев, доедая третье мороженое.

— А я сыта, с дороги ещё не проголодалась.

— Как вас зовут?

— Аудра.

— Какое необычное имя. У вас такой волшебный акцент. Откуда вы?

— Я литовка, – несколько высокомерно ответила женщина. Но это была ложь, старый кладовщик прекрасно помнил литовский акцент.

Уплетая за обе щёки пирожное «корзиночка», Уваев не мог поверить, что это всё происходит взаправду. Последние пару месяцев не доводилось есть что-нибудь вкуснее варёной пшёнки. До дома Аудру и Бориса Семёновича домчало такси. Грязный двор с одинаковыми хрущёвками, с разорённой детской площадкой и снующими туда-сюда алкашами вызывал у Уваева необъяснимое чувство стыда. Но его спутница, скорее всего привыкшая к лучшей жизни, не выглядела удивлённой или расстроенной.

— Вы здесь живёте? — только и спросила она.

— Да.

— Уютное местечко.

Женщина расплатилась с таксистом и вышла из машины следом за Уваевым.

— Ну что, пирожок, веди меня в свою берлогу.

Он неуклюже спотыкался по пути к родному подъезду, она шла следом — такая изящная, поступь её была хоть и грациозной, но какой-то тяжёлой, будто бы женщину целиком высекли из гранита и эта её аспидная тонкость всего лишь иллюзия.

Едва дверь квартиры затворилась, как гостья тут же скинула с себя пальто. Под ним была одна лишь ослепительная нагота: несмотря на точёную стройность, бёдра Аудры были крутыми, между ног гладко выбрито, плоский живот и две небольшие, но аккуратные грудки, будто каллиграф кисточкой махнул. На фоне аристократичной бледности довольно контрастно смотрелись красно-коричневые соски цвета гончарной глины. И ни одной морщины. Под гладкой, похожей на пергамент кожей, игриво гуляли крепкие мышцы.

Женщина легонечко толкнула Уваева в грудь, и тот послушно попятился из прихожей в единственную комнату. Так он и шагал, пока не споткнулся о край кроватного матраца и не плюхнулся на него всем весом. Девушка склонилась над распластавшимся Борисом Семёновичем и одним изящным движением извлекла член из расстёгнутой ширинки. Вялый орган исчезал в её аккуратном ротике и снова появлялся до тех пор, пока все двенадцать сантиметров мужества не затвердели и налились кровью.

— Вы очень вкусный, Борис Семёнович. Вы точно нам подойдёте. Ваши соки — настоящий деликатес!

В ответ Уваев лишь гаденько ухмыльнулся. Однако про себя отметил, что рот этой женщины какой-то неприятно холодный и шершавый. Память о юности выдавала совершенно иные ощущения, и прежде девушки хватали его ртом за срамное место, но то были горячие, влажные поцелуи. А сейчас… будто статуя отсасывает.

Аудра оседлала Бориса Семёновича. Она помогла себе рукой, введя член прямо во влагалище, другой рукой она упиралась в грудь кряхтящему Уваеву. Когда всё оказалось на своих местах, литовка ускорилась, двигаясь настолько изящно, что её неуклюжему партнёру на мгновение показалось, что он совокупляется с пумой или самкой леопарда. Однако ощущения всё же были странными, лоно прибалтийской красавицы было хоть и влажным, но твёрдым, как стены пещеры. Борис Семёнович ощущал, будто бы его пенис поместили меж двух осклизлых и едва тёплых камней. Впрочем, неприятными ощущения не показались. Ещё несколько фрикций, и он кончил. Аудра метнулась в сторону всего за секунду до эякуляции, Борис Семёнович пролился фонтаном себе на живот.

— Вы очень, очень вкусный, — мурлыкала литовка, запуская пальцы в густую сперму, и отправляя их себе в рот, один за другим. — Я не зря потратила на дорогу сюда целую вечность!

***

Расшатанный «Икарус» вёз Уваева и его новую подругу по ухабистым дорогам Калининградской области. Аудра задумчиво отвернулась к окну и не проявляла никакого внимания, будто бы и не было близости с Борисом Семёновичем всего пару часов назад. Впрочем, самого Уваева внезапная холодность литовки волновала мало, если там, куда они едут, всегда будут еда и секс, то плевать на всё и на всех. Пускай хоть камни с неба, главное наполнить свой желудок и видеть хорошие, сытые сны. Хотелось забыть о ночных кошмарах, о воспоминаниях, об исторической родине.

— Куда мы едем? — спросил Уваев.

— К друзьям.

Через час ржавый «Икарус» подкатил к стоянке на автовокзале. Пассажиры спешно покинули салон, Аудра и Борис Семёнович вышли последними. На выходе к Калининскому проспекту их ждала чёрная BMW с тонированными стёклами. Водитель посигналил и дважды моргнул фарами на «аварийке», чтобы привлечь внимание.

— Это за нами. Пора ехать, Борис.

Уваев молча кивнул. Из салона немецкой иномарки вышел высокий и стройный водитель. Одет он был в чёрный костюм-тройку, на глазах солнцезащитные очки, такие же, как и на Аудре. Его лицо имело неопределённый возраст: мужчине с одинаковым успехом могло быть и двадцать, и тридцать, и сорок лет. Водитель открыл заднюю дверь и жестом пригласил сесть. Аудра и Уваев разместились в салоне. Водитель вернулся на своё место и завёл двигатель.

Не было возможности разобрать дорогу, тому мешал начавшийся дождь и почти непроницаемая тонировка стёкол на пассажирских местах. Только лобовое стекло пропускало какой-то свет, но и его не было достаточно. Впрочем, немолодой кладовщик уже давно перестал волноваться и всецело доверился своей новой знакомой. От неё исходило какое-то магнетическое спокойствие, такое убаюкивающее, такое умиротворяющее. Борис Семёнович крепко уснул, а когда проснулся, машина уже была припаркована в светлом просторном помещении с высокими потолками. Белые стены прямоугольной комнаты украшали литые светильники-бра с неяркими лампочками накаливания.

— Приехали, – мурлыкнула Аудра. — Следуйте за Томасом, он проводит вас в вашу комнату.

***

— Как ваши дела, Борис Семёнович? — медсестра жёлтой лентой сантиметра измеряла объём конечностей, живота и груди изрядно раздувшегося Уваева.

— Прекрасно! С таким круглым животом и настроение, что называется — круглое, как солнышко!

— Рада слышать! Вы не голодны? Плановое кормление через полтора часа. Может, хотите чего-нибудь дополнительно: еды, напитков, меня или другую девушку?

— Я бы не отказался от нескольких свиных отбивных и литра-другого пшеничного пива. С близостью пока что повременим.

— Рада слышать, что у вас замечательный аппетит! — длиннолицая, с каштановыми волосами девушка всеми чертами напоминали Аудру. Будто бы родственники…

Медсестра покинула просторную светлую комнату, захлопнув за собой дверь.

За время своей новой сытой жизни Уваев имел множество женщин. Но каждый раз они были холодными и скользкими, с одинаковыми фигурами и одинаковым набором дежурных фраз. Лишь однажды ему разрешили вскарабкаться на толстушку, которая отчаянно просила «живого» мужчину. Под конвоем Уваева отвели в отсек номер четыре, для особо тучных «друзей», как их здесь называли. Женщина уже не могла вставать самостоятельно, на вид в ней было больше трёхсот килограмм. Впрочем, выглядела она ухоженно, без струпьев и пролежней. Уваев буквально нырнул в неё, секс был недолгим и утомительным, у обоих сильно сбилось дыхание и прихватило сердце, после этого случая Бориса Семёновича больше в четвёртый отсек не пускали. Всё чаще приходилось обходиться услугами Аудры, это было почти как первая любовь. Впрочем, день ото дня близости с женщиной хотелось всё меньше.

Сегодня утром Борис Семёнович встал на весы: сто восемьдесят шесть килограммов. Другой бы забил тревогу, но только не Уваев. Каждая новая унция живого веса была для него настоящим сокровищем, настоящей жемчужиной души. Показания стрелки весов оставляли в сердце какую-то приятную сладость.

Через несколько минут зашёл Томас. Их всех звали Томасами… Почти что одинаковые, они практически не разговаривали, лишь отвечали односложными «да» или «нет». На вопросы о странностях обслуги Аудра в короткие мгновения близости сообщала, что это прикрытие. Правительство якобы охотится за ними, считает деятельность «друзей» незаконной. Судя по её словам, функционирование этого эдема для толстяков оплачивали разжиревшие западные богатеи, которые готовы были поделиться удовольствием гедонизма лишь с истинными ценителями такой жизни. Всё это походило на сказку, Борис Семёнович мог и не поверить, однако сам был свидетелем всех этих чудес, творящихся под землей. Да-да. То, что над головой находится саркофаг из железобетона, а над ним еще несколько десятков метров земли, Уваев понял сразу. В подземных продовольственных складах, на которых он проходил практику, будучи студентом техникума, были точно такие же потолочные перекрытия. Впрочем, знание своё он никак не показывал, ибо прогулки разрешались только по строго отведённому отсеку номер два, который почти в точности имитировал обычный наземный скверик. Впрочем, покинуть этот рай никто не решался. Людей месяцами откармливали, после чего их переводили в четвёртый отсек на усиленное обеспечение. Уваев видел, как Томасы заботятся о разжиревших «друзьях» лишь единожды: когда его водили к любовнице-толстушке. Тогда эта гиперопека показалась Борису Семёновичу более чем уместной: и что нужно подадут, и в туалет или душ сводят, и задницу подотрут. Всё для тебя, знай себе – ешь! Он и сам ждал, когда его переведут в заветный «четвёртый».

***

Уваев не знал, сколько времени сейчас на часах, как долго он находится под землей, какой сейчас день, месяц или год. Его волновало лишь одно: как следует подкрепиться! Сегодня наступило время очередного сеанса антропометрии: взвешивание покажет — можно ли переводить Бориса Анатольевича в отсек для настоящих обжор!

Медсестра Хельга была как всегда приветливой.

– Борис Семёнович! А вы всё круглее и круглее! Прямо приятно посмотреть. Даже больно вспоминать, каким вас сюда привезли.

— Да, милая моя. Мне уже и вставать с кровати тяжело. Пора бы уже в четвёртый.

— Это мы сейчас и хотели посмотреть! Так. Вставайте на весы, аккуратно. Двести тридцать два килограмма при росте один метр восемьдесят один сантиметр. Что ж, Борис Анатольевич, поздравляю. Сегодня же мы переводим вас в четвёртый! Сейчас Томас подготовит для Вас подходящую комнату. Что-нибудь хотите?

— Да, Хельга. Могла бы ты мне помочь… ротиком?

— Всегда пожалуйста!

Уваев тяжело рухнул на кушетку и широко раздвинул ноги. Два Томаса приподняли ему живот, надёжно удерживая тяжёлые жиры на весу. Борис Анатольевич уже привык к безмолвным помощникам, его не смущало, что Томасы готовы прийти на помощь даже во время секса. Хельга изящно опустилась на колени и, стянув с пациента трусы, присосалась к короткому члену. Отравленная эстрогенам половая система работала с холостыми оборотами, однако мастерство Хельги позволило Уваеву возбудиться. Медсестра так яростно работал головой, что Борис Семёновоич, несмотря на почтенный возраст, эякулировал очень быстро.

— Да, — протянула медсестра, вытирая сперму с пухлых губ. – Соки по вкусу действительно достигли необходимой консистенции. Вам уже месяц как пора в четвёртый отсек.

***

Четвёртый отсек подарил покой. Теперь нет нужды самому подниматься за едой или напитками: всего одно нажатие на специальную кнопку, и кто-то из свободных Томасов приносил всё необходимое моментально. Борис Семёнович сильно отяжелел. Он больше не мог вставать с кровати без посторонней помощи. Приходили Томасы и делали всё, что от них требовалось: провожали в ванную или туалет, включали фильмы на проекторе, приносили книги.

Ночью Бориса Семёновича разбудили чьи-то тяжёлые шаги и сбивчивое дыхание, он проснулся. Мужчина почувствовал, как рядом с его кроватью кто-то уселся.

— Не пугайся, — шепнул незнакомец. — Извини, если я тебя потревожил. Пытаюсь вот немного самостоятельным побыть, похудеть немножко.

— А зачем? Ты разве сюда пришёл не для того, чтобы растолстеть до предела?

— Да, за этим, только видишь ли, брат, какая штука. Мы тут с тобой еда, и стони других таких же, как мы, они тоже еда.

— Да что ты такое несёшь, ты что, с ума сошёл?

— Ах, если бы. Я жив только потому, что стараюсь худеть и не даю весу перевалить за триста килограмм. Иначе меня отправят в Каналибус. Они говорят, что у меня особый вкус, что в моих соках много энергии. Иначе бы прихлопнули как муху, Томасы… Хотел бы, чтобы всё это было плодом моего воображения.

— Каналибус?

— Да, кормушка. Слышал о ней из разговоров. Между собой они говорят по-норвежски. Странное наречие, должно быть архаичное… Уж не знаю, что они такое, но явно не туристы из северной Европы. Каналибус находится где-то в горах Норвегии. Туда отвозят самых откормленных…

— Откуда знаешь норвежский?

— Изучал германскую филологию в университете. Послушай, срочно начинай худеть, ясно? Если хочешь продлить себе жизнь, не ешь! Кормят насильно — вызывай рвоту. Убивать они не станут, у этих тварей какой-то кодекс чести касательно еды. Им нужны наши соки, нужен наш жир. Они пьют его! И семя… Как они говорят, в капле спермы жизни больше, чем в капле крови.

— Да что ты такое несёшь, чёрт тебя подери!? — Борис Семёнович почти перешёл на крик.

Рассказчик крепко зажал рот Уваева своей влажной, пухлой ладонью.

— Не кричи! — шепотом продолжил он. — Я знаю, что они не люди. Они только похожи на людей, но внутри они другие, не такие как мы, будто из камня, понимаешь? Они будто живые камни… Чтобы метаболировать, им нужен колоссальный источник органической энергии, а это жир, жир! Понимаешь!? Жир заставляет камни двигаться! Вот поэтому они и откармливают нас, им нужен жир строго определённой консистенции! Сюда привозят далеко не каждого.

Глаза привыкли к темноте. Уваев смог различить черты говорящего: это был огромный нагой толстяк с бородой, его волнистое тело покрывала россыпь длинных волосков. Впрочем, по габаритам он значительно уступал Борису Семёновичу.

— Я должен хоть кому-то это рассказать! — продолжал шептать бородач. — Видел, как они кутаются в одежду, наверняка видел? Эти люди-камни – дети подземелий! Они не любят свет. Не то чтобы он мог их убить, нет, от света они слабеют, становятся вялыми и сонными. Меня сюда Марго притащила. Длинная худа сучка, а, впрочем, они все здесь такие. Когда мы гуляли, из-за туч выглянуло солнышко, её беднягу так разморило, что Томасу пришлось запихивать нас в машину чуть ли не силком. Я так думаю, они и размножаются с нашей помощью. Каменная баба может родить от человека, а вот Томасы, они как рабочие пчёлы, понял? На подхвате, ниже рангом.

В комнате внезапно включился свет, несколько десятков светильников, подвешенных под потолком, вспыхнули в одно мгновение.

— Так-так! — в дверном проёме появилась Хельга в сопровождении двух Томасов. — И что тут делает наш непослушный поросёночек?

— Я? Да так, перед сном решил прогуляться! — Бородач резким движением отнял ладонь от лица Уваева.

— Зачем ты тратишь драгоценные калории? Зачем расстраиваешь наших хозяев, а, Евгений?

— Я, я… Больше не повториться.

— Нарушитель режима! Привяжите его к кровати и назначьте гастростомию. Хирург придёт через час.

— Нет! Нет! Не нужно, пощадите…

Хельга проводила взглядом двух Томасов, с завидной прытью утаскивающих Евгения под локотки.

— Что он вам наплёл? – улыбаясь, спросила медсестра.

— Он… он только сказал, что мне нужно худеть, вот и всё.

— Не слушайте его, он безумен. Мы держим его здесь лишь из жалости. Больше он никому не нужен, нет родственников, сирота. Мы назначим ему лечение… ради его же блага.

***

Прошло несколько недель после визита ночного гостя. Уваев почти забыл эти страшные и нелепые слова самоназванного филолога-германиста. Жизнь текла своим чередом, и мужчина практически забыл о своих голодных сновидениях. Кормили по расписанию, интимная близость требовались всё реже, а потом и вовсе в ней отпала надобность. Всё кастрированное существование человека весом в четыреста килограмм свелось ко сну, личной гигиене и приёмам пищи.

Однажды ночью Бориса Семёновича разбудил шум. В его комнату въехал жёлтый дизельный автопогрузчик. Под исполинской кроватью Уваева протянули стальные тросы и прикрепили их к стреле подъёмника. Машина загудела, груз с натугой оторвался от бетонного пола.

Кровать везли по разным коридорам, они уходили в глубину под небольшим углом. Вокруг царил хаос: толпы Томасов, медсёстры, Аудры… На других вилочных погрузчиках тащили точно таких же обитателей «четвёртого». Толстяков, разожравшихся до полной беспомощности.

Всех свезли в просторную белую комнату, такую же безликую, как и все остальные помещения этого подземного лабиринта. Единственное отличие заключалось в высоком сводчатом потолке.

Кровати с ценным грузом выстроили кругом, по периметру помещения. В центре стояла женщина. Хищная в своей худобе, она возвышалась над снующими Томасами на две-три головы. Лик её был сухим и безжизненным, казалось, что из неё откачали всю жидкость. На голове не росли волосы, женщина могла бы показаться грубо сработанной статуей, если бы не эти глаза… умные, проницательные, полные ярости. Она стояло неподвижно, и стоило ей сделать шаг, как свита тут же расступалась.

Долговязая женщина-статуя издала протяжное шипение, резко согнулась пополам, внутри неё что-то щёлкнуло. Её голова… Она как спущенный футбольный мяч вывернулась наизнанку, обнажив огромную пасть, усеянную рядам острейших игл. Глаза, уши и рот с аккуратными губами съехали на затылок. «Человеческие» части лица этого чудовища прерывисто двигались: глаза попеременно моргали, уши и губы хаотично подрагивали.

– Матрона! Отведай свежей плоти наших священных свиней! Дай нам знать, достойно ли мы поработали, – произнесла одна из женщин, как две капли воды похожая на Аудру.

Щёлкая и дёргаясь, матрона кивнула. Свита тут же ступила в тень.

Чудовище начало свой пир! Оно склонялось над каждой жертвой, вонзая иглы вывернутого наизнанку лица прямо в живот. Она… питалось жиром! Очередь дошла и до Бориса Семёновича! Мужчина ощутил ужасающее прикосновение этого поцелуя: матрона впилась в тучное тело, хлюпая и чавкая. Уваев чувствовал, как разжижается жир под кожей, как он исчезает в тончайших иглах, засевших глубоко в животе. Связанный и испуганный, он не смел и шелохнуться. Матрона продолжала свой пир, глаза на затылке внимательно следили за каждым движением.

Богомерзкая дегустация кончилась, матрона заскрипела всем телом, затем раздался резкий хлопок. Голова чудовища провалилась сама себя и обрела прежний, почти человеческий облик.

— Отлично, сёстры, — заговорила матрона. — Я довольна вашими трудами, этого и ещё вон тех двух я заберу для архиматрон. Остальные будут готовы примерно через два месяца. Вы свободны!

Все разошлись, в комнате остались три Томаса, Уваев и ещё два мужчины. В одном из них Борис Семёнович узнал того самого бородача, из его живота торчала пластиковая трубка, всё это время нарушителя режима кормили насильно… Третьим был расплывшийся смуглый мужчина с иссиня-чёрной порослью по всему телу.

Томас наклонился над Уваевым, в его руке громко жужжала татуировочная машинка. Толстяк не чувствовал боли, укусы иглы с чернилами после поцелуя матроны казались лёгкой щекоткой. «11213» —Уваев, как забойная скотина, получил свой серийный номер.

Больше рассказов здесь: https://vk.com/@sheol_and_surroundings-proza-i-poeziya
Продолжение "Голода" в комментариях.

Показать полностью
-4

113.0 FM. Враг мой, бойся меня

Небольшое превью: текст из межавторского проекта, цел которого - "убить" надоевшие шлягеры, которые в разное время крутили по радио.


I. Враг мой, бойся меня


Я гулял по Дому Грачей ещё будучи босоногим мальчишкой: в те времена этот великолепный каменный особняк был заброшен. Я частенько пробирался внутрь через канализацию, чтобы выспаться в одной из многочисленных комнат. Святые годы! Тогда люди были гораздо суевернее и думали, что Дом Грачей населяют призраки. Но Шугейт, этот грязный ублюдок Шугейт, он словно бы знал о моём прошлом и нарочно купил именно этот особняк, хотя в городе было множество других, более живописных и более статусных домовладений.

Двадцать лет прошло, а я снова иду знакомым туннелем, чтобы попасть в подвал Дома Грачей. Кажется, прошедшие годы никак не изменили эту извилистую кирпичную кишку; разве что паутины стало больше.

Я хочу напугать! Только напугать! Шугейт — он, пожалуй, самый известный вдовец на Жирном Востоке, такой весь картинно-правильный папаша, что меня просто тошнит. Городские газеты, плакаты на витринах магазинов, навесная реклама на дилижансах — везде этот усатый хлыщ Шугейт вместе со своим распроклятым сыночком. Он даже компанию свою назвал «Шугейт и сын». Ублюдок! Ты забрал у меня всё, но подожди, о!, — скоро мы поменяемся с тобой местами. Скоро ты сам окажешься на улице.

