Deathcrafter

ИРЛ — Александр Дедов, писатель-фантаст. Вот тут моя авторская страница в ВК: https://vk.com/sheol_and_surroundings
Пикабушник
поставил 62 плюса и 2 минуса
проголосовал за 0 редактирований
2314 рейтинг 439 подписчиков 183 комментария 50 постов 32 в горячем
45

Семь смертей Якова Шпрута | Део IV

Когда ты поворачиваешься к кому-то задом, это приносит монету, когда удача поворачивается задом к тебе, монеты обходят стороной твой кошелёк.

Бордели толстухи Лу всё ещё оставались закрытыми, но в Шоше имелось в достатке ушлых баб без якоря совести: кто-то начал принимать на дому, кто-то обслуживал прямо на улицах. Конечно, в любовных утехах они не могли тягаться с многоопытными профурами, но голодному мужику всего-то и надо — пара мягких сисек да дырка между ног.

Когда известные слухи доползут до толстухи Лу, то всех нелицензированных профур накажут, а лицензированных матушка знала поимённо, потому что только её заведения выдавали лицензии. Но это потом, и кого волнует это далёкое «потом», когда одним хочется есть, а другим трахаться здесь и сейчас?

Чичек устало брёл в свою халупу; усталость эта была от безделья, а лодырем он отнюдь не был. Уже несколько дней без клиентов; эх, хоть бы у кого портки прохудились — и то хлеб. Он действительно был хорошим портным, но в нынешние времена, чтобы конкурировать с фабрикой, нужно работать себе в убыток. На тощий зад и беззубый рот хотя бы был покупатель; не всегда, но был.

Осталось ещё приличную сумму накопить, чтобы уехать навсегда из этого кошмара. Хотелось шить и чинить одежду, жить за надёжными стенами и среди людей, которые предпочитают убивать чудовищ, а не поклоняться им. Славный Чизмеград! Всегда есть кусок хлеба и никакой тебе Ночи уродов: что ещё нужно для счастья простому человеку?

Утлые домишки Шершнёвицы, понаставленные как попало, почти утопали во тьме. Островки света электрических фонарей Чичек обходил стороной: тебя не видят — у тебя нет проблем. Силы у доходяги едва бы набралось и на треть мужика, зато пронырливости Небо послало на пятерых. Только поэтому он и был жив до сей поры.

— На помощь, — пропищал детский голосок откуда-то из подворотни. — На пом... — пропищал и тут же умолк.

Чичек очень хотел попасть домой без приключений, но когда и кто справлялся о его желаниях?

— Нет, нет, нет, твою мать, нет, — шептал Чичек, дрожа всем телом. — Не моё дело, я не лезу...

— Мама! — не прокричал — промяукал ребёнок.

— Да чтоб тебя курцом вдоль и поперёк! — прошипел Чичек самому себе.

Ночь на дворе стояла безлунная и беззвёздная, про такие народ Шоша говорил — «Отцы все искры прибрали». И видит Небо, не был Чичек храбрецом, но когда-то и он был ребёнком, когда-то и над ним надругались в тёмных переулках Шершнёвицы.

В кромешной тьме легко быть незаметным, даже если одет ты в вызывающее платье с рюшами и оборками. Поступь Чичека была легка — и камня не вылетело из-под его босых ног. Он шёл на звук, стараясь угадать откуда кричали. Ещё несколько аршинов, и из-за угла камышовой мазанки Чичек увидел двоих: один из них был едва выше Чичека ростом, но очень толстый, с внушительными валиками жира на затылке, второй — старый знакомый. Юнга рыболовного флота, тот самый, что хотел получить любовь бесплатно, хотел убить человека за два чёртовых гривенника... Выглядел он неважно; должно быть, его корабль уже слишком долго стоял в доках Улиты.

Эти двое копошились чуть поодаль от одинокого электрического фонаря. За руки и ноги они держали мальчика лет десяти. Толстяк неторопливо тянул верёвку из кармана, и о том, что будет дальше, Чичек думать не хотел совершенно.

— Что же делать, курва? Курва, курва, курва! — шипел он себе под нос.

Впервые за много лет хотелось совершить действительно хороший поступок, но что предпринять, когда не умеешь драться, а мускулов у тебя как у новорождённого котёнка?

— Думай, курва, думай!

Чичек глянул под ноги: булыжная мостовая, камни подогнаны друг к другу как попало, местами дорога становилась откровенно щербатой. Трясущимися пальцами он подцепил нетяжёлый с виду камень, поднял, взвесил в руке.

Толстяк в это время дал брыкающемуся мальчишке хорошую оплеуху, перевернул его на живот и стал методично вязать ему руки. Для верности он уселся сверху так, что бедолага не мог и шелохнуться под многопудовой тушей. Мальчишка, лёжа лицом в землю, пытался кричать, но из его глотки вырвалось лишь приглушенное кукареканье.

— На тебе, курче! — Отступив на несколько шагов для разбега, Чичек прицелился, двинулся вперёд и вложил в бросок всю силу.

Глухо просвистев, камень пролетел по дуге и угодил матросу аккурат в темечко. Тот ойкнул, схватившись за голову, его повело в сторону, и он рухнул на колени.

Чичек громко закричал и понёсся вперёд. С разбегу, как пьяница пинает под брюхо брехливого пса, он ударил толстяки ногой в правый бок. Вес у Чичека был петушиный, но на скорости удар получился увесистым. Толстяк, обиженно крякнув, завалился набок. Времени было мало, и все, чем сейчас можно помочь ребёнку — ослабить путы, поднять на ноги. Чичеку стоило неимоверных усилий развязать крепкие узлы; рыча, он поставил мальчишку на ноги.

— Беги, малыш, давай: ножками, ножками, ножками!

Не потребовалось повторять дважды. Босоногий малец шальной пулей понёсся прочь от освещенной части улицы и растворился в тенях.