Я хочу напугать, всего лишь напугать. Да, я бывший щипач , но я не убийца. Мокрые дела мне противны, а брать на душу ещё один грех?.. Я уже не в том возрасте, да и сынуля Шугейта мне, в общем-то, ничего плохого не сделал.

Всё ведь до безобразия просто: прокрасться в Дом Грачей (а его-то я знаю как свои пять пальцев), облить спящего младенца куриной кровью и оставить записку с угрозами. У Шугейта много врагов! Мой маленький алкогольный бизнес почти умер благодаря заводу этого сраного выскочки, но он ведь владеет огромными наделами земли, он вкладывает деньги в строительство. «Кончай застраивать пустыри, Шугейт, ты лезешь в слишком глубокий омут. Боюсь, можешь не вынырнуть. Тебе лучше покинуть Жирный Восток!», — так я написал в записке. Разве кто может подумать на немолодого владельца маленькой винокурни? О, нет! Конечно же нет! Но я не уверен, что эта наглая диверсия очень уж сильно ударит по карману Шугейта. Я и сам не знаю, чего я жду от этого проступка. У отчаяния нет логики.

Что ж, вот она — дверь в подвал. Надеюсь, что новый хозяин не поменял здесь замки… Так, берём металлический штырёк, поддеваем…

Щёлк!

Кажется, за эти двадцать лет никто не удосужился смазать замки. Это было громко, но в Доме Грачей очень толстые стены. Вряд ли меня кто-то услышал.

Придётся задуть свечу. Рыжий свет газовых ламп разгоняет темноту, чтобы я мог увидеть эту роскошь. Как же изменился Дом Грачей! Сколько денег этот хлыщ вложил в реставрацию? Наверное, можно было купить себе три новеньких поместья. Расточительство грех — страшный грех! Тот, кто когда-то жил на улице, будет помнить об этом всегда.

Бывших воров не бывает; я мысленно вернулся в своё прошлое, когда прятался от полиции в заброшенных кварталах, которые нынче Герцог сравнял с землей. Тогда считалось целым искусством — ходить по ступеням без скрипа. Но, чёрт подери, как же я обожаю Дом Грачей за его молчаливые каменные лестницы.

Тихонько крадусь… Где-то здесь должна быть детская. Мои глаза уже не те, но слух всё такой же острый: посреди ночной тишины я различаю сонное агуканье, причмокивание, недовольные стоны.

Детской оказывается скромная комната с минимумом мебели и игрушек. Господи, неужели Шугейт экономит и на собственном сыне? У богатых свои причуды…

Простецкая деревянная кроватка с плотным белым балдахином стоит у стены. Тихонько, тихонько… Достаю бутыль с кровью, откупориваю.

Ай! Половица под моей ногой проваливается, на лодыжке сомкнулись зубцы капкана. Крупный! Должно быть, на волка… Была не была… Держись, Шугейтовский выродок…

Я откидываю балдахин, но вместо младенца нахожу в кроватке граммофон. Так это была пластинка? Я в ловушке…

Дверь за моей спиной открывается, я сажусь на пол, чтобы облокотиться спиной о кроватку и встретиться с врагом лицом к лицу. Но… Аврора? Боже, боже, боже… Что она здесь делает?


II. Друг мой, не отрекайся от меня


Помню, как двадцать лет назад я влюбился в этот лёгкий с поволокой взгляд. Один глаз зелёный, другой голубой; она словно бы глядит в самую твою душу, видит всю грязь, что налипла на комочек света в твоей груди. Аврора, старая моя подруга.

— Ты пришла выручить меня? — спрашиваю я, но тут же читаю ответ в её глазах: нет, она точно здесь не за этим.

— Я знала, что ты придёшь… Знала! Как же ты жалок, Мортимер… Что у тебя в руке?

— Это… Я просто хотел напугать…

— Ты хотел навредить моему сыну? Мортимер, после всего, что я для тебя сделала?

Сыну? Чёрт подери, как лихо складывается мозаика! Значит, Шугейт никогда не вдовел? Значит, он все эти годы прятал Аврору, зная, что народ осудит его связь с женщиной, которая лишь на две трети человек.

— Это всего лишь куриная кровь. Повторяю, я просто хотел напугать. Но вот ты… Так ты выкрутилась, да?

— Ты хотел навредить моему ребёнку. Это всё, что сейчас важно.

— Мы с тобой столько лет выживали на улице! Я первый, кто поверил в твой дар, я единственный, кто тогда хотел тебе помочь. Помнишь, как мы мечтали о винокурне? Теперь она у меня есть и это не предел! Мы могли бы и дальше идти по пути к успеху…

Я смотрю на Аврору, пытаюсь найти её глаза, но взгляд старой подруги теперь скользкий, как налим. Изящным движением она убирает от лица волнистые медные локоны; как же она красива…

За спиной Авроры появились охранники, но она остановила их жестом.

— Я думаю, Шугейт лично захочет поговорить с этим человеком. Позовите его.

— Да, мэм, — ответил лихого вида седоусый мужик в сером френче.

Аврора подходит ко мне ближе, зажигает газовый фонарь на стене справа. Теперь я отчётливо вижу её лицо — такое же востроносое и хищно-худое, такое же, как и многие годы назад.

— Это была твоя мечта, Морти… А я мечтала о другом: о семье, о детях, о спокойной жизни в уютном фамильном гнёздышке. Но ты не мог мне этого дать, в отличие от Шугейта. Да, представь себе, это я уговорила его купить Дом Грачей.

Грязная сука! Подлая и беспринципная, как и все бабы! То ли боги, то ли демоны наградили её возможностью видеть недалёкое будущее. Как правило, это были какие-то пару дней, но нам вполне хватало, чтобы выбрать нужную лошадь на скачках. Ради неё я украл тот самый фартинг, чтобы поставить на Рыжего Заката и срубить наш первый куш.

— В отличие от тебя, Морти, Шугейт мог правильно вложить деньги. В отличие от тебя, Морти, он никогда не останавливался на достигнутом.

— Но мне не нужен был весь мир, Ави, я просто хотел делать виски. Я даже научился делать ром, сестрёнка! Каждый уик-энд полки моего магазина пустели, пока за дело не взялся твой муж. Людям нравилось, потому что я вкладывал душу в это дело. Но теперь им слишком дорого. Шугейт травит их дешёвым пойлом, а с этим я смириться не могу. Да, твой Шугейт тоже решил запустить свои щупальца и в алкогольный бизнес. Но ради всего святого, выйди на улицу и спроси у любого пьяницы, чей виски лучший во всей округе. Это называется «С душой», Ави. А у Шугейта вместо души мешок для денег.

Аврора гневливо накуксила губки. Она всегда так делала перед тем, как разразиться эмоциональной тирадой. Но не в этот раз…

Кто-то, одетый в мешковатую клетчатую пижаму, внезапно возник за спиной Авроры. В руках он держал обрез охотничьего ружья. Я хотел крикнуть, предупредить Аврору, но всё произошло слишком стремительно. Человек в пижаме спустил оба курка, дробь разнесла голову Авроры в мелкую костяную щепку, щедро приправленную мозгами.

Обезглавленное тело рухнуло возле моих ног. Я закричал.


III. Нелюбимая, прости меня


— Мешок для денег вместо души, говоришь? — Человек в пижаме сделал глоток из большой квадратной бутыли и поставил её на стол. Это был Шугейт, он пил мой виски «Ангел пятницы». — Что ж, чертовски верно сказано. У тебя действительно хороший виски, сосунок, и мне в этом деле действительно не угнаться за тобой.

Шугейт переломил обрез и, насвистывая себе под нос весёлую мелодию, вынул стреляные гильзы и заново снарядил оружие. Затвор щёлкнул, зловеще хрустнули курки. Сейчас чертовски хотелось опорожнить мочевой пузырь от страха, но мне хватило сил сохранить остатки мужества.

— Что ж, судя по тому, что я до сих пор жив, ты хочешь поговорить? — спросил я.

— Совершенно верно, хотя ты и заслужил лежать рядом с этой сучкой. Прости меня, зайка, — сказал Шугейт, поцеловав руку мёртвой жены. — Она ведь предсказала твоё появление буквально деталь в деталь. Но, как ты знаешь, её предсказания не работают для неё самой. Не могла она делать это для себя. Поэтому ей нужен был сначала ты, потом я, потом ёбаный ублюдок Стив Чарльз из «Чарльз индастриз». Мои люди вычислили, что эта сука с ним спит. Должно быть, решила отхватить себе кусок пожирнее. Да ты и сам всё знаешь, — Шугейт сделал решительный глоток виски и крякнул. — Чарльз начал меня теснить. На рынке недвижимости мы пока на равных, но я пробивал по своим каналам: он пару сотен миллионов вложил в какой-то проект, о котором даже мои ищейки не смогли узнать ничего путного. Чую что-то грандиозное… В общем, в недвижимости я буду плестись на вторых ролях. Но у меня есть охуенный козырь — алкогольный бизнес. И тут, сосунок, ты станешь моей волшебной палочкой.

— Каким образом, мистер Шугейт? Я владелец небольшой винокурни, мои, если это можно так назвать, «мощности» вряд ли вам как-то существенно помогут.

— Это так, старик! Торговец ты скверный, но винокур прекрасный! Чёрт подери, это лучший виски, что я когда-либо пил… Я предлагаю тебе сделку: ты станешь начальником производства, главным технологом, ну или как оно там называется? В общем, будешь главным по рецептуре. Ты постараешься сделать так, чтобы «с душой» был теперь мой алкоголь.

— А если я откажусь?

— Ты очень-очень сильно позавидуешь судьбе Авроры.

— Значит, выбора у меня нет? Что дальше?

Шугейт поворачивается ко мне спиной и что-то кричит своим людям. В комнате возникают два громилы в серых френчах, один из них держит в руках лом. Они очень неаккуратно освободили мою ногу. Было чертовски больно, я едва не потерял сознание, пока меня тащили в кабинет этажом выше. Там меня усадили в мягкое кресло, служанка принесла лёд и приложила его к ноге.

— Подписывай документы и катись отсюда. К работе приступишь через неделю, и у тебя будет ещё два месяца на то, чтобы обучить технологов на производстве. Не справишься — в моём подвале есть всё, чтобы ты в полной мере осознал свою ошибку. Роза! Йод и перевязку, живо.

В кабинете снова появилась служанка, в руках она держала мутную бутыль и рулончик хлопкового бинта.

— Передавай привет Лиаму, Мортимер.


IV. Любимая, люби меня


Вот-вот рассветёт. Надо отдать должное: Роза сделала перевязку довольно качественно. Да, было больно, но я мог идти сам. Город всё ещё спал, лишь изредка мне попадались патрульные констебли, которые изо всех сил старались не обращать на меня внимание.

Вот он — Кривой переулок, вот он — мой дом. Двухэтажная деревянная постройка, видавшая свои лучшие годы задолго до моего рождения. Дом требовал ремонта и у меня были деньги, но я почему-то всё время откладывал.

Ключи провалились сквозь дырку в кармане в подкладку куртки, совершенно не хотелось сейчас тратить силы на их выуживание. Я настойчиво постучал в дверь.

— Господи! Мортимер, я так волновался… Я думал, что ты уже не вернёшься…

На пороге стоял худощавый бородатый мужчина в женской ночнушке. Лиам, мой сладкий Лиам. Близнецы… Должно быть, когда-то они с Шугейтом были похожи как две капли воды, вот только моего мальчика время всё же пощадило, он не растолстел и не облысел.

— Могло быть и хуже, Лиам… Могло быть гораздо хуже.

Я переступил порог и небрежным движением скинул с себя сапоги. Лиам тут же схватил веник и принялся сметать грязь в угол.

— Я теперь работаю на Шугейта, Лиам. Он передавал тебе привет.

Я подхожу к моему возлюбленному, задираю подол ночнушки и трясущейся от усталости рукой нащупываю его половой орган. Да, Шугейт знатно поимел меня, а я только и могу, что трахать его копию.

Словно пса за поводок, я веду моего Лиама наверх. У нас есть ещё пара часов ночи, но эта ночь будет полна любви и ярости.


Автор — Александр Дедов: https://vk.com/sheol_and_surroundings


Другие радиостанции:


88.3 FM

666.0 FM

1.16 FM

69.0 FM

19.2 FM

42.00 FM


#РадиоНенависть

Показать полностью
67

Чёрная ночь за окном

Художник - Александр Павлов

Чёрная ночь за окном Grimdark, Темное фэнтези, Крипота, Что почитать?, Славянское фэнтези, Длиннопост

— Как же холодно, курва! — Дружинник сжал и разжал кулаки, разгоняя кровь по озябшим пальцам. — Не знаю, как ты, а я вот хряпну!

Он пошарил за пазухой, достал фляжку, глотнул и крякнул от удовольствия.

— Василь, ну? — Молодой дружинник ткнул фляжкой в плечо товарища. — Может, пригубишь?

Василь скривился, брезгливо отстранив от себя руку сослуживца.

— Пойло с дозором не дружит.

— Как знаешь! — Молодой человек пожал плечами, и они с товарищем пошли вкруг деревни.

Заснеженный лес темно-синим кольцом обступил немногочисленные мазанки. С неба продолжало сыпать, придавая полной луне рябой вид.

Они неторопливо шагали, высоко задирая ноги. В фонаре сиротливо подрагивало пламя единственной свечи, лишь немного освещая путь.

— Кончай, Орэст. Пьяным от тебя толку не будет, если Гетьман объявится. — Василь с укоризной глянул на тощего товарища: стегань великовата, кольчужка не по размеру, перевязь с шашкой сползла набок. — А, от тебя и от трезвого толку нет…

Орэст насупился, поправив кушак.

— Хрыч ворчливый!

Сегодняшняя ночь выдалась спокойной. Который дозор подряд Василю везло: он до сих пор не встретился с Гетьманом. Но он видел тех, кому повезло меньше: если бедняги и уходили живыми, глянуть на них было страшно — сплошная рана. И каждый, каждый тронулся умом.

— Уже версту двенадцатую накручиваем, поди что! — Василь стряхнул снег, чтобы сесть на пенек. — Минутку-другую передохнем.

Старый дружинник приоткрыл дверцу фонаря и, прикрывая рукой пламя, подкурил люльку. Кисловатый дым наполнил легкие: хорошо!

Василь совсем было уверился в том, что на их с Орэстом часах сегодня ничего не случится. И очень, очень зря.

Где-то позади, со стороны леса, захрустел снег. Чьи-то маленькие ножки торопко шагали сквозь стужу.

— Меня ждете, стало быть? — услышали дружинники писклявый детский голосок.

Василь уронил люльку в снег. Перепуганный Орэст дрожащей рукой кое-как выудил шашку из ножен. Следом за ним с пенька вскочил и Василь.

Перед ними стоял белобрысый мальчишка: лет восемь на вид, босой, в холщовых штанах и грязной льняной рубахе. В тощей руке он сжимал огромную булаву, для него — неподъемную с виду.

Василь сглотнул. Если слухи не врут — им несдобровать. Если слухи не врут — эта пудовая булава сразит их быстрее стрелы.

— А чего такое, панове? Не рады, штоль? — Мальчишка резким движением перебросил булаву из руки в руку, будто бы та и не весила ничего. — Да я и сам не рад…

Василь и глазом не успел моргнуть, как мальчишка метнулся к Орэсту. Он высоко запищал, атакуя долговязого противника. Но дружинник оказался на удивление проворным: в последнее мгновение увернулся, даром что тощий.

— В набат бейте, курвы! — закричал Орэст. — Гетьман вернулся! Ох, матушка…

Шашка в руках Орэста дрожала, он сделал неуверенный выпад и тут же пожалел об этом: шипастый шар булавы прилетел в открывшийся бок. Дружинник охнул и повалился в сугроб. В свете луны снег под ним наливался чернотой.

— Прощаемся, значит, — пропищал мальчишка и опустил булаву на голову дружинника. Смачно хрустнуло, влажные ошметки брызнули в стороны.

Собрав всю волю в кулак, Василь рубанул шашкой, но предательски дрожащие ноги не дали вложить силу в удар. Клинок скользнул по тощей мальчишеской спине, отхватив кусочек плоти.

— Дерешься, значит… — Мальчишка нарочито медленно поднялся на ноги и расставил руки в стороны; в его правой ладони смолянисто блестела черная булава. — Ну так дерись до конца! Ну, давай! Струсил, штоль?

— Не подходи, демон! Клянусь Святым Кругом, убью курву!

— Так и убивай, ну. Рука у тебя крепкая, как погляжу. Не то что у этого, — мальчишка плюнул на изуродованный труп Орэста. — Знатно, значит, голов порубал.

— Пасть заткни, демон!

— А чего сердишься? Угадал, штоль?

Мальчишка уверенно зашагал вперед с широко разведенными руками. Он радостно улыбался, в глазах его плясало безумие.

Василю ничего не оставалось, как рубануть шашкой крест-накрест. Лицо мальчугана тут же разошлось в стороны и вывернулось мясом наизнанку. Тщедушное тельце упало у ног дружинника, заливая темной кровью латные сапоги.

Василь тяжело дышал. Голов он и правда отсек немало, да вот ребенка убил в первый раз. Всякое бывало, но чтобы такое…

Дружинник смотрел на два коченеющих трупа. Волей-неволей взглянул и на большущую черную булаву: мертвый мальчишка до сих пор крепко сжимал рукоять.

Почему-то захотелось поднять это страшное оружие. Подержать в руках, полюбоваться лунным светом, играющим на гранях острых шипов.

Не в силах противиться, Василь выдернул оружие из заскорузлых пальцев трупа. Булава оказалась еще тяжелее, чем выглядела. Но это была приятная тяжесть.

«А рука у тебя и вправду крепка! — Василь услышал в голове голос, глубокий и вкрадчивый, но со знакомым выговором. Так говорил сумасшедший мальчишка, мертвый мальчишка. — Повезло мне с тобой. Ну, уходим, стало быть. Чего встал? Двигай, штоль!»

Где-то за спиной гулко бил колокол. Дружинники стекались со всех сторон, но Василь был уже далеко. Чья-то черная воля заставляла его бежать все быстрее и быстрее, крепко сжимая булаву.

* *

Заставный сердито качал головой: из окрестных хуторов опять мальчишек да стариков прислали. Где ж хоронить-то всех? Авось придется просить священника сдвигать ограду у погоста. «Мертвые, мертвые, мертвые, — думал заставный, — и сдалась же церкви эта проклятущая деревня. Сколько народу полегло от руки Гетьмана, чтоб ему в ад — собаке!»

На горизонте появилась тройка. Заставный прильнул глазом к подзорной трубе: гнедые кони степной породы лихо поднимали копытами снежную пыль. На санях, чадя большой глиняной трубкой, сидел широкий мужик в соболиной шубе. Был он явно не из этих мест: круглое и плоское лицо, иссеченное шрамами, узкие глаза с нависающими веками, жидкие усы и бороденка, уже тронутые сединой.

— Это Головы человек, — крикнул Заставный своим хлопцам. — Не пали по нем! Предупреждали, что будет.

— Тьфу! — сплюнул лихого вида усатый мужик и убрал самострел от окошка бойницы.

Заставный спустился вниз по лестнице, чтобы поговорить с чужаком. Он вышел во двор и велел отпереть ворота.

Чужак дал коням кнута, и те резво затащили сани внутрь. Дружинники поспешили закрыть ворота на засов: вечерело — Гетьман мог объявиться.

— Ну, такой-сякой человек, показывай, с чем явился.

Мужик спрыгнул в снег и слегка ослабил застежки на шубе.

— Теплые зимы у вас. Вот! — Узкоглазый протянул свиток, запечатанный сургучом. Заставный выхватил его из рук и тут же отскочил на пару шагов.

— Стой где стоишь, такой-сякой человек. Авось не продырявят.

— Грамота, подписанная Отцом-архонтом, — чужак оглянулся по сторонам, неуютно поежившись под прицелами самострелов, — по запросу Головы вашего. Тут все слово в слово.

Заставный был неграмотным, но перед человеком, получившим в метрополии документ, подписанный самим владыкой церкви, почему-то не хотелось ударять лицом в грязь.

— Олэсь! А ну подь сюды. ОЛ-Э-Э-СЬ!

Из надвратной башни вниз сбежал запыхавшийся мальчишка.

— Что, дядько? Зачем звал?

— На вот, прочти. Я что-то слаб глазами стал.

Взгляд светло-карих лучистых глаз Олэся забегал по пергаменту, он читал по слогам, иногда пропуская буквы:

— А по-се-му при-ка-зо-ва-ю: кол-дуна пу-стить и во всем ока-зо-вать со-дей-с-твие! Отец-архонт Ев-лампий Сем-сорский. Подпись…

Мальчишка отнял от лица документ и посмотрел на чужака. В его глазах читались уважение и страх.

Заставный кивнул, и его хлопцы опустили самострелы, вернувшись к дозору.

— Вот спасибо, добрый человек. — Узкоглазый выбил прогоревший табак из чаши трубки. — А то оно, знаешь, не очень тянет говорить, когда на тебя стрелы смотрят. Ну! Веди к очагу да рассказывай — чего тут у вас.

* *

Проснувшись, Василь обнаружил себя бредущим по лесу. Болело буквально все тело, в груди неприятно саднило, но он продолжал идти. Шагал против своей воли…

Василь приказал ногам остановиться, попробовал смежить веки — все без толку.

— А, проснулся, значит, — сказало тело. Голос был его, Василя, но вот нотки в нем…. Как у того мальчишки.

— А, догадался, стало быть. Ну, ты не переживай. Я тебя еще нескоро из разума выцарапаю. Опыт твой нужен, рука твоя крепкая. Сейчас вот подкрепимся, а потом на дело! Попробую твою лихую удаль.

«Гетьман, собака! Ты только глазом моргни, я с обрыва сигану. Насмерть разобьюсь, курва!»

— Не сиганешь! — Гетьман поднес булаву к глазам. — Многие пытались, ни у кого не вышло. Ты силы прибереги, штоль. Зря злишься-то, пан. Вот твое племя чего? Извели нас на собственной земле, дома наши сожгли да свои построили. И что? Я вон не злюсь, и ты не злись. По справедливости все.

Деревья расступились, показался край опушки, залитый лунным светом. Тяжело дышать; левая рука повисла плетью, правая — с булавой — горит огнем от натуги. Василь все чувствовал, но наблюдал мир как будто бы со стороны. Словно его заперли в темной комнате с большим окном.

— Пришли! — радостно сообщил Гетьман. — Авось сегодня поедим досыта.

Василь оставил попытки вернуть контроль над телом. Ярость ушла, ее сменил ужас. Только сейчас старый солдат, прошедший три войны, осознал до конца — в каком дерьме оказался. Сейчас даже три месяца плена у сургов, пытавших Василя каленым железом, совавших ему под ногти раскаленные булавки, вспоминались как что-то светлое. А уж побег, когда ему, израненному и босому, довелось три месяца идти болотами до дома, казался и вовсе величайшим счастьем!

— А вот и пришли. — Гетьман указал булавой на утлую мазанку с просевшей крышей. — Молодцы сурги! Уж сколько лет война из-за них, мужиков в хуторах и нет, считай, а мне оно и кстати.

Гетьман аккуратно постучался в дверь.

— Эй, хозяева, отворяйте! Дружина пришла. Сам Голова Ветровтарского хутора прислал. Есть чего из инструментов али оружие какое? Все сгодится.

Изнутри послышались тяжелые шаркающие шаги.

— Нету ничяго, ступайте! Ваши ужо усе прибрали, шо можна.

— Ну, дай-то хоть у огня пересидеть до утра, — настаивал Гетьман. — Восемь верст идти, волки тут как тут. Да и Гетьман может рядом быть… А я ж все какая-никакая защита.

Василь чувствовал, что сейчас будет твориться нечто чудовищное. Гетьман еще минуту-другую увещевал несговорчивую бабу, и та сдалась.

Бурча что-то неразборчивое, хозяйка приотворила дверь, и Василь увидел ее: невысокая и полная, простоволосая, в ночной сорочке и валенках на босу ногу. Она окинула ночного гостя взглядом. Убедившись, что перед ней дружинник Головы, отошла в сторону.

— Заходь, чаво встал? Стужу у дом напускаишь.

— Вот спасибо, хозяюшка!

Женщина даже не успела ответить: рука в латной рукавице врезалась ей в челюсть. Несчастная отлетела в дальний угол сеней и сползла по стеночке. Гетьман аккуратно закрыл за собой дверь на засов.

Хозяйка сплюнула на пол; в дрожащем свете масляной лампы среди слюны и крови баба различила зубовное крошево. Она хотела вскрикнуть, но Гетьман снова ударил, затем еще и еще, пока нижняя челюсть женщины, должно быть, уже сотню раз пожалевшей о своем гостеприимстве, не превратилась в гроздь окровавленных лоскутков.

— Чтобы не орала, — пояснил Гетьман. — А это — чтобы не рыпалась!

Чудовище, завладевшее телом Василя, сделало два точных выпада булавой, переломав бабе голени. Жертва закатила глаза, схватилась за раненые места, но тут же отдернула руки, уколовшись осколками костей. Она хотела кричать, но выходило то сдавленное бульканье, то почти лошадиное фырканье.

Где-то в глубине дома заплакал младенец.

— Ага, покушаем, стало быть! — сказал Гетьман, намотав бабьи вихры себе на руку и потащив ее за собой. — Смотреть будешь. Люблю, когда смотрят, как я кушаю.

Василь видел, как Гетьман склонился над колыбелью. Он аккуратно скинул рукавицы и взял младенца на руки. Где-то позади тихо завыла его мать.

Ребенок затих, нахмурился, изучающе глядя на незнакомого дядю.

— Ну, малец, ну, вкусненький. Оно сейчас все быстро будет.

Младенец агукнул и улыбнулся, должно быть, зачарованный голосом убийцы. Гетман зашептал: «Что ночь, что день. Что свет, что тень. Что жив, что мертв — будь в бездну втерт».

Замолчав, Гетьман приложил руку к младенческой груди, оставив розовый отпечаток. Ребенок тотчас же уснул, громко сопя.

Василь почувствовал вкус: пряно-соленый, терпкий. Вкус детских кошмаров. Малыш волчком крутился в колыбели, тихонько постанывая.

— С кошмарами душа уходит. А я ее того — ем.

Гетьман повернул голову, и Василь увидел обезумевшую от горя мать. Она привалилась к стене и с ужасом смотрела, как злобная тварь расправляется с ее родной кровиночкой.

Вскоре младенец затих. Вспотевшее тельце замерло без дыхания.

— Славно я поел! А теперь и ты подкрепись. Тебе еще силы понадобятся.

Василь почувствовал чужую волю, что придавила его, как гигантский валун, лишила последней возможности сопротивляться. По небритым щекам старого солдата потекли слезы. Дрожащими губами он обхватил холодеющую младенческую ступню, сомкнул челюсти, потянул на себя. Солоноватая, с мягкими косточками, младенческая ножка оказалась на один зубок. Василь хотел блевать, и он непременно бы это сделал, если бы не гребаная булава с этим гребаным Гетьманом. Он снова откусил, затем еще и еще. С самого утра у Василя во рту не было и макового зернышка; солдатский желудок, привыкший и к сырому мясу, с благодарностью принимал пищу.

Когда все было кончено, Гетьман за ручки поднял ополовиненное тельце со свисающими кишками и оставил его на груди матери. Женщина с ужасом смотрела на мертвую плоть от чрева своего. Она кричала, но выходило лишь сдавленное бульканье.

— У тебя сын давеча пропал, — сказал Гетьман на прощание, — так дружинник его шашкой по мордам! Булаву он мою взял. Ну, а теперь бывай! Невежливо, стало быть, в гостях засиживаться.

* *

Опустилась ночь. Заставный велел проверять самострелы да зажигать факелы. Отпустив караул, вояка спустился во двор в небольшой флигель оружейного слада. Там у камина грелся узкоглазый чужак в окружении дружинников, чьи часы еще не наступили.

— Урбай тебя звать. Так в грамоте написано. — Заставный покосился на Олэся, сидящего напротив колдуна. — Диковинное имя.

— Имя как имя, — пожал плечами колдун, — я разных людей повидал. Как-то уже не обращаю внимания на имена. Может, ты чего спросить хотел, Заставный? Так я до утра твой. Ночью выходить опасно. Это соскорников время.

— Соскорников?

— Ага, как там в детском стишке? Прозрачные маги — фундамент, волшебники мира — сам дом. Соскорники…

— Черная ночь за окном… — продолжил Олэсь.

— Верно. Гетьман ваш из таких, пожалуй. Иначе какое дело церкви до одного хутора?

— Тут ведь раньше люди Гетмана жили, — сказал Заставный. — Целый городок грабителей, насильников и убийц. Все-то им с рук, собакам, сходило. Это все сталось, когда я еще росточком был с отцову шашку. Тут ведь места глухие. Потом солдаты императорские пришли и всех порешали. Говорят, людей Гетьмана было вдесятеро меньше, но дрались они как демоны! Многих с собой во тьму забрали. Потом священники приехали, землю освятили. Церковь возвели, хутор вырос. Да все этому Гетьману неймется. Уж все сбежали, кому было куды. Но церковь эти земли не оставляет. Пес его знает почему…

— Так ведь дело чести. Вопрос веры. Святой Круг выиграл бой, а война продолжается, — сказал Урбай, раскуривая трубку. — Вот они и гонят сюда людей целыми семьями. Отставных солдат мобилизуют да молодняк призывают. Все ради Круга!

— Ты не богохульствуй! — пробубнил Заставный, хватаясь за серебряный круг на цепочке.

Колдун пожал плечами и подбросил поленце в камин; полетели искры.

— А ты сам из каких? — спросил Олэсь. — Ну, прозрачные маги, волшебники мира, соскорники. Ты из каких будешь?

Колдун лихо крутанул ус и улыбнулся отвратительной улыбкой: у него не было передних зубов, широкое и плоское лицо его выглядело зловеще в тусклом оранжевом свете.

— Там, откуда я родом, нет такого грубого разделения, как у вас на Западе. У нас главное, чтобы умел колдовать. Волшебники мира умеют превращать одно в другое. Это вроде мне по силам, но я и много чего другого умею.

— И соскорничать?

— Это нет. Это мне противно. Чтобы стать соскорником, нужно либо пить силу других колдунов, либо пить души детей через кошмары. Дети ближе к Изнанке, как у вас ее называют, вот почему соскорничье племя после себя всегда оставляет мертвых младенцев. Трусы, воры и убийцы. Мне такой славы не надо.

Снаружи затрубил боевой рог: три коротких гудка, два длинных, снова три коротких.

— Имперские поружники. Дождались! — Старый одноглазый дружинник осенил себя святым кругом.

— Тьфу ты! — сплюнул Заставный. — То никого, то сразу все. Уж скорей бы расквитаться с этим со всем! Домой хочу, руки по плугу истосковались…

Он вышел во двор, поднялся на стену и посмотрел вдаль: стройные шеренги людей в зеленых кафтанах из валяной шерсти. На головах волчьи шапки, у каждого в руках алебарда, а за спиной огнестрельная ручница. И вправду поружники!

— Ох, чую я — заваруха будет… — Заставный глотнул из фляги горького первака. — Ох, не к добру это все…

* *

Ветровтарский хутор — двести домов, а половина из них пустые. Ставни давно заколочены, пороги снегом замело. Но на счастье Головы это сулило выгоду: нашлось где разместить полторы сотни имперских поружников. Сотник отсчитал ему пару кисетов серебра за постой, да на том и распрощались.

Урбай же первым делом отыскал кузнеца. Тот жил в небольшом домишке на окраине хутора, по традиции — в двух шагах от кузни.

Колдун тихонько постучал в дверь. Ему отворил невысокий широкоплечий мужик.

— И когось тут нелегкая принесла?

— Урбай меня зовут. Я тут по приказу церкви. Вот документ.

— Да убери ж ты свою бумажонку. Я все равно читать не умаю. С чем пожаловал?

— Ночевать хочу в кузнице. И работать там буду. Мне Голова разрешил.

— Ну, коли Голова разрешил… — Кузнец почесал лысеющую голову. Он достал из-за пазухи ключ и отпер кузницу. — Холодно ноныча. Давай очаг хоть запалю, а то околеешь здесь спать. Может, в дом? Тебе, так уж и быть, на печи место уступлю, а сам на скамеечке лягу.

— Я должен говорить с огнем, чтобы все получилось. Кстати, а ты что так легко незнакомцев на порог пускаешь, Гетьмана не боишься?

— А чего мне его бояться? Он меня не трогает. Я ж это, родился в хуторе, когда тот был под ним. Для него, считай, свой человек. Меня скорее кто из дружинников хлопнет, али из этих, поружников. Он сколько раз мимо меня проходил, здоровался даже. Оттого меня и держат: другой кузнец сюда ни за какие коврижки… А я тут дома, да еще и платят исправно.

— Ясно все с тобой!

Урбай скинул с плеч шубу, закинул дров в топку, насыпал трута сверху, выбил трубку и раздул угольки. Он разок-другой сжал меха, чтобы пламя занялось быстрее.

Кузнец глянул на мускулистую спину колдуна: вся в шрамах. Такие бывают только у бывших невольников.

— Пять лет в плену у сургов провел, — ответил колдун на немой вопрос, застывший во взгляде кузнеца. — Там кузнечному делу и выучился, чтобы с голоду не подохнуть. Для колдовства время нужно, чтобы сработало, да и руки свободные. Вот и пришлось мне попроситься к пленному кузнецу в подмастерья. Подковы у меня выходили лихо! А потом я выковал это. — Колдун вынул из ножен странный кинжал с двумя лезвиями. — Он жизнь, душу пьет. Им я зарезал надсмотрщика, сбежал, а потом прибился к северным витязям. В их деревне я и вселил душу надсмотрщика в сортир.

— У меня вот руки черны от сажи, да не чернее твоей души, колдун. Это ж хуже смерти…

— Зло только злом корчевать можно! — Колдун пожал плечами.

На этих словах они и распрощались.

* *

«Василь, просыпайся! Вставай, штоль! Нас ждут дела!»

Этому голосу невозможно противиться. Василь открыл глаза и не сразу понял, где он: над головой низкий земляной свод с торчащими корешками, повсюду валяются прелые листья. Барсучья нора! Ну точно — на расстоянии вытянутой руки лежала полуобглоданная барсучья тушка.

— Я немного похозяйничал, дал тебе отдохнуть. Тут тепло, спокойно. Сил набрался, стало быть. А теперь пойдем. Говорят, к нам гости нагрянули, а мы панам теплый прием устроим. Гостеприимно, как у нас на юге принято! Ну, давай, двигай маленько!

Дружинник вспомнил съеденного младенца, вспомнил лицо Орэста перед смертью, вспомнил, как изрубил тщедушного мальчишку. Вспомнил и смирился со своей судьбой. Смерть сейчас была бы очень кстати.

«Ты там вроде обмолвился про “выцарапать из разума”? Просто скажи, когда? Не тяни, ты же был прежде человеком. Пощади и убей…» — беззвучно просил Василь, запертый в собственной голове.

— Рано, пан. Всему свое время! Знал бы ты, как горько мне, когда землю родную вижу. Каждый раз горько. Но оно ничего, скоро мы ваш хутор в пепел обратим и сызнова жизнь начнем. Ай, чего я тут с тобой распаляюсь? Все равно не увидишь…

* *

Олэсь вызвался в помощники поружникам. Уж больно хотел он наглядеться на них впрок, про жизнь на севере поспрашивать. Оно ж знамо дело, что южные триуры, что северные — один народ, да вишь ты какая разница! Степной мужик по доброй традиции бороды не носит, только длинный левый ус отращивает — так из лука стрелять удобно. А эти бородой по самые глаза заросли. Речь южан течет как ручеек, а у северян кольчугой звенит. В общем, близкие они, но в то же время разные…

— Давно служишь, малец? — спросил капрал, дюжий рыжебородый мужичина.

— Так ось ужо третья зима… — Олэсь почесал затылок. — Мне девятнадцатый год идет.

— Х-ха! — усмехнулся капрал. — Мужчина! С девкой был уже?

— Я, ну… — Щеки юноши стыдливо зардели.

— Это ничего, — второй поружник, седоватый и долговязый, похлопал Олэся по плечу. — Дела кончатся, мы тебя с собой по бабам возьмем! Тут что ни хутор, то вдовы одни. Голодны-ы-ы-е!

Олэсь в ответ лишь слабо улыбнулся, с трудом представляя, что такое «ходить по бабам». Однажды он подглядел за женой полкового знахаря: полные груди, молочно-бледная кожа, а внизу между ног черно. От этих воспоминаний внизу живота начинало нестерпимо ныть!

Уже на подходе к заставе их окликнули:

— Фьюить! Панове? Добрый вечер, штоль?

Трое поружников и местный мальчишка обернулись. Они увидали невысокого человека в панцирной кольчуге, с ног до головы перемазанного кровью.

— Доброго вечера, говорю! Тьфу, невежливые!

— Это… Василь! Он пропал намедни, а его напарника Гетьман порешал…

— Олэсь! Щенок догадливый. Я вас, курвы хуторские, всех знаю! По мозгам каждого, кто мне в руки попал, имена и звания выучил. Ну, поздоровкались, сейчас и попрощаемся, стало быть.

Гетьман не успел двинуться с места: капрал, залихватски закинув ручницу на плечо, коснулся запала факелом. Ручница рыкнула, все заволокло дымом. Бравый солдат откинул в сторону бесполезное уже оружие, взявшись за алебарду.

— Нет! — закричал Олэсь. — Не подходи!

Но было поздно. Когда клубы дыма рассеялись, рыжебородый капрал ухмылялся во всю бороду, крепко сжимая злосчастную булаву.

— Ну, снова до свидания, штоль?

Капрал зарычал и сорвался с места, угрожающе раскручиваю булаву над головой. Он пробежал всего пару саженей, когда прозвучал новый выстрел. Но тот пришелся в бок и лишь ненадолго остановил рычащего бородача. Хромая, тот продолжал уверенно надвигаться на своих сослуживцев.

— Да чтоб тебе, собака! — Третий поружник, чернобородый детина с пудовыми кулаками, прицелился и выстрелил. Тяжелая пуля разворотила капралу грудь, но тот успел швырнуть булаву. То ли повинуясь инстинкту, то ли по воле Гетьмана, чернобородый поймал оружие.

— Ховайтесь, сукины дети! — прорычал он, тряхнув булавой для устрашения.

Долговязый седой поружник взмахнул алебардой, но промазал. Чернобородый врезался в него плечом и повалил в снег. Завязалась борьба, но преимущество было явно не за долговязым и тощим стариком. Толстые пальцы сомкнулись на гусиной шее. Несчастный выпучил глаза, в бессилии молотя своего убийцу по плечам. Он похрипел, поерзал, да и затих.

Олэсь смотрел на картину убийства завороженно; снег под его сапогами в одно мгновение пожелтел.

— Беги!

Легконогий парнишка понесся во всю прыть; не замечая глубоких сугробов, перескакивая через овраги, он бежал к спасительной заставе, маячившей вдалеке огоньками факелов.

Он пробежал еще немного, пока силы в легких не осталось. Олэсь остановился; упершись руками в колени, он тяжело дышал.

Тихо… Не слышно скрипа снега и тяжелого дыхания: чернобородый был втрое крупнее Олэся, такой не сможет бежать долго, даже если Гетьман подгонять будет.

Парень обернулся и вскрикнул: стоя всего в шаге от него, безмолвно замер чернобородый.

Он широко улыбнулся и со всего размаху опустил шипастый шар на голову зазевавшемуся юнцу. Осколки черепа вперемежку с мозгами брызнули в стороны. Обезглавленное тело рухнуло на колени, а потом с тихим хрустом опустилось в снег.

— Постойте-ка. — Тело Гетьманова пленника с аппетитом повело ноздрями. — Колдун… Недавно тут был. Ну и славно! А то все дети да дети… Оскомину набили уже.


Продолжение в комментах "лесенкой"

Показать полностью
26

У богов на всё свои планы

Немного мрачного фэнтези, приправленного щепоткой чёрного юмора.



Брюмор проснулся в луже собственной блевотины. Его это нисколько не огорчило, напротив — он был рад, что вообще проснулся. Бродяга отбросил в сторону грязный кусок парусины, который служил ему одеялом, упёрся ладонями в брусчатку и попытался встать. Вышло не сразу.

— Если я вчера не сдох, — сказал Брюмор, поёжившись от холода. — Значит, богам это зачем-то нужно. У богов на всё свои планы…

А вчера была знатная попойка: у трактирщика Влура родился сын; после семи дочерей — наконец-то! Жлобоватый толстяк, который мать родную за медяк удавит, закатил устроил настоящий пир. Он выкатил во двор аж двадцать бочек паршивого, зато бесплатного эля. На радостях Брюмор накидался так, что уже и не помнил толком события минувшего вечера. Он точно с кем-то подрался — об этом говорили подбитый глаз и ссадины на локтях — но вот с кем? Впрочем, а есть ли разница?

Ужасно хотелось отлить, но что-то воспалилось там — снизу; и капли не выдавишь, сколько ни кряхти. Раздосадованный, Брюмор решил прогуляться.

Сегодня погода выдалась мерзкая: холодный ветер пробирал до костей, назойливая морось безжалостно барабанила по лысеющей голове с сальными вихрами. Немноголюдные обычно улицы стали совсем уж мёртвыми. Тишина…

Вчерашняя гулянка — это хорошо, но неплохо бы подумать насчёт сегодня: жрать же что-то надо. Брюмор решил пройтись. В общем-то, и выбора у него другого не было: прошакалить город вдоль и поперёк, авось и попадётся простофиля, которого можно ограбить. Если уж совсем повезёт, то вдруг кто забудет запереть погреб или не закроет окно?

Изредка навстречу попадались патрули гвардейцев, которым Брюмор почтительно кланялся.

Унылые дома из серого камня с бурыми черепичными крышами, грязные дворы, кишащие крысами, и ни одного незапертого погреба, все окна закрыты ставнями наглухо.

— Да и пёс с вами! — обратился Брюмор не понятно к кому. — У богов на меня планы, поняли? Так что идите на хер!

Где-то невдалеке раздался басовитый голос возмущённого горожанина. Во Врацгурце, как и везде, не любили, когда бродяги орут под окнами. Брюмор поспешил убраться, пока дело не запахло жареным.

Ноги как-то сами собой понесли в портовый район. Если не удастся что-то сообразить насчёт харчей, там хотя бы можно найти сухой угол для ночлега. Брюмор неторопливо брёл вдоль пакгаузов, надеясь на одну только удачу, но сегодня эта старая шлюха была явно не на его стороне.

Бродяга засобирался уже на ночлег, как вдруг в какой-то сотне футов впереди истошно завопила женщина. Завопила и тут же замолкла.

— Ладно, ладно, — сказал Брюмор почти шёпотом. — Баба, значит? Ладно, ладно… Не моё дело.

Он продолжал бубнить, но зачем-то пошёл на звук. Выглянув из-за угла пакгауза, он увидел, как долговязый детина бессовестно лапает смуглую южанку. Огромная ладонь-лопата легла девушке на лицо, делая невозможным любой крик, вторая ладонь с чудовищной ловкостью щёлкала застёжками многочисленных юбок.

— Если будешь хорошей шлюшкой, я быстро закончу, — противно прокаркал верзила. — И зубы будут на месте, и мой нож не познакомится с твоим миленьким личиком. Ты меня поняла?

Девушка испугано закивала и смешно поджала руки, напоминая сейчас курицу.

— Вот и отлично. Интересно, манда у тебя такая же загорелая? Так… Сейчас посмотрим.

Отец Брюмора вырос со знанием того, что южане враги, его отец вырос с этим знанием, это знание Брюмор впитал с молоком матери. Но сорок лет войны истощили обе стороны, а разразившаяся чума подвела всё к трагичному, но очень предсказуемому концу. В обоих королевствах осталось мало людей, а южане, забери их боги бездны, побежали на север — к плодородным землям. Да, девушку было жаль, но она ведь дочь врага, верно? Это же совершенно меняет дело.

Невдалеке от пыхтящей парочки Брюмор обнаружил лукошко с рыбой и овощами. Очевидно, загорелая сучка несла это добро домой, но не повезло ей, ох, и не повезло!

Брюмор решил незаметно подкрасться и стянуть заветные харчи, пока верзила удовлетворяет свою похоть. Но как всегда всё пошло наперекосяк… В сумерках бродяга не заметил одну из рыбин, наступил на неё и поскользнулся. Чтобы не упасть, пришлось немного прибавить ходу.

— Какого?.. — Насильник не успел сообразить, что происходит.

Несясь вниз — к невысокой каменной ограде, отделяющей тротуар от моря, Брюмор наступил на ещё одну рыбину и уже летел на долговязого. Он врезался в оного с дьявольской силой, оба они перевалились через ограду и полетели вниз — в холодную серую воду.

«Вот ведь досада, — подумал Брюмор, глядя на позорное пятно, расползающееся по штанам. — А как по-человечески поссать — так хренушки!»

Спустя долю мгновения океан принял насильника и бродягу в свои объятия. Ледяная вода сковала судорогами каждую мышцу; оба пошли ко дну.

Испуганная южанка ещё долго вглядывалась в серую гладь, туда, где мгновение назад сгинул насильник и её неожиданный спаситель.

— У богов на всё свои планы… — сказала южанка и принялась собирать овощи и рыбу с мокрой мостовой.



Больше рассказов здесь

Показать полностью
32

Накося выкуси!

Небольшой рассказец на злобу дня! Только сатира и ничего кроме сатиры!

Щёлкнул выключатель. Под потолком загорелась голая лампочка на облезлом проводе, разбудила полуживых пауков.

Сергеевна довольно крякнула: три мешка сахара, два ящика тушёнки по сорок банок каждый, целая батарея из рулонов дешёвой туалетной бумаги, штабеля пакетов с крупами и макаронами.

— Накося выкуси! — старуха показала кукиш пыльной кладовке. Вообще-то она адресовала этот оскорбительный жест невидимому врагу — коронавирусу. Она вообще любила крутить дули перед лицами воображаемых врагов, но чаще доставалось телевизору: в девяностые «выкусывал» Ельцин, в начале двухтысячных врагов прибавилось — аж целая пятая колонна либералов! И вот теперь чёрный список пополнил невидимый, но очень опасный противник.

Но это чепуха, это она переживёт. Пережила же развал Союза, пережила же мерзавца Ельцина, даже либералов многих пережила. А что вирус? Сиди дома да жди, делов-то.

Сергеевна закрыла свою сокровищницу и, улыбнувшись блаженной улыбкой, зашагала на кухню довольная — чай ставить.

Она уже преодолела половину коридора, как вдруг в дверь настойчиво позвонили. Старуха чертыхнулась и неторопливо зашаркала к двери; прильнула к глазку: в подъезде неуютно ёжилась Лизка из сто шестой. Квартирантка!

— Тебе чего, Лизка? — спросила старуха через дверь. Она почти машинально покосилась на угловой шкаф, в котором хранился полк медицинских масок.

— Тёть Маш, у вас не найдётся стакана гречки взаймы? Ну, или макарон… Я с работы поздно возвращаюсь, в это время уже даже картошки нет…

«Конечно, нет, — думала Сергеевна. — Ты ещё, кошёлка понаехвашая, неделю в магазин не заходи, там даже все куриные головы купят. Кстати, о куриных головах…»

— Да что ты, Лизка, откуда у меня? Сама ж, поди что, видела, что творится-то? Последняя мышь повесилась. Сижу вот, килькой в томате перебиваюсь.

Сергеевна про себя выругалась. Она испугалась, что проклятущая соседка попросит вдруг и консервы. Придётся одалживать…

— Нет, хех, — добродушно хохотнула Лизка. — Я сама уже на консервы смотреть не могу. Спасибо, тёть Маш. Пойду ещё поспрашиваю. Может, у кого есть?

— Давай, доченька, давай, — ответила Сергеевна, а про себя думала: «Ух, шалава, под мужиками разными навалялась уже, наверное, заразу подхватила, а теперь ходит — распространяет!»

Сергеевну совершенно не мучили угрызения совести. Ну, отказала в такой скромной просьбе, ну и что? Во времена её молодости нужно было отстоять очередь за хлебом и сахаром, места нужно было знать, чтобы покупать свежее, а тут вот — пожалуйста. Всё под носом — бери не хочу. Вот Сергеевна и брала…

Заварив себе уже, наконец, чай, Сергеевна удобно устроилась возле пузатого телевизора марки Sharp.

Диктор что-то горячо и убедительно говорил о Ближнем Востоке, курсах валют, ценах на нефть. А Сергеевна думала: как хорошо жить на самом краю Северного Медведково! От центра далеко, никаких тут тебе торговых центров, самое людное место — оптовый рынок — и то в двадцати километрах от дома. Эх, красота!

«А теперь вернёмся к новостям о коронавирусе, — диктор сделал суровое лицо; его вороные брови сошлись на переносице. — Важное сообщение от главного санитарного врача России. Убедительная просьба не переключать».

Сергеевна так и не отхлебнула чаю; застыла с чашкой в руке и приоткрытым ртом.

«Тут вот какая проблема, — камера крупным планом показала свирепое лицо Геннадия Онищенко, — недоимпортозаместили, так сказать. Очень много крупы пришло из заражённой Польши, очень много санкционных макарон из критической Италии. Это мы уже потом узнали, что контрабанда действует: привозят по дешёвке на завод, а там уже к нашей продукции подмешивают. В общем, мы обнаружили более сотни партий товаров первой необходимости со следами коронавируса. Сами понимаете — невозможно отследить всё и про всех, что-то могло попасть в ваши руки из-за недобросовестных производителей. Будьте и с масками осторожны! Недавно прошла проверка крупной партии медицинских масок из КНР, следы вируса тоже нашли. Что я хочу сказать: не паникуйте! Вирус очень быстро погибает от лукового или чесночного сока. Просто аккуратно высыпайте крупу в кастрюлю с нашинкованным луком перед варкой. Желательно — на полчасика. Маски медицинские срезом луковицы натирайте. Всё у вас будет хорошо! И не такое переживали…»

Сергеевну прошиб холодный пот. Её большая кладовка не казалась больше сокровищницей, напротив, теперь она казалась вместилищем зла! Старуха на всякий случай перекрестилась и ринулась к двери; она почти машинально потянулась к дверце углового шкафа, но тут же одёрнула руку: нельзя! Лука-то нет... Нет лука!

— Ух ты ж, мать – перемать! — Сергеевна закрутилась в поисках авоськи; в магазинах-то пакеты могут быть тоже в заразе. Надо своё, поверенное с собой брать!

Впрочем, не все запасы теперь вызывали опасение: антисептиком для рук Сергеевна всё же воспользовалась.

Накинув лёгкое пальто, Сергеевна шмыгнула за дверь и во всю свою старушечью прыть ринулась вниз по лестнице.

Она не сбавляла скорость до ближайшей «Пятёрочки», а там, к своему ужасу и огорчению, Сергеевна обнаружила очередь из старух. Некоторые оказались знакомыми и приветственно ей помахали.

Стеллаж с овощами… Лук, сука! Соседки, твари, весь расхватали.

— Мрази! — Сергеевна воздела к потолку руку с пустой авоськой. — Ненавижу, харк-тьфу на вас!

Лук, нужен лук. Много! Но где его добыть в нужных количествах, если «рыночная геронтократия» уже проснулась и бесчинствует? Остался единственный вариант: оптовый рынок.

На половине пути до остановки зарядил дождь. К своему ужасу Сергеевна обнаружила, что забыла взять зонт. Она замёрзла как сволочь, в автобусе, мокрая и злая, бабка одним взглядом согнала с места какого-то сутулого подростка. Впрочем, на месте сиделось очень уж неуютно. В голове жужжала одна-единственная навязчивая мысль: лук, лук, лук! Ох, лишь бы остался, ох, лишь бы хватило.

Автобус прибыл к рынку через добрых полчаса. Водитель наотрез отказался включать обогреватель, чем вверг Сергеевну в настоящее неистовство. Простоватый мужик в этот день узнал о себе много нового. Он и не думал, что мелкая сухая бабка способна на подобную ярость. Впрочем, запала Сергеевны надолго не хватило — потому что лук!

Старуху знобило, заныли больные суставы, заухало в груди изношенное сердце. Болезнь подступала, но это явно был не проклятущий коронавирус: в «Вечерней Москве» писали, что от него соплей не бывает, а у Сергеевны из носа уже знатно текло.

Скоро начались ряды овощных палаток, но в ответ на вопросы о луке усталые продавцы лишь разводили руками. Дескать, кончился ещё пару часов назад.

В отчаянии бродила старуха по полупустому рынку, но нигде, нигде не находила этого распроклятого лука! Даже чеснок, даже красный перец: всё разобрали.

— Лук надо? — услышала вдруг Сергеевна хрипловатый кавказский баритон. — Мы с брат продаём. Будешь брать?

На душе как-то сразу стало веселей. Надежда какая-то появилась, уверенность.

— Буду, конечно. Куда идти покупать?

— Ха! За мной иди, сичяс фсё па красате будит!

Кряжистый кавказец повёл старуху тропою гаражей и брошенных прилавков, пока они не вышли к небольшому ангару. Снаружи виднелся хвост титанической очереди; сплошь одни старухи!

— Не бойса, бабущка. На всэх хватит.

Ничего не оставалось, как встать в хвосте этого ангарного Ёрмунганда. Очередь двигалась предательски медленно, но каждую из старух воодушевляли счастливого вида покупательницы, уносившие на своих горбах годовые запасы репчатого. Старухи всё не заканчивались: на одну отоварившуюся приходились три новоприбывших. Вскоре за Сергеевной собралась целая толпа. Впрочем, это её уже мало волновало, ибо впереди виднелась настоящая гора такого замечательного, спасительного, вожделенного лука! Толстый усатый мужик в кожаной куртке деловито взвешивал товар, отпуская в одни руки столько, сколько покупатель мог унести.

И угораздило же Сергеевну кашлянуть…

Поначалу никто не придал этому значения, но потом она кашлянула ещё раз, ещё и ещё, пока простывшую старуху не начали костерить остальные бабки.

Сергеевна вяло огрызалась. Сил на войну не осталось совсем. Она даже не сразу поняла, что её бьют. Когда мысли вернулись в своё русло, она с ужасом осознала, что катается по полу, а старухи пинают её и мутузят всем, что под руку попадётся.

— Ишь ты, блядь, кашлять она тут пришла! — басовито рыкнула старуха из толпы.

— Заразу принесла, пока другие спастись пытаются! — пропищала фальцетом вторая.

Сергеевна умирала. Она видела небо, хотя её стекленеющий взгляд застыл на сводчатом потолке ангара.

Из облаков к ней вышел высокий человек в клетчатой кепке и пальто. Он с явным удовольствием курил большую деревянную трубку.

— Пойдём со мной! — незнакомец протянул Сергеевне длинную худую руку. — Ты своё получила.

— Куда пойдём-то? — ошарашенно спросила старуха, глядя на собственное тело внизу.

— Как куда, — улыбнулся долговязый незнакомец. — В Ленинград! Давно уже пора, я считаю.

— А… А что я там делать-то буду?

— Как что, глупая старуха? Слоняться по улицам с часами без стрелок, вываливаться из окна от любопытства. Я тебя даже в чемодане покатаю!

— А… А коронавирус?

— Его там нет. А если появится — советская власть запретит!

Старуха улыбнулась и взяла незнакомца под локоток. Вирус останется здесь, а она уходит в небесный Ленинград — к советской власти.

— Накося выкуси! — бросила Сергеевна напоследок.


Больше рассказов здесь: https://vk.com/sheol_and_surroundings

Показать полностью
28

Тринадцатая дивизия

29 июля. Местечко Берловка


Мой покойный отец был хасидом. Он говорил, если ешь рыбу в Шаббат — совершаешь особую святость. Сегодня Шаббат и девятое ава, день траура для всего моего племени, а я жгу костры с казаками, чтобы зажарить свинью.

Красные даже не подозревают, с кем имеют дело. Для них я — Семён Алексеевич Ветров, военный корреспондент из Москвы.

И горько, и радостно видеть вдалеке от родной Одессы еврейские лица. Как они кричат, как сопротивляются в это девятое ава, когда казаки и пьяная солдатня заставляют их стряпать, стирать и чинить одежду.

Кругом выстрелы, кругом грабят, разоряя и без того небогатое хозяйство. Невероятное человеческое свинство! Но это война, а я сам вызвался быть её летописцем, я сам пошёл поддерживать тех, кто отвернулся от Б-га!


1 августа. Броды, Львовщина


В ставке командования меня принял сам Тухачевский! Сказал — «Хорошо, что ты рыжий, проще за русского сходишь». Оказалось, что он следил за мной ещё с Киевской операции. И боязно, и в то же время трепетно, когда фигура такого масштаба наблюдает твою работу!

Увы: в авангарде Львовского направления мне нет места. Офицеры, что приглядывали за мной всё это время, доложили, что в седле я держусь плохо и стрелять не люблю. Дескать, мешаться буду. Меня решили приписать к тринадцатой дивизии нашей первой конной. Однако ж я помню наизусть все оперативные объединения: нет никакой тринадцатой дивизии. Чую, хотят от меня избавляться. Вопрос один: на каторгу или домой?


10 августа. Стоянка 1-й конной армии РККА, 15 километров от Львова


Конармейцы собираются форсировать Западный Буг, отбивать у поляков важнейшие подступи к Львову. Я целыми днями слоняюсь без дела, ем и сплю.

Здесь крайне мало образованных. Люди простые, озлобленные войной, но в целом добродушные.

Вечером приезжает человек в чёрной шинели. Офицеры говорят, что это за мной. Мне дают паршивую рыжую кобылу, воды и еды в дорогу. Мой попутчик молчит, у него нет знаков различия. Типичное еврейское лицо: мясистые губы, длинный носище и чёрная окладистая борода. Совершенно не хочется думать, чем этот человек полезен красным; от тяжёлого взгляда его льдистых глаз становится неуютно.

Все мои вопросы чёрный человек игнорирует. Мы едем, пересекая мелкие речушки, минуем разорённые деревни. Стараюсь думать, что это чужие люди, стараюсь списать всё на войну. Но мой глубоко верующий отец зачем-то научил меня состраданию. Жаль, что сейчас нельзя выключить это бесполезное чувство.


12 августа. Львовщина, в пути


Мы объезжаем стороной все населённые пункты. Мой провожатый продолжает молчать. Я человек болтливый, мне бы хоть словечком перекинуться, но я побаиваюсь этого угрюмого бородача. В короткие остановки и во время ночлега украдкой смотрю на его лицо. В душе начинает бурлить всё национальное; хочется заговорить по-еврейски, но нельзя: теперь я русский.

На третий день пути он всё-таки соизволил ответить на мои вопросы. Говорит, что тринадцатая дивизия никакая не выдумка, что заняты они диверсиями и подрывом боевого духа поляков. На этом вся «словоохотливость» закончилась.

Садимся ужинать. От перловки с солониной уже тошнит.


15 августа. Местечко Шаломово


Мы добрались до местечка ближе к вечеру. Здесь лагерем встали белые, три – четыре человека. Мой провожатый смотрит в бинокль, говорит, что рядовые и один унтер-офицер. Должно быть, отбились от своих.

Ещё до прихода белых кто-то разорил местечко; я очень надеюсь, что местные (по крайней мере, большая их часть) сами снялись с места и ушли. Люди жили здесь в мазанках (по малоросской традиции), на белых стенах местами видны кровавые пятна: была бойня.

Мой провожатый приказывает оставаться на месте. У меня нет оружия, он оставляет мне винтовку, а сам идёт на врага с револьвером. Отчаянный человек!

Я с холма наблюдаю, как хищной тенью этот еврей (а он еврей вне всяких сомнений) крадётся мимо своих врагов. Вот — одного он утащил в тень и перерезал глотку, вот — он входит на террасу одного из домов и тремя меткими выстрелами кончает неприятеля.

Пока я следил за своим провожатым, меня самого чуть не порешили: тяжёлая нога опустилась на спину, и я выпустил из лёгких весь воздух. Каким-то чудом удалось подсечь противника ремнём винтовки, а как поднялся на ноги и заколол падлу штыком — уже и не вспомню. Я не привык убивать: при наступлении на Киев я старался стрелять поверх голов, убийство мне противно. Но тут вопрос жизни и смерти. Ещё один рядовой, ещё один мёртвый белоармеец.

Мой провожатый вернулся. В руках у него отрезанное ухо и погоны. Говорит, что в штабе ему за убитого унтер-офицера дадут рубль с полтиной. Евреи марают руки в крови… Б-же, за что ты шлёшь нам такие испытания?


16 августа. Местечко Шаломово


Мы остановились здесь же, в этом разорённом местечке. Для ночёвки выбрали один из домов: осталось много вещей, мебели. Видно, что люди в спешке покидали насиженные места. Проверили каждый угол этого Шаломово: следов других белых нет. Я всё боюсь, что на шум стрельбы всё-таки придут, но мой провожатый говорит — исключено: сейчас остатки белых и поляки бьются с красноармейцами за подступи к Львову, и нам очень «повезло» встретить здесь даже эту жалкую горсточку. Хочется верить.

Изучили закрома: едим варёную картошку с квашеной капустой и пьём неплохой кофе. Кажется, жизнь налаживается.


18 августа. Местечко Шаломово


Провожатый говорит, что дивизия появится со дня на день. Поскорее бы уже! Моё перо истосковалось по настоящей работе! Я только и делаю, что мараю бумагу и праздно шатаюсь. Однако же здесь жутко… По ночам я не могу уснуть от завывания ветра в печной трубе, от стука ставней брошенных домов. Сон, если и случается, то только неглубокий; меня пугают внезапные шорохи и мышиная возня. Даже эта проклятая война не отучила меня бояться смерти и мертвецов.


20 августа. Местечко Шаломово


Они приехали до рассвета. Я ожидал увидеть по меньшей мере две тысячи всадников, но их было от силы три сотни. Но видит Б-г, эти три сотни страшнее целой армии. Я понял, что дело неладно, когда подул ветер: тёплые порывы донесли до ноздрей смрад разложения. Я сглотнул; подступающую тошноту было почти невозможно сдерживать. Ноги предательски тряслись, неуверенными шагами я двинулся навстречу этим таинственным воинам. Если я не сошёл с ума, то как такое возможно? Когда лошадь ближайшего ко мне всадника подошла ближе, сквозь дыру в её боку я увидел просвет рёбер, увидел багровый свет, отражающийся в смолянисто блестящих кишках. Меня всё-таки вырвало, но я продолжал завороженно шагать, пока лошадиная морда не оказалась напротив моего лица. Зверюга даже не пряла ушами, как это обычно бывает, не махала хвостом, глаза её были мутные и неподвижные. Взгляд сам собою устремился на всадника. Надо мной возвышался мертвец: из-под будёновки на лбу виднелись хвостики еврейских букв, но я не мог различить каких именно. Лицо несчастного местами было обтёсано до кости; правый глаз вытек, на месте правой щеки зияла дыра. Прямо на лицо обычной плотницкой краской ему нанесли номер — 13/42.

Я чувствовал дурноту, земля проваливалась под ногами, но всё ж я переборол это нехорошее чувство. «Что ты такое?» — спросил я этого чудовищного всадника. «Единица тринадцать дробь сорок два, государственная собственность, переданная в безвозмездное владение первой конной армии», — ответило чудовище. Но эту же строчку, вываренную где-то на подкорке его мёртвых мозгов, он повторял снова и снова, стоило задать любой другой вопрос «Единица тринадцать дробь сорок два…»

Я терял сознание. Краем глаза успел заметить, как из-за крупов мёртвых лошадей выходят три чёрные фигуры.

Очнулся уже в доме. Надо мной нависло носатое лицо неразговорчивого провожатого. Льдистые его глаза изучали меня, маленького, такого беззащитного в этот момент; так коршун смотрел бы на мышь.

«Очнулся!» — крикнул он кому-то.

Из-за печи вышли три человека. Три низкорослых щуплых еврея в пыльных лапсердаках и видавших виды шляпах. Были они разного возраста: одному едва за сорок, второму около шестидесяти, третий и вовсе дряхлый старик. Я отшатнулся: та же селёдочная муть в глазах, что у дохлых лошадей и жутких всадников. Мёртвые? Да вроде бы нет… От них пахнет дорогой: пыль, пот, сапожная вонь немытых ног.

Самый старый из них неожиданно сильным голосом сказал, что они займут соседний дом, что «имущество» охраняет периметр и бояться нечего. Говорит, что в курсе о том, что я военный корреспондент, но все ответы завтра. А мне не хочется этих ответов, и почему-то не хочется, чтобы они узнали о том, что мы с ними одного племени…


21 августа. Местечко Шаломово


Мой провожатый собирался впопыхах, всё говорил, что соседство с этой жуткой троицей приносит несчастья. На прощание он и мне посоветовал убираться как можно скорее. Дескать, нечего якшаться с проклятыми.

Он ускакал ещё днём, и я был доволен, что знакомство моё с этими людьми (а людьми ли?) состоится при солнечном свете.

Я вышел из дома и чуть было снова не сблевал от омерзительного смрада: мёртвые, кругом одни мёртвые. Мёртвые люди и мёртвые лошади посреди мёртвого местечка.

Троицу я нашел довольно скоро: они удобно разместились на завалинке одного из домов, покуривая махорку. Мы поздоровались, и меня снова бросило в дрожь от взглядов этих неживых глаз.

Я представился Семёном, сказал, что я военный корреспондент из Москвы. Они представились в ответ: младший был Абрам, средний назвался Бенционом, старшего звали Элиэсер. Они местные, из польских евреев. Перед войной им крепко досталось, каждый лишился семьи и дома! Для поляков устроить погром — обычное дело. Но советская власть тут как тут! Красные пообещали им лучшее, что могли пообещать: месть.

«Для своих мы давно мертвецы, — говорил Элиэсер грудным басом. — Видал всадников? Так это големы. И лошади, и люди. Оно что оживлять неживое, что воскрешать мёртвое: всё один труд».

Старик все продолжал болтать как заведённый; он удивительно хорошо говорил по-русски. Многое из разговора я упустил, но отчётливо помню, что все трое были раввинами, и что каждый из них провёл по себе Пульса де Нура. Оно равносильно суициду, вот только с этим ритуалом умирает ещё и душа. Теперь Б-г отвернулся от них, они больше не ходят под шхиной, и я не хочу знать, какая такая сила даёт им власть над смертью.


22 августа. Село Берэжно


Моя кляча боится. Её слабые ноги трясутся, стоит мне выслать скотину хоть на шажок дальше, чем ей хочется. Но оно и к лучшему: держась в хвосте этой траурной дивизии, не так ощущаешь вонь. Да и что там говорить: я сам боюсь, как эта кляча. Даром, что мы оба рыжие!

Даже издали гниющая армия не сошла бы за живую: лошади ступают по земле как-то дёргано, словно бы все их суставы заржавели; всадники или качаются маятником, или сидят неподвижно.

Я заметил, что четырежды в день отверженные раввины молятся, вот только вместо знакомых имён Б-га я слышу слова «Самаэль» и «Отец всех зол». Они бормочут на иврите, и после этой чёрной молитвы их бездыханное войско обретает новые силы, словно бы просыпается.

Мы почти подошли к деревне. Местный пастух увидал нас издалека, закричал по-польски и побежал к своим. Ушел он недалеко: мертвый красноармеец, похожий на заводную куклу, вскинул винтовку и выстрелил чудовищно метко. Пастушок упал, пропахал лицом землю, да и затих.

В километре от деревушки нас встретили огнем немногочисленных винтовок. Абрам, увидав меня, крикнул держаться подальше.

Зловонное войско пустилось в галоп, обнажив сабли. Синхронно, как единый механизм, они вошли в Берэжно и, методично работая сталью, прорубили себе путь вглубь. Немногочисленные защитники пали быстро. Я видел, как мертвецы потрошили ревущих баб, как рубали головы перепуганным детям, как на скаку били в спину убегающих старух.

Все кончилось дьявольски быстро! Какие-то минуты, но для меня они растянулись в пугающую вечность.

Потом они спешились... Б-же, мертвые ищут живых, чтобы убить, а я среди них. Я летописец зла! И зачем же меня сюда послали? Должно быть, это месть высших чинов за то, что я без прикрас передавал все бесчинства конармейцев в прессу. Эх, мама моя родная, лучше бы помалкивал, да почище вылизывал зад Будённому в своих пописульках. Глядишь, сидел бы сейчас в тепле и ел кашу с мясом…

Я заметил у себя на руке браслет: на красной ниточке красная же ладошка с оттопыренным мизинцем и большим пальцем. Кажется, такие называют «хамса». Совершенно не помню, как его надевал. Абрам говорит, что нацепил мне его, когда я был в отключке. Это чтобы не нападали мертвецы. Когда раввины спят, порождения чёрного колдовства предоставлены сами себе, они как сторожевые псы нападают на всё живое. Мне страшно: а вдруг оберег не сработает? А вдруг они и мне ночью глотку — от уха до уха. Тешу себя мыслью о том, что одну ночь я как-то пережил.


Ночь с 22 на 23 августа. Село Берэжно


Я занял дом в самом центре деревушки. Здесь ещё остался кусочек польского уюта, и я с удовольствием им воспользовался. На столе лежит недоеденный пирог со свининой, нашлась и кадка квашеной капусты, немного самогона. Много пью и закусываю, но алкоголь не берёт.

Ложусь спать на застеленную кровать, но тут же просыпаюсь от какой-то возни. В небольшом чуланчике среди инструментов спряталась полячка с дитём. Я не понимаю по-польски, она не знает русский. На пальцах объяснил ей, чтобы сидела тихо. Она меня поняла, да жаль, что не её малыш. Ребёнок орёт во всю глотку, но ни мамкин сосок, ни её попытки заткнуть ему рот не срабатывают. Женщина с мольбой смотрит на меня, а я не знаю, что делать. Отвожу её обратно в чуланчик, но поздно.

В дом врываются трое големов-мертвецов. Один меткий удар шашкой, и баба падает подрубленной берёзкой. Её полные груди вываливаются из блузки; она кричит и извивается на полу, пытаясь защитить ребёнка. Я стараюсь оттащить чудовищ от несчастной, но я мал ростом и тощ, мне не хватает сил даже удержать руку с шашкой!

Вот — мертвец снова рубанул, на этот раз по голове. Баба затихла… Второй мертвец наколол ребёнка на штык винтовки и поднял над собой, окропляя комнату кровяным дождём. Младенец истошно вопит, но это недолго. «Имущество», как только источник шума ликвидирован, заторопилось обратно.

Это выше моих сил! Утром я сбегу, и пускай меня припишут к дезертирам — плевать! Я больше не могу на это всё смотреть. Я уверен, меня и так уже записали в «пропавшие без вести». Убегу… В Варшаву уеду.


Ночь 23 августа. Село Берэжно


Я пытался сбежать. Несколько раз. Моя рыжая кляча честно неслась во весь свой старческий опор. Несчастное животное! Но мы каждый раз возвращались в кровавую деревушку. На запад, на юг, на север или восток: стоило выслать лошадь дальше версты, как мы вдруг снова оказывались на краю этого распроклятого Берэжно!

Я не оставлял своих попыток к бегству до самого рассвета. Взмыленная старуха-лошадь уже едва переставляла ноги, пока совсем не остановилась, отказываясь сделать хоть шаг.

Как занялась заря, меня встретили раввины посреди деревни. Всё те же пыльные лапсердаки, всё те же паршивые шляпы, всё та же селёдочная муть в глазах. Они улыбались и хлопали в ладоши, пугая мою лошадь.

Бенцион сказал, что я не могу удрать, потому что их проклятие перекинулось и на меня. Перекинулось и пустило корни. Они вроде как единый организм со своим «имуществом». Мёртвый организм, а я в нём живая часть. Умирающая клеточка посреди гниющего месива. Бенцион говорит, что всё со мной понятно: проклятие не сработало бы как сработало, если бы я не был евреем. Я духовно разорён… Этот диагноз, этот вердикт — «Ба, да ты же еврей!» — звучит для меня как доказательство преступления. Я ведь и сам пошёл против Б-га ещё в начале этого пути. Это мне наказание, это моя клипа.


25 августа. На пути к деревне Червона речка


С утра Элиэсер получил с почтовым голубем ориентировку: поляки отступают на запад, по пути их отступления будет одна деревня; нужно провести «профилактическую работу», чтобы сломить боевой дух противника. Писал лично Тухачевский. Он похвалил нашу прошлую работу, сказал, что беженцы из Берэжно сильно перепугали набожных поляков. Теперь они думают, что на стороне красных сам дьявол! Что ж, это не так далеко от правды…

Элиэсер читает это вслух и смеётся. Смеются и Абрам с Бенционом, а мне вот страшно до одури! Б-же, услышь меня! Барух Ата Адонай!.. Я не самый хороший человек, но чем я заслужил себе такую участь? Думаю о самоубийстве, но мне недостаёт храбрости застрелиться. Я мог бы выкинуть свой оберег, и тогда мёртвые красноармейцы растерзали бы меня, но это ещё хуже…

Снимаемся с места и едем разорять деревню… Моя кляча сдохла, мне выдали нового коня. Мёртвого. Он холодный и неуютный, он не дышит, не прядёт ушами, не становится на дыбы. Это просто машина из неживой плоти.

По пути нам попадается жуткая находка: мой старый провожатый! Убили или умер сам — не ясно. Половину лица обглодали дикие звери. Но без сомнения — это он! Видать, даже пара часов с проклятыми раввинами прикончила его. Что ж, Тухачевский знал наверняка о моей национальности, нет сомнений: от меня хотели красиво избавиться за те мои заметки для столичных газет. Мозаика сложилась. Что ж, я до последнего буду верен своему перу и только ему. Надеюсь, что эти записи когда-нибудь кто-нибудь прочтёт.


25 августа. Рядом с деревней Червона речка


Привал. Раввины поделились со мной едой и пошли проверять экипировку своих големов. Затишье перед бурей.

Как назло день выдался погожий и солнечный: тепло, поют птицы, подступающая осень ещё не тронула желтизной кроны деревьев. Благодать! Даже не верится, что с кем-то сегодня случится смерть.


25 августа. Деревня Черовна речка, вечер


Как и бывало до этого, деревня сдалась стремительно. Немногочисленные выстрелы, толпа беглецов, удары в спину. Война мертвых с живыми…

Но в этот раз тринадцатая дивизия не довела дело до конца. Части людей удалось спастись: в центре деревни высился почерневший от времени костёл — в нём они и укрылись; по какой-то причине големы-мертвецы не смогли и шагу ступить через невидимую стену, отделяющую их от центра деревни. Раввины, кипя от бессильной злобы, дали приказ стрелять. Но отсюда до церкви половина версты, что толстому кирпичу эти пули?

Пальба продолжается несколько минут, потом, должно быть по приказу раввинов, мертвецы замирают жуткими статуями.

Бенцион велел мне искать место для ночлега. Сказал, что они будут думать над мерами: приказ был чёткий — разорить деревню.


26 августа. Деревня Черовна речка


Элиэсер говорит, что время, отведённое на исполнение приказа, подходит к концу. Красноармейцы не привыкли нянчиться со вспомогательными силами. Не исполняешь приказы — отправит тебя на покой самыми радикальными методами. А у конармии методы и того хлеще…

Мне жаль и тех, и других. Несчастные поляки, несчастные евреи, несчастные русские, что идут воевать от голода и безысходности. Правду говорят: на войне не бывает победителей.

Ближе к обеду раввины решают немыслимое: сделать какой-то кровавый обряд, который поможет им прорвать эту невидимую завесу. Они приказывают своим мертвецам разделывать лошадей. Когда лошадей не остаётся, они командуют разделывать остальных мертвецов. В ход идут топоры и пилы, найденные здесь же. От былой армии остался жалкий десяток полуистлевших зловонных тел.

Из отрубленных частей они складывают какие-то слова. Отец пытался обучить меня еврейской грамоте, но я не особенно старался быть правильным сыном. Что-то я понимаю, что-то нет. Это отрывок какой-то молитвы. И это имя: Самаэль. Они упали на колени перед своим кровавым художеством и читают молитву, в ответ в церкви начинает играть орган, поёт хор.

У меня трясутся поджилки — до того жутко за всем этим наблюдать! Камлания проклятых раввинов, заунывный хор из костёла. Вечереет, но ещё светло. Я вижу, как над уродливой панорамой расчленённых тел клубится облачко чёрного дыма. Оно, словно щупальца исполинского спрута, ощупывает невидимый барьер, ища брешь. Облако растёт, расширяется и, кажется, я вижу в этой антрацитовой черноте всполохи нездешнего пламени.

В углу дома стоит винтовка. Она однажды уже спасла мне жизнь, теперь же она станет моим билетом на ту сторону.

Вот оно! Тьма нащупала слабое место, щупальца нашли брешь и теперь тянутся к церкви. Быстро, очень быстро! Замолкает хор, не играет орган. Я слышу крики: старики, бабы с детьми. Все они заперлись в церкви, чтобы спастись. До чего же страшная смерть! Они не могут вырваться, за ними пришло само зло!

И я часть этого! Часть этого мертворождённого организма зла… Всё, что мне остаётся, чтобы не сойти с ума — это писать.

Крики стихают, но я слышу выстрелы. Это поляки! Б-же, дай им сил покончить с этим. Пришло время для моего последнего свидания с винтовкой.

Не поминайте лихом! Надеюсь, этот дневник попадёт в нужные руки. Хочу сказать на прощание, что я просто хотел жить правильно. Я хотел счастья для всех…

Показать полностью
35

Забытое письмо

Письмо, найденное в топке печи заброшенного дома.


Аркаша, родной ты наш! Давно уже не было от тебя письма, но это ничего! Мы подождём, нам спешить некуда. Здесь всяческих занятий в достатке, так что скучать некогда.


Покамест дела идут сносно: дом содержим в чистоте и порядке, за хозяйством следим. Тётушка Марфа хотела бы и сама тебе пару строчек написать, да нездоровится ей. Руки-то у неё уже по локоть сгнили.


Приезжай, Аркаша, приезжай, родной. Сил нет, как мы соскучились!


Дядя Володя совсем уж истосковался по компании. Непрошеным гостем ходит, в окна и двери стучит. Да кто ж его пустит? Морда-то у него набок сползла давно.


С хозяйством едва справляться стали; терзают они нас, рвут на части, жертв требуют. А разве мы за их аппетитом поспеем-то? Уже, стало быть, не такие прыткие, как когда живые были.


Приезжай, Аркаша, приезжай, мразь! Уже и поздно резать людей на алтаре в Его честь, чтобы мы тебя простили. Нет тебе прощения, предатель! Променял нас на свою шалаву рыжую. Уж и знаем мы, что понесла она от тебя! Хочешь своему выродку жизнь сохранить? Так приезжай, приезжай, скотина!


Не приедешь, мы твою рыжую с нагулёнышем утянем и Им скормим, а тебя оставим мучиться. Так что приезжай...


Ночью тебе дядя Володя верёвочку с мыльцем оставит под крыльцом, а ты поступи правильно.


Целую, мама

25

Мученики | Часть 7 — финал

Читать часть 1

Читать часть 2

Читать часть 3

Читать часть 4

Читать часть 5 - 6

Ярость пылала в нём чёрным пламенем, разъедала душу изнутри подобно яду. Он хотел сорваться, побежать навстречу своей смерти, но отчего-то каждый шаг был свинцово-тяжёлым. Мрачная решимость, должно быть — воля Асклепия, вела его на встречу с врагом. Степенной походкой он приближался к серой, ощетинившейся косыми крестами церквушке. Припаркованные кое-как автомобили разных марок — от Жигулей «Шестёрок» до «Шестисотых» Мерседесов — окружили забор. Это сигнал: Гришу ждут. Но ни одного кровососа видно не было, точно кто-то расчистил путь к его, Жреца-Врачевателя, приходу. Раззявленная пасть железных ворот приглашала войти.

Оглядев опустевшие окрестности, Гриша прошёл по деревянному настилу, проложенному по лужам к лестнице. Взглянув на серое, затянутое тучами небо, он краем глаза заметил одобрительно кивнувшую тень — одновременно совсем близкую — только руку протяни — и бесконечно далекую, диктующую свою волю из иных измерений, где человеческому существу нет места. Украшенная бронзой дверь со скрипом отворилась, и здание церкви поглотило Гришу.

Все они были внутри — столпились под иконостасами, как примерные прихожане, сложив руки в беззвучной молитве. Светловолосые и бледноглазые стригои в сутанах алтарников оценивающе глядели на юношу, нервно пощелкивая длинными желтыми когтями. Невыносимо смердели вздутые бруколаки, нервно перетаптываясь грязными босыми лапами. Группка голых мулло сбилась у колонны, засев в черной луже собственных выделений. Здесь были все. Ни строгие взгляды святых с икон, ни кресты, ни удушливый аромат ладана не смущал их — по румяным щекам и влажно блестящим губам Гриша все понял. Увидел в искаженных, перестроенных под человеческую кровь желудках, как плещется внутри освященное поповское семя.

— В очередь, сукины дети! — прохрипел Гриша; в нем кипел самоубийственный кураж и неистощимая жажда мести, но кровососы не двинулись с места. — Ну? Зассали?

Наконец один из бруколаков — бородатый, заросший, похожий на прямоходящего дворового пса — подобострастно кланяясь, принялся расталкивать своих сородичей, открывая путь к алтарной. Отворив дверь, он, изогнувшись в немыслимом книксене, попросил зайти внутрь. Прочие вампиры почтенно разошлись в стороны, пропуская юношу.

В том, что это ловушка Гриша не сомневался ни секунды. Но он будто поезд, разогнавшийся на пути к обрыву, уже не мог остановиться.

Алтарная больше походила на бойню: кровь стекала даже с потолка, огромный деревянный анкх с косой перекладиной пропитался ей насквозь, а на полу валялись в беспорядке кубки, потиры и обычные эмалированные тазики, перепачканные багрянцем.

— Что вы здесь устроили? — недоуменно обратился Гриша к заросшему бруколаку, но тот лишь улыбнулся и раззявил пасть, продемонстрировав серый обрубок языка в окружении крупных желтых зубов. После безъязыкий уродец подналёг на богато изукрашенный и позолоченный жертвенник, медленно сдвигая его с места. Бруколаку было явно тяжело, но он не издал ни звука. Наконец, когда громоздкое каменное сооружение оказалось у стены, глазам Гриши предстал неровный пролом в деревянном полу; от этой тёмной дыры веяло холодом.

— Он что, хочет, чтобы я спустился? — Грише на секунду даже стало смешно, что вот так легко его заманили в собственную могилу. — Твой хозяин. Это ведь его приказ?

Бруколак радостно закивал, радостно указывая на дыру перепачканными в крови лапищами.

— Спасибо, хоть ступени поставили, — усмехнулся Гриша. Деревянная лестница угрожающе скрипела под ногами, пока он спускался, ожидая в любой момент услышать за спиной скрежет камня, но, к его облегчению, жертвенник никто возвращать на место не спешил.

Подвал оказался куда менее шикарной, темной и затхлой копией комнаты наверху. Дешевые парафиновые свечи едва могли перебороть мрак; дрожащее пламя свечей то и дело выхватывало из тьмы образа святых. Иконы были настолько старые, что лица на них казались чернильными пятнами.

Гротескной копией Спасителя в противоположной части комнаты на анкхе висел поп. Видно его распяли совсем недавно: из свежих ран на ладонях и ступнях всё ещё сочилась кровь.

— Дёрнешься — ей амба, — небрежно бросил Михэй. Несмотря на свою уязвимость он, кажется, чувствовал себя хозяином положения. Голову его покрывал терновый венец; острые шипы врезались в кожу, юшка багровыми змейками струилась по синим тюремным татуировкам. Правая рука попа легко соскользнула с гвоздя, из-за набедренной повязки он вальяжным движением выудил что-то продолговатое и приставил его к виску женщины. Это…

— Мама? — Гриша и забыл, как давно произносил это когда-то тёплое и родное слово. В сердце шевельнулось что-то отвратительно жалостливое и постыдное. В носу защекотало.

— Сыночек! — всхлипнула немолодая полная женщина, пытаясь загородить руками обнаженные свои телеса. То тут, то там на бледной коже виднелись синяки, кровоподтеки и — хуже всего — аккуратные парные дырочки.

— Что они с тобой… — Гриша почти машинально шагнул вперед, когда устройство в руках Михэя издало непонятное шипение.

— Я же сказал — не дергайся! — напомнил он. — Рад с тобой наконец познакомиться.

Кивнув юноше, будто старому знакомому, Михэй продолжил:

— Такое дело, в общем… Не знаю даже, хех… — Поп замялся на секунду, но расплылся в улыбке и продолжил. — Короче, всё как в «Звездных Войнах». «Люк, я твой отец!»

— Это…

— Это правда, сынок, — всхлипывая, подтвердила женщина, стыдливо перекрещивая руки, чтобы одновременно заслонить и обвисшую грудь, и небритый лобок.

— Да расскажи ему уже, чего ты? — Михэй ткнул маме в голову продолговатой железкой. — Хочешь узнать, сынок, как мы познакомились? Расскажи, или я вышибу тебе мозги!

— Восемнадцать лет назад, — мама стыдливо смотрела на Гришу, застывшего в нерешительности, — я росла в детдоме, а там было жестко — кто не приносит денег, тот не ест. Пацаны — кто на рынке помогал, кто подворовывал, а девочки… Я слонялась по городу, голодная и замерзшая. Тогда он меня и заметил. Молодой поп, красивый. Заходи, говорит, накормлю, обогрею… Я вырвалась от него на третий день, когда ублюдок уснул.

— Эй, повежливей! — Железяка снова ткнулась женщине в висок.

— Когда я поняла, что… — мама не сразу подобрала слова, — когда меня начало тошнить по утрам, было уже поздно. Я пыталась, честно, я делала все. Пила молоко с йодом, начала курить даже… я все себе искромсала проволочной вешалкой, но каким-то неведомым образом ты цеплялся за жизнь. Я рыдала все восемнадцать часов родов — не хотела, чтобы ты появился на свет. Когда я увидела тебя — маленького, лилового, неподвижного, я почти обрадовалась, когда акушер сказал, что ты не дышишь. Ты воскрес через три часа. Орал как резаный. Я отказывалась, кричала, но тебя принесли ко мне… Лишь бы ты замолчал, я дала тебе грудь. Когда посмотрела на тебя, такого крошечного, беспомощного, моего, родного… Я поняла, что никогда не смогу тебя оставить. Гриша…

Женщина плакала, слезы прочерчивали светлые полосы в засохшей на щеках крови.

— Мама! — У Гриши защипало в глазах, защекотало в носу, но плакать не получалось.

— Ладно, хорош! — перебил Михэй. — Будет сопли разводить!

Зашипело устройство в его руке — пневматический пистолет для забоя скота сухо щелкнул, и Гриша почувствовал, как в мгновение ока у женщины погасли синапсы, издали предсмертный писк нейроны и жизнь истекла из её тела бесшумно и быстро. Не изменив выражения лица, она медленно завалилась на бок и рухнула на земляной пол.

Гриша кричал, кричал истерично, бессмысленно, без слов — лишь бы заглушить эхо этого шипящего щелчка, что металось по его черепной коробке. Его вой метался от увешанных безликими иконами стен к потолку и обратно, оглушая его самого, выплескиваясь болью и скорбью.

— Оно, конечно, неудачно вышло. Вишь, не вышло у меня двух зайцев одним выстрелом… Ну что, ты достаточно зол? — издевательски спросил Михэй, когда крик затух в глотке юноши умирающим всхлипом.

О да, злобы в нем хватало. Тень за спиной разрослась, загустела и поглотила его сознание; Повелитель Ядов и Лекарств стал единым целым с Жрецом Врачевания, наполнив того бесконечной силой, соразмерной лишь ярости, что горела в его сердце.

Настигнув Михэя в два прыжка, Гриша с силой вонзил руку прямо в живот нечестивого богослужителя, без труда преодолев сопротивление плоти. Дотянувшись сознанием до многочисленных родинок и папиллом на спине собственного отца, Гриша наполнил их мощным импульсом бесконтрольного размножения и мутации. По всему телу попа принялись набухать крупные доброкачественные опухоли, мгновенно переходя в категорию злокачественных и выпрыскивая метастазы в кости, мышцы и органы. Поп хрипло смеялся, дергаясь на своем кресте:

— И это все, что ты можешь? Даже в половину не так больно, как я думал!

Гриша зарычал, набивая тело своего создателя всё новыми и новыми опухолями. Печень попа лопнула, упершись в рёбра, и растеклась зловонной жижей. Перестарался…

— Да, вот так, сынок! — в экстазе верещал Михэй. — Воздай мне по делам моим! Дай мне искупить мои грехи!

Лопались под пальцами Гриши альвеолы, тут же разлагаясь и отправляясь в кровь гнилостными тромбами. Юноша сдерживал гибель отца изо всех сил; ублюдок не заслужил быструю смерть.

— Заблудшие овцы возвращены в стадо, сын мой! Кровососы в лоне церкви — ты видишь, им не страшны более ни крест, ни ладан! Я свят, сынок! Свят-свят-свят…

Разум Михэя зациклился на одном слове — лобные доли получили слишком большую дозу едких токсинов, в которые Гриша переработал цереброспинальную жидкость. Господь Врачевателей и Калек направлял своим жезлом руку верного жреца, продлевая агонию и оттягивая блаженную смерть, пока Гриша последовательно уничтожал органы Михэя: скручивал кишечник, выращивал целые булыжники в почках, менял местами ребра и позвонки, пока, наконец, не почувствовал, что «пациент» находится на грани. Последним взмахом он вскипятил каждую живую клетку в организме Михэя.

На долю секунды вспучившись и покрывшись кровавыми пузырями, Михэй лопнул и разлетелся на части. Обессиленный Гриша упал на колени подле трупа матери. Он приложил руку к простреленной голове, взывал к силе своего хранителя, но всё без толку. Владыка трав и металлов умел лечить больных, но не воскрешать мёртвых.

Лишь спустя почти целую минуту Гриша почувствовал, как вокруг что-то разительно изменилось. Свечи теперь чадили особенно рьяно, заливая помещение каким-то багровым, нестерпимо ярким, торжественным светом. Обернувшись, он увидел у лестницы ватагу кровососов. Змеями шевелились щупальца на гениталиях мулло; размежив пухлые губы, стригои показали непропорционально длинные клыки; бурлила, будто варево в котле, толпа бруколаков. Кровососы медленно брали Гришу в кольцо. А за их спинами злорадно скалились бесчисленные иконы, на которых теперь кровавыми разводами был запечатлен лик Михэя.

— Отныне ты — сын божий, парень! — Голос был гулким, звучал будто из какого-то иного пространства, того же самого, в котором обитала чудовищная тень с жезлом. — Но мне, как молодому божеству, не нужны конкуренты! Без обид, ты сам все понимаешь! Гаси его, ребята! Это будет первое жертвоприношение в мою честь!

Гриша успел двинуть локтем бруколака, наступавшего со спины, но усталость и гнев его подвели: черные щупальца мулло впились в шею и под голень, следом за ними подскочили и стригои, крепко прижав его к кресту.

— Не обижайся, сынок, — вещал голос, пока пламя свечей разрасталось багровыми сполохами и тянулось к Грише, — ты сделал то, что от тебя требовалось, а теперь… Они помолятся за тебя. Если тебя это утешит — ты отомстил, да еще с оттяжечкой. Пожалуй, я — самый настрадавшийся мученик из всех! Я стал богом! Это стоило того.

Упыри же, будто по сигналу принялись бормотать на старославянском какие-то слова, напоминающие молитву. Явно отрепетированная литургия быстро слилась в бубнящий, жужжащий ульем хор. Помещение наполнилось неземной, нездешней вибрацией, надрывались грани тонкого мира, мешая явь с навью. Кровавые лики на иконах будто бы обрели плоть, набухли и двинулись в сторону Гриши: толпа кровавых призраков, каждый отдаленно похожий на Михэя. Упыри благоговейно расступались, пропуская их, позволяя им сплетаться во все более плотную и осязаемую фигуру, что собирала пламя свечей в ладонь, и этот багровый «Прометей» шагал к Грише.

— Все позади, сынок! Не надо больше злиться, мстить и беспокоиться. Просто прими мой свет. Да сядешь ты подле меня в моих чертогах и разделишь со мной кагор из собственной крови…

Тень за спиной Гриши ощерилась, замерцала, нарушая границы своего пространства — даже кровососы заметили нечто, что возвышалось над ними возмущенным фантомом. Гриша не слышал — чувствовал эти мысли, пронзающие его, будто электрический заряд: «Как смеет этот выскочка, этот нувориш угрожать моему жрецу? Божок одной церкви, идол кучки упырей, рожденный смертной женщиной, как дерзнул он бросить мне вызов?» Молнией гневная тирада пронеслась через сознание юноши — тысячелетняя литания, от которой лопаются барабанные перепонки и кипит разум, наполняясь чистой властью над здоровьем и болезнью, над плотью и кровью. Почувствовав вмешательство, разделив возмущение и гнев древнего божества, Гриша произнёс стальным голосом:

— Как делает царя свита, так делает бога паства!

Усилием воли Гриша направил все самое гнусное, чудовищное, болезненное и мерзкое, что он только успел повстречать на своем пути. Гнойные язвы и забитые вены наркоманов, цирроз печени и язва желудка отчима, гематома мозга и атрофия мускулов у дочки директора училища, гнилая плоть бруколаков, бескровие стригоев, яд мулло, триппер, гонорея, сифилис, бешенство, чума, грипп, пневмония, водяная гангрена, лихорадка Ласса, Маргбургский вирус, туберкулез и бесконечные мириады инфекций, вирусов и заболеваний, что скопил в своем теле морой.

Заражение, инкубация, подавление иммунитета, опухание лимфатических узлов, понос, кашель, рвота, сепсис внутренних органов, некроз, смерть. Когда Гриша закончил, руки кровососов уже разжались — они валились замертво с выпученными от удивления глазами, так и не поняв, что успели переболеть всеми существующими заболеваниями меньше, чем за секунду.

Фигура Михэя растаяла, осыпалась высохшей кровью, так и не успев дойти до Гриши. Бубнящий хор замолк, а остатки пламени мерцали в багровом пепле умирающим огоньком.

— Ты не сможешь уничтожить их всех, — вяло шелестел уходящий обратно в свои пределы голос Михэя. — Покуда есть те, кто будет произносить мое имя в молитвах — я все еще останусь богом. Бога нельзя убить…


OUTRO


Утомлённый и опустошённый, Гриша возвращался в лагерь. В городе стояла глубокая ночь, а здесь только-только занималось утро. Его паства, его верные друзья, они подхватили под руки своего слабеющего вождя и отвели в прохладный шатёр.

Дали воды. Полегчало.

— Целитель, слышь, мы тут кое-чего намутили! — В шатре появился Ленивец — Думаю, ты захочешь посмотреть.

Гриша с трудом поднялся с лежака и неторопливо проследовал за своими людьми.

Они вошли в просторный шатёр из коричневого брезента. К полу был прибит обезглавленный морой: его крылья пригвоздили к земле многочисленные колья, ноги сковывали увесистые цепи, голова лежала в десятилитровом оцинкованном ведре. Увидев Гришу, морой сипло засмеялся, будто речи его ничто не мешало:

— О! Наш герой-победитель пожаловал. Доволен собой? Ты же понимаешь, что всё прошло по нашему плану? Теперь и у нас есть свой бог! А бог — это вечность! Мы не умираем, выродок Асклепия, а вот вы смертны. Старость, болезни и несчастья покосят вас по одному. Сменятся поколения, захиреет память — так всегда бывает со смертными, я-то знаю. Сгниют колья и заржавеют цепи, и я, наконец, освобожусь. Меня нельзя убить, Сынге Ынкис, как ты не поймёшь?

— Я и не собирался тебя убивать. Слишком лёгкая участь для такого дерьма, как ты. Твоя память — лучшее оружие против моего отца. Ты расскажешь про каждого прихожанина, про каждого кровососа, что уверовал… И когда вся паства вымрет, возможно, я разрешу умереть и тебе.

— Нет! Ты не заставишь…

— Заставлю! Твоё тело — само по себе пыточный инструмент. Каждая выпитая тобой капля крови — целая коллекция болезней и недугов. У меня будет масса времени на то, чтобы найти ключик именно к тебе. С чего мне начать? Резь в аппендиксе или почечные колики? Знаешь, мне думается, ты успеешь пожалеть, что бессмертен…

Морой злобно и испуганно зашипел, но Тамаш воткнул тому в пасть-воронку специально приготовленную консервную банку с острыми краями.

Гриша вышел на воздух. Тёплое солнечное утро и картина недавней бойни плохо сочетались друг с другом.

— Целитель! — Послышался голос за спиной.

Гриша обернулся и увидел изменённого бродягу, чьего лица он не мог сейчас вспомнить. Тот держал в руках большую коробку. Должно быть, из-под телевизора.

— Хозяин, тут это… Мы в город ходили, недобитые кровососы принесли. В знак примирения.

Гриша заглянул внутрь и ахнул: на подстилке из старого пухового платка копошились, кряхтели и постанывали четыре щенка кэпкэуна.

— Найди им молока! Распорядись, чтобы за ними был присмотр. Это неслыханная удача!

Говорят, ночь темнее перед рассветом. Сейчас, когда солнце поднималось в зенит, хотелось верить, что впереди ждёт только хорошее. Должно же хоть когда-нибудь случиться счастье?


Авторы — Александр Дедов и Герман Шендеров

Показать полностью
48

Мученики | Часть 3

Читать часть 1

Читать часть 2



От бродяг невыносимо воняло. Следуя за ними по пятам, держась на почтительном расстоянии, Гриша то и дело брезгливо зажимал нос: смрад разрытой могилы!


Рыжая парочка, мальчик и девочка, оба — на одно лицо. Им едва хватало прыти, чтобы петлять и уходить неопрятными дворами от своих преследователей. Огромные вонючие бродяги лишь на первый взгляд казались неуклюжими.


Матерясь, Гриша пытался угнаться за ними. Он сам не знал зачем, какое-то безотчётное чувство долга свербело в душе.

«Эти чёрные собаки, из-за которых Влад с его дружком обосрались, появились неспроста. Это точно твоя работа, рыжая!»


На адреналине Гриша не заметил, как из облезлых дворов погоня переместилась в центральный городской парк.


Ушибы и порченые руки всё ещё ныли, но это терпимо, главное — не думать о боли.

Запущенный парк изобиловал разросшимся кустарником, погоня замедлилась.


— Попались, сучата! — сипло каркнул один из бродяг. — Двигайте сюда. Резче, я их долго не удержу!


Двое других уродов в лохмотьях затрусили к своему товарищу, бурча что-то нечленораздельное. Ветер делал их булькающие голоса едва различимыми.


«Зачем я это делаю? Что я могу против этих здоровенных ублюдков? Всё, что я могу, это врезать одному по яйцам, а дальше? Они навалятся на меня втроём и разорвут на клочки. Так зачем же, чёрт побери, я это делаю?»


Гриша смотрел на двойняшек, а видел почему-то себя. Слабого, никому не нужного, всеми брошенного. Он смотрел на огромных бродяг, что полукольцом загоняли детей в овраг. Перед глазами всплывало раскрасневшееся мясистое лицо отчима, из глубины трусливой душонки всплывал гнев. Да! Он вспоминал приёмного отца и ту силу, которая помогла его одолеть.


Осторожно подбираясь к месту стычки через заросли бузины, Гриша наблюдал за охотой и не верил своим глазам.


Двойняшки пытались на лопатках уползти в тень. Их лица и части тела, свободные от одежды, покрывались густой серой шерстью. Отсюда было видно, как гуляют под кожей мышцы и сухожилия, меняя своё положение. Они почти принимали форму лисиц, но ничего не выходило: увесистые кресты на шеях бродяг тут же загорались ослепительно-ярким светом, а лисы снова становились парочкой перепуганных цыганят.


— Пустите, грёбаные ублюдки! — заверещала девчонка. — Если об этом узнает мой отец, тени целую вечность будут рвать вас на части!


— Кричи сколько угодно! Кричи-кричи. Ты даже представить себе не можешь, сколько кожи я могу снять с тебя, прежде чем ты подохнешь. — Раздувшийся, напоминающий утопленника бомж смачно харкнул рыжей в лицо. — Никаких больше теней, маленькая паршивая сука! Один лишь Свет Божий!


«Надо разглядеть их туши повнимательнее, — думал Гриша. — У таких отвратительных тварей наверняка весь ливер прогнил!»


Громко и жалобно заскулил мальчишка. Долговязый и тощий бомж, похожий на полуразложившийся труп, наотмашь ударил его огромной ладонью-лопатой.


— Никогда, слышите, никогда этим городом не будут править кровососы! Безбожники не могут противостоять теням! — Рыжая не сдавалась.


— Теперь всё изменилось, — пробулькал «утопленник», — с нами Бич Херсона, и он привёл нового бога! У нас теперь будет свой бог, маленькая паршивая сука, свой бог! Ты слышишь? Больше. Никаких. Теней. Бхоль…


Бомж с удивлением посмотрел на палку, торчащую из его живота. Он медленно перевёл взгляд на атаковавшего и отшатнулся. Его тухлые кишки вперемежку с гнилой жижей хлюпко упали в траву.


Гриша с интересом смотрел, как его собственные руки оказались внутри других рук — длинных, переливающихся неописуемыми, несуществующими в нашей реальности цветами. Обычная сосновая палка, зажатая в его ладони, стала стержнем призрачного посоха, и этот оружие карало! Бродяги вдруг стали просвечиваться как на рентгене. Гриша подметил, что у одного из уродцев пульсирует правый бок: бубоны в печени. Один взмах узловатым призрачным посохом, и больные внутренности лопнули прямо внутри брюха. Бомж закашлял, сплёвывая зелёную жижу. Глянув на Гришу единственным воспалённым глазом, жёлто-розовым в свете парковых фонарей, уродец вздохнул несколько раз и, громко пустив ветра, рухнул замертво.


— Так, так, так. Успокойся, — третий бомж, долговязый, похожий на полуразложившегося покойника, поднял руки в примирительном жесте, — я всё понял, малец. Мне три раза объяснять не надо. Я сваливаю!


Гриша чувствовал, что он почти при смерти. Если бы не сила его могучего «призрачного покровителя», он давно бы рухнул без сознания. Сил уничтожить третьего уродца явно не хватит. Он проводил взглядом сутулую фигуру, растворяющуюся в тенях.


— Зря ты его отпустил, — сказала Рыжая, сдувая непослушную седую прядь с востроносого лица. — Он расскажет своим про тебя и приведёт других.


— И так много шуму наделали. — Гришино нутро горело, он скривился от невыносимой боли. — Нам нужно брать с него пример. Сваливаем, пока менты не объявились.


Рыжая попыталась поднять своего брата, но тот лежал, тяжело дыша, распластавшись на траве.


Гриша всё ещё мог смотреть сквозь плоть. Этот «рентген» в глазах уже угасал, но он отчетливо видел, как слабеющее сердце толкает по телу рыжего мальчишки порченую кровь.


— Он отравлен, долго не протянет.


— Это яд бруколака! Покусали его, твари. — Рыжая взяла Гришу за руку и с мольбой посмотрела на него своими светло-карими, медовыми глазами. — Исцели его! Ты же умеешь.


— Умею… — Парень вспомнил наркомана в заброшенном кафе; вспомнил, как спас жизнь дочке директора ветучилища. О том, как хреново стало после этого всего, вспоминать не потребовалось: пережжённые вены напоминали о себе каждое мгновение. — Попробую что-нибудь сделать.


Он склонился над пареньком и что-то зашептал. Слова сами слетали с губ, рождаясь где-то вне его сознания.


Гриша вытянул мизинец и аккуратно ввёл его в сердце паренька, словно бы это была игла шприца. Стало хуже. Скверна теперь побежала по его венам, отравляя организм и так изношенный до предела.


Откашлявшись, рыжий мальчишка пришёл в себя; было видно, как землисто-бледная кожа приобретает свой нормальный цвет. Он улыбнулся и крепко обнял своего спасителя, слабо промычав.


— Не за что, — ответил Гриша, сползая на землю по стволу тополя. Его вырвало. Хлопья буро-зелёной слизи упали на кроссовки. Он почувствовал на плечах чьи-то тонкие пальцы. Неожиданно сильные руки мягко опустили его на траву.


— Тамаш, он точно жрец! Держись, парень! Тебе нужна жертва, иначе скоро отъедешь. Нужно кому-то передать скверну! Жди здесь, я быстро!


С этими словами девушка прыгнула в тень. Спустя мгновение оттуда выбежала серебристая лисица и тут же скрылась в кустах.


Гришу бил озноб. Он видел кошмары наяву: отчим трахал свою подружку, её голова с сочным хрустом проворачивалась вокруг своей оси. Мама хлопотал вокруг них: поправляла простыни, взбивала подушки, приносила воды.


— Мама! — прошептал Гриша и тут же вскрикнул: мать повернула к нему лицо… улыбнулась. Из её рта и пустых глазниц сочилась сукровица, на пол падали белые блестящие черви.


— Чего орёшь?


Гриша с трудом разлепил загноившиеся веки и сфокусировал взгляд. Над ним склонилась рыжая. В руках она держала большую мохнатую морскую свинку.


— Вот, возьми её. Держи крепче! Постарайся передать ей всю сверну. Ты должен очиститься!


Почти не понимая, что делает, Гриша взял в руки верещащего зверька и крепко стиснул пальцы. Очищение… Становилось лучше. Григорий чувствовал, как дрянь, отравляющая его тело, потихоньку перетекает в морскую свинку. Ещё мгновение — и последняя капля оказалась запертой в теле животного.


Даже на практике в чёртовой ветклинике не доводилось видеть такой страшной агонии: морская свинка бешено завертелась в руках, шерсть начала осыпаться горстями, бока запали, а оголённая кожа покрылась струпьями. Гриша с отвращением отбросил умирающего зверька. Тот ещё раз крутанулся волчком, пискнул, обгадился кровью и умер.


— Так-то лучше! — Девушка похлопала Гришу по плечу. — Спасибо тебе ещё раз за брата, Сынге Ынкис. Меня зовут Кхамали, а это, — она кивнула в сторону близнеца, — Тамаш. Мы яломиште из клана вульпеску.


— Кто-кто?


— Сейчас нет времени на болтовню. Пришлось ограбить зоомагазин ради тебя! Наверняка уже позвонили в мусарню. — Кхамали с задумчивым видом почесала за ухом. — Пока меня не было, тот кровосос стопудняк уже сгонял за подмогой. У новой церкви на Софийской их всегда целые оравы! Так что давай, задницу в штаны и за нами! Я должна представить тебя отцу.


Гриша пожал плечами и неуклюже поплёлся следом за близнецами. А что ещё оставалось делать? Жизнь слишком сильно изменилась за последнее время, чтобы терзать себя новыми вопросами.


В кронах что-то зашевелилось и спугнуло сонных воробьёв. Проводив беспечную троицу взглядом ярко-синих глаз, от дерева отделилась тень и бесшумно приземлилась на траву.


— Инициация точно позади! Мальчишка скоро будет готов! — почти беззвучно прошипело существо, сотканное из мрака. — Ос-с-сталась самая малос-с-с-ть…


Чтобы исключить возможность преследования, пришлось до темноты пересидеть в подвале старого дома. Видно, что это место близнецы посещали регулярно: на бетонных стенах висели плакаты с логотипами популярных групп, по углам стояли линялые кресла, на полу лежал ковёр. Гриша растянулся на продавленном диване и проспал до самого вечера.


Идти ночью через неосвещаемые окраины города — то ещё удовольствие. Под ногами хрустел мусор, то и дело попадались извилистые буераки. Гриша несколько раз спотыкался, но его спутники, по всей видимости, изучили этот маршрут от и до. Их глаза блестели в темноте; в слабом свете луны вострые лица походили на жуткие маски.


— Долго нам ещё? — спросил Гриша.


— Осталось немного. Вон за тем деревом поворачивайся спиной вперёд и иди.


— Что, прости?


— Просто делай, что тебе говорят!


Полная луна осветила одинокую почти высохшую берёзу, торчащую посреди пустыря как свечка. Её корни покрывал щедрый слой битого стекла и использованных шприцов.


— А теперь разворачивайся и иди спиной, — скомандовала Кхамали, — сделай три круга по часовой стрелке, встань на четвереньки, а потом пяться в лес, не оборачиваясь.


— Что? Спиной? Да ты с ума сошла! Я ж навернусь! — Гриша на мгновение вспомнил ночёвку в заброшенном кафе. — Впрочем, ладно…


Он сделал, как было велено. Один круг, второй, третий… Под ногами неуютно хрустело. Гриша сделал ещё несколько неуверенных шагов, далёкий городской пейзаж поплыл, как узор на мыльном пузыре. Воздух словно бы разъехался в стороны, как стеклянные двери шкафа-купе. Всё вокруг задрожало и завибрировало, стало немного теплее. Юноша закрыл глаза, встал на четвереньки, сглотнул и тихонько попятился.


В лицо пахнуло морской свежестью. Поначалу Гриша подумал, что у него галлюцинации — стоило услышать крики чаек. Когда он открыл глаза, то увидел, что стоит на вершине зелёного, густо поросшего травой холма, а внизу у самого берега моря уютно расстилалась стоянка жилых трейлеров. Секунду назад была ночь, а здесь стояло туманное утро.


— Море? Но… Я ничего не понимаю, — Гриша зажмурил глаза, отсчитал пять секунд и открыл их снова, но ничего не изменилось. Впрочем, это было далеко не самое странное, что ему довелось видеть за последнее время. В какой-то момент просто перестаёшь удивляться, а сознание принимает всё как должное.


Трейлеры стояли полукругом, отгораживая проход к морю плотной стеной. Гриша насчитал по меньшей мере три наваренные на трейлеры аляповатого вида башни; в каждой сидел пулемётчик, держа наготове спаренные, потасканного вида стволы «Максимов», рыжие от ржавчины.


— Кто это с тобой, хозяйка? — спросил цыган в башенке, наставив на пришельца «музейный» пулемёт.


— Это друг. Сынге Ынкис.


— Что ж, рождённым тёмной кровью здесь всегда рады. Добро пожаловать! — Перегнувшись через кусок шифера, выполнявший функцию стены, чернявый дозорный что есть мочи прокричал: — Румай, открой ворота!


Послышалось нервное чихание двигателя, затем урчание. В воздухе запахло дизелем. Один из трейлеров чуть сдал назад, открыв небольшой проход в импровизированном заборе. Кругом кипела жизнь, похожая на то, что Гриша видел в деревне у тётки: болтающееся на верёвках белье, чернявые дети, играющие в пыли с дворнягами, дородные бабы с семечками и шитьём на складных стульчиках.


Сразу за стеной трейлеров их встретил высокий рыжеволосый цыган. В руке тот держал серебряный кубок.


— Вот, выпей! — Мужчина вытянул руку и учтиво кивнул головой. — Докажи, что с добром пришёл.


Гриша понюхал мутную тёмно-бордовую жидкость. Пахло водкой и мокрым железом.


— Что это?


— Кровь мертвеца и самогон. Открывает истинную суть вещей — и для нас, и для тебя. Ежели ты тварь какая опасная, обернёшься в свой истинный облик и тебя — вон, Ферка из пулемёта изрешетит!


Откуда-то сверху раздался скрежет. Нацелив ржавый «Максим» на Гришу, цыган в камуфляже приветливо помахал рукой. Звучало предложение не очень. Несчастному молодому студенту и так уже досталось досыта! А что если он и в самом деле какая-то мерзкая дрянь, а сам об этом ни сном, ни духом? Вон и отчим называл его дьявольским отродьем — только ли из злобы? Впрочем, а был ли выбор? Разного дерьма и так произошло предостаточно. Наверное, хуже уже просто некуда. Как там говорят? Делай что должен и будь что будет? В таком положении иного выхода нет и быть не может.


Гриша сделал два решительных глотка и тут же сморщился. Напиток на вкус был как старый прогорклый сыр, приправленный металлической стружкой и помоями. Едва хватило сил, чтобы не сблевать.


— Ну и гадость…


— Не обессудь, чавелла! — ответил цыган и забрал кубок.


Это было какое-то невероятное колдовство: с высоты холма лагерь казался совсем крошечным, но внутри это был настоящий городок: сотни шатров, дикие звери в цепях и на выгуле, множество прилавков со всякой всячиной. Некоторые шатры были двух- и даже трёхэтажными! Такой красоты Гриша в жизни не видел! И всё это здесь — в Бельцах?!


— Эй, парень, гляди-ка! — За спиной у Гриши возник толстый человек с двумя саблями. Он проглотил сначала одно оружие, затем рукоять другого скрылась в его глотке, а после — о чудо! — он хлопнул в ладоши и достал клинки из-за спины.


Гриша во все глаза смотрел, как ближневосточного вида человек выдувает огонь на сосиску безо всякого горючего; как медведь, стоя на задних лапах, прислонился к столбу, внимательно слушает цыгана и кивает, будто бы внимая каждому слову.


Здесь было много-много чудес, это место само по себе было чудом.


— Хомяк тебя очаровал? — Кхамали положила Грише на плечо тёплую ладонь, и парень почти инстинктивно покрыл её ладонь своей. Девушка указывала на толстяка с саблями. — Он ещё не такое умеет! Папа тебя спрашивал. Он не любит долго ждать, очень не любит…


— Тогда идём.


Изнутри трёхэтажный шатёр барона оказался ещё больше, чем снаружи: настоящий дворец! Раскрыв рот, юноша вертел головой по сторонам, топчась по гранитным плитам — такое богатство он видел разве что по телевизору. Повсюду были расставлены статуи и доспехи средневековых рыцарей, садовые фонтаны торчали тут и там, столы и комоды ломились от нагромождённых на них гигантских ваз, бронзовых статуэток и чудовищного вида чучел неизвестных Грише животных. Роскошь и безвкусица.


Полог шатра за спиной Гриши шевельнулся и, сантиметр за сантиметром, в помещение вплывал громадный прямоходящий медведь. Совсем по-человечески он скрестил лапы на груди и вперил в тощего студента тяжёлый укоризненный взгляд.


— Порядок, Радмил, — Кхамали поправила непослушную серебрянную прядку, — Это свой.


Медведь подошёл ближе и внимательно обнюхал Гришу, такого маленького и беззащитного на его фоне. Сейчас было заметно, что глаза у зверя зелёные и… человеческие.


— А он не Михэя ли выкормыш? — Медведь оскалился, хищные челюсти блеснули чистым золотом.


— Нет! — хихикнула маленькая цыганка. — Проверенный. Оставь его кишки при нём. Хорош, Радмил. Пошутили и хватит, ты же знаешь — папа не любит ждать.


Медведь рыкнул напоследок и нехотя попятился обратно.


— Он последний из своего рода, — пояснила Кхамали. — Когда-то он мог превращаться в человека. А потом забыл… С горя, наверное. Стригои растерзали его жену, а медвежат повесили у него на глазах. Всех пятерых…


Внутри шатра были целые анфилады комнат, которые ну никак не могли здесь поместиться. В одних помещалась лихого вида охрана, в других расположились распутного вида девицы в ажурных чулках и цветастых халатах. Проходя мимо, Гриша смущённо отвел глаза от черноволосых красавиц, разлёгшихся на подушках вокруг кальяна.


У входа в покои барона клубились тени. Несмотря на яркий свет свисающих с потолка хрустальных люстр, непрозрачная завеса струилась густым чёрным туманом.


— Ты сам не войдёшь, — предупредила Кхамали. — Закрой глаза, я тебя проведу!


Гриша послушался. Он почувствовал, как тёплая девичья ладошка рыбкой юркнула в его ладонь. Парень зачем-то задержал воздух, как перед нырком, и решительно шагнул вслед за своей спутницей.


Когда он открыл глаза, всё вокруг окутывала непроглядная тьма.


— Так, так, так! — Высокий с хрипотцой тенор многоголосым эхом бил по барабанным перепонкам. Казалось, он звучит отовсюду. — Семя моего врага! Ну, с чем пожаловал, Сынге Ынкис?


— Но… Вы же… Вы же сами меня искали?


— Искал. И что же отродье моего врага ищет в моём таборе? Тебе удалось одурачить мою дочь, но меня не купишь дешёвыми фокусами! — На этих словах голос цыгана опустился до глубокого баса; казалось, воздух вокруг дрожит.


Тьма внезапно рассеялась, и Гриша увидел барона. Владыка был под стать этому шутовскому царству: длинные вислые усы-подкова, отросшие рыжие патлы, обрамляющие сверкающую лысину, норковая шуба поверх ядовито-зелёного спортивного костюма.


— Поглядим, что из тебя можно вытрясти!


Барон крутанул ладонью в воздухе и сжал кулак. Тени всех предметов вдруг покинули насиженные места, приняли какие-то острые, хищные формы и со всех сторон поползли к Грише! Угольной пылью, кислым дымом они лезли в нос, глотку, уши. Стало нечем дышать, лёгкие Гриши съёжились от безудержного кашля.


— Папа, остановись! Он нас спас! Он убил бруколаков и исцелил Тамаша. Остановись, прошу тебя! Он — жрец, папа!


Из ниоткуда посреди шатра возник Тамаш. Он громко мычал, делая размашистые пассы руками. Только в это мгновение барон соизволил остановиться.


— Так, значит, ты не батюшкин церковный кровосос? Тогда, не обессудь, но маскировка у них день ото дня всё лучше! Поневоле запараноишь, когда бруколаки с крестами на шеях рассекают. Тогда у тебя ещё есть шанс выбрать правильную сторону.


— Тёплый приём, однако, кхе, яяякьхь. — Гриша закашлялся на полуслове. — И какая же правильная?


Барон встал с кривоватого на вид трона, покрытого сусальным золотом, сунул ноги в разношенные «адидасовские» сланцы и неуклюже зашлёпал в сторону Гриши и Кхамали.


— Если ты с нами, ты на правильно стороне! — Барон протянул пухлую короткопалую пятерню с целой гроздью золотых перстней. — Я — Таддеуш Вульпеску, барон этого клана, последний хранитель рода яломиште. Сегодня ты спас моих детей, а значит — ты больше, чем гость. Прошу, чувствуй себя как дома. Прими меня как названого отца, и я открою тебе своё сердце, юный жрец!


Гриша заглянул в глаза Кхамали, ища ответа, и та кивнула.


— Принимаю!


— Добро пожаловать домой, сынок!


Цыган неожиданно крепко обнял Гришу, немного приподняв того над полом. Объятия барона пахли прогорклым салом.


* * *


— Расступись, народ, тебя чудо ждёт! — кричал смуглый человек в тюрбане. Споро перебирая руками, он подбрасывал в воздух металлические кольца, жонглируя одновременно шестью. Оп! Жонглёр, жилистый мужчина, похожий на индуса, уже подбрасывал кольца одной рукой; левая кисть нырнула в карман и достала пригоршню лепестков роз.


— Любви, любви вам всем, братья! — крикнул по-молдавски индус с сильным акцентом. Пять колец разлетелись в разные стороны, шестое осталось в руках у жонглёра, и тот ловким движением бросил в него лепестки. С тихим шуршанием, будто капли дождя по шиферу, лепестки исчезли в одном кольце и вылетели через пять других, обдавая зрителей разноцветным дождём.


Зрители аплодировали, индус раскланялся и в ту же секунду под залихватским углом подбросил все шесть колец вверх: одно входило в другое, другое в третье; в сантиметре от земли фокусник поймал единое кольцо, мгновение назад бывшее шестью. Снова овации! Тем временем юркий цыганёнок обходил публику с шапкой, куда каждый клал по монетке — будто отказаться было нельзя.


Присмотревшись, Гриша увидел, что в руках у артиста не простой металлический круг. В тусклом свете заходящего солнца блестел остро отточенный край.


Индус поклонился толпе, надев своё необычное оружие поверх тюрбана как диадему.


— Как тебе выступление Виджая? — спросила Кхамали.


— Не впечатлён, честно говоря, — усмехнулся Гриша, — После всего, что я видел, это как-то… Обычно.


— Лучше тебе не видеть, каков он в бою. Его чакрамы на раз отсекают головы. Бьёт без промаха! Сколько лет его знаю, он ещё ни разу не промазал.


Краем глаза Гриша заметил степенно бредущего медведя. Тот обнюхивал фрукты на одном из лотков; этот жуткий зверь пугал до чёртиков. Юноша поспешил придумать причину поскорее покинуть этот ряд, чтобы не столкнуться с золотозубым чудовищем:


— Слушай, а где у вас тут можно поесть?


— Ну, можем взять немного фруктов… — предложила девушка.


— Нет-нет, может, есть что-то вроде столовой? — Гриша нервно поглядывал в сторону приближающегося медведя.


— А! Ну, тогда нам в харчевню у «Хряка». Пойдём, поужинаем, если ещё не закрылась.


«Чёртова тварь! Бруколаки и то симпатичнее! Что ж ты трёшься-то всё время рядом?»


Зайдя в один из многочисленных переулков, Кхамали остановилась возле обшарпанного белого павильона и поздоровалась с огромным толстяком в засаленном фартуке;


— Проголодались, молодёжь? — весело откликнулся тот. Бледный, непохожий на цыгана, он был весь покрыт бесцветной жёсткой шерстью и, казалось, цокал копытами. Не дожидаясь ответа, он протянул девушке два деревянных шампура с влажным, странно пахнущим мясом. Гриша откусил кусочек и проглотил: баранина в карамели. В желудке заурчало; юноша вдруг осознал, что нормально не ел вот уже пару дней. Повар помахал рукой на прощание и вернулся за прилавок, но почему-то на четвереньках.


— До чего всё-таки странное место! — Гриша с удовольствием откусил ещё кусочек. — Все эти переулки, фокусники, актёры, люди и нелюди… Если выяснится, что всё это время я был в психушке, то сильно не удивлюсь.


— Я здесь родилась, — ответила Кхамали с набитым ртом, — мне тяжело судить. Пойдём, я тебе кое-что покажу!


Кхамали протянула Грише тёплую ладошку и, стоило их пальцам сомкнуться, увлекла его за собой. Они шли мимо шатров с приподнятыми пологами: из них струилась прекрасная музыка, а рядом плясали высокие и красивые люди в зелёных одеждах; их босые ноги отрывались от пола, но приземляться не торопились. Шли они и мимо чёрных палаток, от которых несло могилой.

Лагерь был огромным: не лагерь, а настоящий городок! Гриша понял, что вид с холма — несколько трейлеров полукругом — очередной фокус яломиште, чтобы создать иллюзию беззащитности лагеря.

Городок, словно ураган из палаток и тентов, закручивался спиралью, а в центре этого цветастого нагромождения высился маяк, опутанный сухим плющом. Вид у строения был мрачный и запущенный.


— Он стоит здесь уже сотню лет. Когда мы пришли сюда, он уже не работал. Ступеньки местами проржавели, так что осторожнее! Но вид сверху открывается потрясающий.


Раскатистое эхо гуляло в почерневших от времени стенах, пустота усиливала звуки многократно. Но вот что забавно: здесь не было слышно сонма голосов, не было здесь запахов уличной пищи; суета осталась позади. Здесь они были вдвоём: только Гриша и Кхамали.


Вид и вправду был великолепный: исполинские лучи улиц образовывали спиралевидную солярную фигуру. Только сейчас Гриша понял, что они находятся на полуострове. Над клочком суши то и дело вспыхивали мириады искр, разноцветные огни пульсировали и переливались. На западе догорал закат; розовые тучи оставляли после себя яркую россыпь звёзд.


— Кхамали, и всё-таки — что это за место?


Девушка вздохнула и покачала головой, будто бы отвечала на этот вопрос уже тысячу раз. Она посмотрела на Гришу, как мать смотрела бы на ребёнка-почемучку.


— Это забытое воспоминание. Наверное, его хозяин мёртв. Но наш клан здесь уже очень-очень давно. Воспоминания — тени жизни. А мы, яломиште, властвуем над тенями.


Кхамали на мгновение замолчала, глядя на суматоху внизу. Отчего-то девушка погрустнела, в её больших глазах читалась мольба.


— Ты ведь останешься с нами, Сынге Ынкис? Я чувствую, что ты мог бы многое изменить. Ты в одиночку смог дать отпор кровососам! Ты нужен нам, жрец, нужен мне. Ты останешься?


Кхамали крепко обхватила его руками, и Гриша почувствовал, как тонкие пальцы сжимают его плечо, как шелковистые волосы щекочут щёку, как две маленькие упругие грудки прижимаются к его спине. Внизу живота затвердело, потянуло и заныло. Так бывает, когда тебя в первый раз обнимает девушка.


— Я останусь.


— Обещаешь?


— Даю слово!


Авторы — Александр Дедов и Герман Шендеров. Продолжение следует.

Показать полностью
83

Мученики | Часть 2

Читать предыдущую часть


«Чтобы вы оба сдохли!» — пронеслась мысль в его мозгу, непрошенная, злая, постыдная — так о родителях не думают.


В тусклом свете пыльных фонарей серые улицы сменяли друг друга, безлюдные и пустынные. Как же это несправедливо: нормальные семьи сидели за столом, ужинали и смотрели телевизор, а он, Гриша, изгнан из собственного дома. Изгнан этими оскотинившимися созданиями, которых он считал своими родителями.


«Своей матерью!» — поправил он себя, будто назвать отчима отцом даже в мыслях было непростительным поступком.


«Мамочка, любимая, родная, выздоравливай, пожалуйста! Я не хочу, чтобы ты умирала, мамочка!» — неожиданно раздалось в голове. Гриша даже остановился посреди улицы, едва не налетев на погнутое заграждение детской площадки в чьём-то дворе. Услышанное точно не было его мыслью. Он огляделся на всякий случай, но вокруг никого не было, а голос продолжал причитать:


«Мамуля, выпей лекарство, ну пожалуйста! Я не переживу если тебя не станет!»


И голос даже не его — какой-то плаксивый, женский или детский. Следом к нему присоединился еще один:


«Господи, прибери меня уже к себе! Не могу больше мучиться!»


Этот принадлежал уже старухе, и теперь двое выли в унисон прямо в Гришином черепе, от чего казалось, что виски дадут трещину, мозги размягчатся, начнут кипеть и пузыриться через эти отверстия. Гриша попятился, потом развернулся и перешел на бег, покинув пустырь детской площадки, но голоса не утихали. По мере того, как он приближался к рядам пятиэтажек, их становилось всё больше, точно бельчане выходили на балконы специально, чтобы быть услышанными. К плаксивому бабьему вою и отчаянной старческой мольбе добавлялись все новые и новые голоса.


«Давай же, сыночка, хоть ложечку, я прошу тебя!» — Вот мать пытается накормить с ложки своего великовозрастного, парализованного полиомиелитом сына.


«Когда же все это уже закончится?» — беззвучно вопрошает уже сын, едва способный пошевелить губами.


Матерится на все лады пожилой директор гастронома, катаясь по полу от почечных колик. Лежит с мигренью на кушетке проститутка, а в соседней комнате надрывает глотку ее годовалый малыш, у которого режутся зубки. И его бессловесный визг тоже разрывает сознание Гриши на части, вливается в чудовищную многоголосицу, становится последней соломинкой, что переламывает хребет верблюду.


Лихорадочно, пытаясь сохранять хоть какую-то ясность мысли в этой чудовищной какофонии, Гриша осознал — это всё обитатели домов. Пятиэтажки сжимали его со всех сторон, будто огромные сценические мониторы, наполняли мозг этой дисгармонической неразборчивой молитвой, обращенной непонятно к кому.


Поднимая пыль, увязая кроссовками в горке песка, Гриша нёсся прочь, не выбирая направления, не глядя по сторонам — лишь бы подальше от этих жужжащих муравейников, наполняющих его сознание своими трескучими просьбами, увещеваниями и мольбами. Подобное случалось в далёком детстве: тогда маленький Гриша пугался, залезал под кровать и не выходил из своего убежища даже под уговоры мамы. Но сейчас этот стенающий хор был в сотни, нет — в тысячи раз громче!


Чем дальше Гриша продвигался в сторону пустыря, разделённого маленькой речкой-вонючкой, тем тише становился шум в его голове. Будто тонкие ниточки огромного каната, голоса расплетались, отваливались один за другим, какофония становилась все тише. Когда юноша наконец добрался до заброшенного кафе, нависавшего над рогозом ржавым мусорным контейнером, канат истончился до одной-единственной, но особенно яркой и громкой нити:


«Сука, клизмочку, одну-единственную! Ни о чем больше не прошу, Господи! Один полный баян до Золотой Дозы — и в Вальгаллу! Отче наш, иже еси, что угодно сделаю! Дай мне только подняться, я свечку тебе поставлю! Сначала себе поставлю, потом тебе! Сука, как же козявит! Душу за любой кайф, Господи — хоть крок, хоть винт, хотя бы тюбик клея! Кажись, иду я к тебе, Господи! Хоть понюшку… Хоть миллиграмм, и я умру с улыбкой, умоляю!»


Грише не нужно было даже спрашивать себя, чьи причитания вгрызались в его сознание. Почти машинально идя на голос, звучавший в голове, он уже знал, что увидит внутри — понял по гнилостному запаху разлагающейся плоти. Он перешагнул заполненную водой трясину прямо посреди пола, ставшую убежищем для комаров; захрустело битое стекло под ногами. Юноша шёл на кухню заброшенного кафе, где и обнаружил эту «громкую ниточку».


Сидя спиной к стене, мужчина профилем лица приникал к потрескавшемуся кафелю. Ноги раскинуты в стороны — в коротких шортах, тощие, испещренные «кратерами» от инъекций. Правую руку торчок баюкал у себя на груди — черную, вздувшуюся, блестящую, с короткими, будто объеденными пальцами. Источник зловония! Лишь подойдя совсем близко, Григорий услышал, что все эти слова наркоман произносил в том числе и вслух, только очень тихим шепотом.


— Эй! — Сам не зная зачем, Григорий осторожно ткнул его носком кроссовки в колено. — Эй, ты живой?


Торчок среагировал не сразу. С явным неудовольствием оторвавшись от прохладной стены, он вперил взгляд бессмысленных, стеклянных глаз в Григория, отчего тому стало не по себе.


«И зачем я сюда приперся? Еще СПИДом заражусь, да и кто его знает, что у этого наркоши в голове?» — думал Гриша.


Торчок же по-птичьи вертел головой, будто изучая незваного гостя. Не зная, что ему делать дальше, Григорий спросил первое, что пришло в голову:


— Ты звал меня?


— Тебя? — наконец прохрипел гниющий заживо бедняга.— Только если ты — Господь…


Отразившись эхом в голове Григория, это слово разбилось на множество маленьких осколков, впившихся в каждую клетку его тела, в каждый уголок сознания, наполняя его силой и четким пониманием того, что нужно делать. Искалеченное ядами существо перед его глазами распалось на слои, стало прозрачным. Похожую кавалькаду картинок Гриша видел в детском атласе по анатомии. Его привлекло сердце: измученное, обросшее рубцами и бляшками, оно нервно билось в тщедушной груди торчка. Еще немного — и остановится совсем. С каждым толчком глупый орган толкал к мозгу многочисленные тромбы, раскинувшиеся по кровеносной системе. В ужасе и благоговении Григорий наблюдал за наглядным умиранием живого существа. В какой-то момент он даже засомневался — что его напугало больше: возможность наблюдать за смертью бедняги или инстинктивное, почти неудержимое желание спасти его.


Никаких сомнений, сторонних мыслей или страхов не оставалось. Нужно было изменить состав крови торчка, чтобы у того появились шансы на спасение.


Гриша на подсознательном уровне ощущал, что эти мысли и знания ему диктует чья-то чужая, нечеловечески сильная воля, которой невозможно противиться. Словно через толщу воды или старинный пузатый кинескоп он наблюдал за своими действиями, движимый лишь одним желанием — спасти, исцелить…


Опустившись на корточки, Гриша деловито отыскал среди разномастного мусора использованный инсулиновый шприц. Придирчиво осмотрев его на предмет повреждений, он удовлетворенно кивнул и внимательно оглядел помещение. В этот момент он окончательно перестал чувствовать себя хозяином собственному телу, отдавшись чужой несокрушимой воле. Взгляд Григория остановился на старом холодильнике. Упершись плечом, он с кряхтением сдвинул его с места. Мокрицы, жуки и многоножки брызнули в стороны, застигнутые неожиданным появлением человека. С невероятной точностью Григорий схватил за бока самую жирную сороконожку и поднес ее к лицу. Перед глазами молодого человека шевелились не глазки и не усики, но скопление клеток и веществ, которые меняли свой состав по его приказу. Единственному приказу, что беспрерывно пульсировал в сознании: «Исцелить!»


Насекомое недовольно перебирало лапками, извивалось в попытках укусить юношу, но Гриша был молниеносен. Хрустнул хитин, и игла воткнулась прямо в желтовато-бурое нутро сороконожки. Поршень пополз вверх, шприц наполнялся густой, ядовито-желтой жижей. Капли крови, оставшиеся от предыдущего пользователя, растворялись в ихоре, пока насекомое медленно скручивалось в кольцо, погибая. Наконец, когда процедура была закончена, Григорий отбросил сороконожку в сторону, выпустил воздух из шприца и повернулся к наркоману.


— Не-не-не... Я себе это не вколю, и не думай! — Наркоша опасливо заелозил ногами; пытаясь отползти назад, он лишь сильнее вжался в стену.


— Я определяю, что яд, а что лекарство! — провозгласил Григорий, испугавшись звука своего голоса — ведь это были не его слова, не его мысли. Встретившись с сознанием, они отложились непреложной истиной, истиной не земной, а высшей, божественной.


Григорий резко схватил руку торчка — сначала здоровую, потом и ту, что с гангреной. Бесполезно — вены испорчены.


— Снимай шотры! — строго скомандовал он.


— Э, ты чего? — испуганно спросил наркоман, его даже немного отпустила ломка. — Я жопой не торгую!


Вздохнув, Гриша просто дернул резинку шорт, и так еле висевших на тощей талии. С деловитостью хирурга нащупав на бедре здоровую вену, он вогнал иглу и надавил на поршень. Напрягшийся до этого наркоман теперь блаженно обмякал на полу, растягивая лягушачий рот в блаженной улыбке.


— Так ты — Бог? — засипел спасённый, потянувшись к Грише «обгрызенной» рукой. Через грязные, обгнившие костяшки начало что-то проклевываться. Засочилась слизь, отпала почерневшая кожа, трухой осыпалось тухлое мясо. Из кисти наркоши полезло что-то белое, твердое, похожее на кость.


Все это Гриша видел как в замедленной съемке. Усталость накатывала тяжелыми волнами, грозя унести за собой в любую секунду в море кошмарных снов и страданий. Каждую кость ломило, словно его растягивали на дыбе, сжимало конечности до хруста, выкручивало суставы. По венам хлынул жгучий яд, подобно раскаленному свинцу, он прокладывал себе путь, запекая кровь, а кожа трескалась будто дно высохшей лужи. Не глазами — сознанием Гриша видел бесконечные мириады неспасенных, разлагающихся заживо тел, что тянули к нему свои искалеченные руки. Огромная тёмная фигура где-то на совершенно ином плане существования протянула к нему длинный узловатый жезл и коснулась почти ласково его сердца, миновав кожу, мышцы и грудную клетку. Из последних сил Гриша держался за реальность, но вот — очередная, слишком сильная волна вырвала из его рук спасательный круг, снесла пирс, маяк и бухту, накрыв его черной волной боли, повесив на шею тяжелый якорь усталости. Последнее, что Гриша успел заметить перед отключкой — как наркоман удивленно шевелит новыми, длинными и узловатыми пальцами, никак не похожими на человеческие.


* * *


Первое, что увидел Гриша перед собой — это закопченный и исписанный безвкусными граффити потолок. Спину кололи бесчисленные осколки стекла и штукатурки, а на лице пировала целая стая комаров. Согнав назойливых кровососов, юноша поднялся с пола и брезгливо окинул взглядом свое лежбище.


«Наверняка, что-нибудь подхватил! — подумал он и тут же вновь всплыли твердые, не вызывающие сомнений слова в сознании — “Я определяю, что яд, а что лекарство!”»


Наркоман, похоже, ушёл сам. Ну, или Грише всё привиделось, а тело торчка утащили его товарищи по зелью. Последние дни вообще стало казаться, что крыша решила поехать далеко и надолго. Что привиделось, а что нет — поди разбери.


Сквозь проржавевшую решётку окна в глаза бил грязно-розовый рассвет.


— Сколько ж я дрых! — протянул Гриша задумчиво, желая услышать звук своего голоса — нормальный, знакомый, немного писклявый, но зато его собственный.


Посмотрев на наручные часы — подарок матери на одиннадцатый день рождения — Григорий порадовался: на учёбу он все же успевает.


Лишь потом, выйдя из заброшенного кафе и зашагав в сторону ветучилища, он задумался — а был ли смысл после всего произошедшего возвращаться? Избиение напарником, побег из дома, потом это странное, почти галлюциногенное приключение с гниющим торчком. На секунду Гриша засомневался — было ли всё это на самом деле, не пригрезилось ли после тяжёлых ударов остроносым ботинком по голове, но сомнения даже не успели сформироваться и угнездиться в сознании — всё было взаправду. И покрытое бляшками сердце, и волосатый лобок торчка, и его почерневшие, мёртвые вены и стеклянные глаза. И все эти голоса.


Застыв ненадолго посреди тротуара, он согнулся пополам, сблевав немного желчи: было жутко хреново. Казалось, что болит буквально каждая клеточка тела. Но Гриша он всё же принял решение пойти на занятия. Побег из дома не обязательно означает, что нужно тут же бросить учёбу. Возможно, удастся перекантоваться в ветклинике, можно шабашить на рынке, чтобы заработать на еду — многие парни с его потока так и делали. Чем жили девчонки с его потока, Гриша предпочитал не задумываться, однако проблем с деньгами у них обычно не было.


«Окончу училище и свалю куда подальше из этой дыры! В Бухарест!» — решил он окончательно и ускорил шаг; занятия начинались уже через двадцать минут.


Стоило Грише отворить обшарпанную дверь с облупившейся белой краской, как стоящий неподалеку ректор — осунувшийся мужичок лет пятидесяти с блестящей лысиной — мрачно подозвал его к себе.


— Кожокару! Идём со мной!


Григорий неохотно плёлся следом за широким и коренастым Андреем Павловичем к единственной двери на этаже, обитой дерматином. Уже заходя в прокуренный кабинет, молодой человек почувствовал чей-то взгляд и обернулся. У подоконника, ровно там, где до этого стоял ректор, опирался на костыль Влад. Со странной смесью страха и злорадства он наблюдал за Гришей. Вздрогнув от такой неожиданной встречи, юноша нырнул в кабинет.


Ректор уже занял своё место за широким столом с потёртой полировкой. Коренастый мужчина выглядел гораздо старше своих пятидесяти. «Подкова» волос торчала белесым пухом, лицо печально обвисало, под глазами гнездились тяжёлые тёмные мешки. Он побарабанил пальцами по кожаной подложке, растерянно погладил старый эбонитовый телефон, потом резко поднялся, приоткрыл окно и отер лоб рукавом. Лишь после этого заговорил:


— Присаживайся, Кожокару. Разговор предстоит долгий. — Слова Андрей Павлович выплевывал, будто речную гальку, после чего замолкал, делая огромные паузы между фразами. Дождавшись, пока Гриша займёт место на неудобном колченогом стуле для посетителей, он продолжил. — О твоём поведении в ветклинике ходят нехорошие слухи. Может, объяснишься сам?


— Я не совсем понимаю, о чём вы, Андрей Павлович, — растерянно ответил Григорий. Его взгляд привлекла фотография в рамке — на ней ректор казался круглым, пышущим здоровьем и внутренней силой. Его рука лежала на плече черноволосой кареглазой девчонки чуть младше Гриши.


Проследив за направлением взгляда студента, Андрей Павлович резко, будто спохватившись, повернул рамку к Григорию, чтобы было лучше видно.


— Моя дочь, — сглотнув, проронил он, — в этом году должна была поступать в медицинский.


Коротким мозолистым пальцем Андрей Павлович нежно провел по фотографии, впал в секундный ступор, тут же одёрнул себя, откашлялся и с прежней строгостью взглянул на Григория.


— Значит, рассказать тебе нечего? При последней описи в клинике были обнаружены перерасходы некоторых препаратов для усыпления. Ты что-нибудь об этом знаешь?


Гриша покачал головой. Ему едва хватало сил сидеть на стуле ровно; все мысли сейчас были о том, как бы не наблевать на ковёр. Но он продолжал украдкой смотреть на девушку с фотографии. Вид этой молодой и красивой, стройной молдаванки с глазами цвета черешни и антрацитово-чёрными волосами вызывал у него неясное чувство тревоги. Почему-то, глядя на неё, Гриша видел не здоровую студентку, но изломанную, искалеченную тень с пугающей неровностью в районе виска.


— А что с ней случилось? — неожиданно спросил Григорий, не в силах оторвать взгляда от рамки.


— Не вздумай даже заговаривать о ней! — мгновенно взорвался ректор, брызгая слюной. — Кто тебе подсказал? Думал, разжалобишь меня? Думал, я сейчас расклеюсь, начну тебе рассказывать про аварию, про то, что она уже два месяца в больнице? Даже не надейся!


В глазах Андрея Павловича стояли слезы, но те сверкали яростью:


— Ты и правда думал, тебе это сойдет с рук? Влад Ставару тебя сдал с потрохами — он сам видел, как ты душишь кошку! Хотел списать препараты, да? Что ты потом с ними делаешь? Продаешь? Или ты еще и наркоман? А? — Вскочив с кресла, ректор метал глазами молнии, но Гриша был где-то далеко в своих мыслях. За спиной ощущалась исполинская тень с жезлом в руке, и жезл этот тянулся к фотографии.


— Проснись! — неожиданно твердо и уверенно произнес юноша, сам не узнав свой голос. Приподняв руку, он направил видимый ему одному жезл к голове девушки на фото и с силой прижал. В ту же секунду его будто бы озарило: огромная гематома, подпирающая мозг со стороны виска, готова в любую секунду открыться кровоизлиянием. Не желая видеть мерзкую картину, Гриша помотал головой, провел рукой перед глазами, но галлюцинация не ушла.


— Ты и сейчас под чем-то? Ты вконец обнаглел? — заходился в ярости ректор; его руки отчаянно шарили по столу, будто желая себя чем-то занять, лишь бы не расквасить нос наглому беспринципному юнцу. — Учёба для тебя на этом закончена, а вот твои проблемы только начинаются. Когда ты выйдешь из кабинета — снаружи тебя будет ждать милиция. Ты слышишь меня?


Но Гриша уже не слышал. Он был тончайшей иглой, микроскопическим лезвием скальпеля, окончанием жезла. Для начала нужно рассечь гематому, чтобы ослабить давление на мозг. Так, уже лучше. Теперь нужно избавиться от кровоизлияния — иначе девочка погибнет, не приходя в сознание. Минуя сопротивление организма девушки, Гриша не без труда потянул за один сосуд, другой, соединил, срастил их вместе и перенаправил кровь. Ближайшим путём вывода оказалось ухо, куда юноша и перекинул созданный им кровеносный сосуд, почти почувствовав, как по ушной раковине девочки стекает густая, темная жидкость.


Видение пропало, и Гриша откинулся на спинку стула, взмокший и изможденный. Хотя он и чувствовал, что сделал нечто нужное и правильное, ощущение тяжести и не думало уходить. Оно усилилось — руки, грудь, колени — все было словно залито свинцом. Боль придавливала его к стулу, жгла кожу, накатывала нестерпимыми приступами; всё это было неприятно знакомым — ровно то же Гриша почувствовал перед тем, как отключиться в заброшенном кафе. Разбегаясь по мышцам, судороги, словно кислота, болезненно ввинчивались в кости. Казалось, нужно скорее смыть это с себя, избавиться от чужой боли.


Неосознанно Григорий потянулся дрожащей рукой к Андрею Павловичу, но тот, словно что-то почувствовав, скорее вскочил с места и подошел к несгораемому шкафу.


— Где там твое дело! Каприяну, Коваленко, ага, вот — Кожокару! — Ректор копался в личных делах, пока Гриша спешно расстегивал манжеты рубашки. Обнажив собственные предплечья, он в ужасе уставился на то, что когда-то было его руками.


— Ты чего там… Твою мать! Ты видишь, что ты с собой сделал? Видишь? Будешь отрицать? — ярился ректор, схватив Гришу за запястья и тряся ими в воздухе. — Ты понимаешь, что это — амба, финиш?


Андрей Павлович всё орал что-то, а Григорий не мог поверить, что эти почерневшие и иссушенные конечности — действительно части его тела. Фиолетовые вздувшиеся вены бугрились под кожей, точно пытаясь вырваться наружу, а по коже, похожие на лиловые бородавки, были разбросаны вспухшие, уродливые абсцессы.


— Твои родители должны сдать тебя в клинику, понимаешь? Ещё не поздно! — сменив гневный рык увещеваниями, принялся убеждать ректор. — Сейчас я им позвоню, и мы вместе всё им объясним. Знаешь, это ещё не конец. Это болезнь, а болезни лечатся.


Пока Гриша пытался прийти в себя, рассматривая свои изуродованные, испорченные руки типичного торчка, Андрей Павлович уже было взялся за телефон, но тот первым наполнил помещение гадкой, звонкой трелью. Растерянный, ректор поднес эбонитовую трубку к уху, и его лицо в этот момент выразило сразу бурю эмоций.


— Алло? Да! Наташа? Когда? Не может быть! — Едва не потеряв равновесие, он присел на угол стола, на его лице сама собой расплылась рассеянная улыбка. — Это же чудо! Я немедленно выезжаю! Да-да, я понимаю, только пришла в сознание, ей нельзя перенапрягаться! Я мигом, через полчаса буду в больнице! Ждите!


Не с первого раза Андрею Павловичу удалось уложить трубку на рога. Окинув Григория совершенно сумасшедшим взглядом, он на секунду посерьезнел и наказал:


— Сиди и жди меня. Кабинет я запру. Не думай, что ты здесь самый умный. Вернусь — мы продолжим разговор. — Ректор ткнул пальцем в горящие огнем запястья юноши и выбежал из кабинета. Заскрежетал ключ в замке, и Гриша остался в одиночестве.


Дожидаться ректора и милицию решительно не хотелось. Он для верности подергал дверь, непонятно на что надеясь. Безуспешно! Руки горели огнём, касаться чего-либо было неприятно и болезненно — точно кожу кто-то проскрёб наждачкой и прошёлся по нежно-алому мясу. К окну Гриша подошел больше для очистки совести: сигануть со второго этажа училища — верный способ переломать ноги.


Свежий вечерний ветер, словно бы в насмешку, наслаждался своей свободой — шумел в деревьях, качал белые занавески на окне, трепал рыжие волосы какой-то девчонки, мечущейся меж гаражами…


Сердце Гриши подскочило, когда в тощей невысокой фигурке он признал ту самую пацанку, что вступилась за него во дворах. Он уже было собирался позвать её, окликнуть, попросить его дождаться, когда заметил три бесформенные фигуры, что теснили девчонку в узкий проем между гаражами. Даже со второго этажа Гриша мог различить нездоровый, коричневатый цвет кожи ублюдков, а ветер услужливо доносил до носа знакомый, привычный запах разлагающейся плоти.


— Эй! Я сейчас милицию позову! — крикнул Гриша, уже зная наперед, что это ни к чему не приведет. — Оставьте её в покое!


Один из бродяг обернулся и вперился в молодого человека единственным гноящимся глазом. Будто удостоверившись, что кричавший ничем не сможет им помешать, бомж вновь принялся надвигаться на рыжую.


Повинуясь какому-то заложенному в глубинах подсознания инстинкту, юноша забрался на подоконник и свесил ноги. Было ли это вбитое ещё в детском саду «девочек надо защищать», первобытное желание отбить самку, христианский порыв помочь ближнему или же просто чистое устремление не бросать человека в беде, Гриша не знал. Усилием воли он отбросил в сторону малодушное желание остаться в стороне, отпустил оконную раму и спрыгнул вниз.

Показать полностью
Отличная работа, все прочитано!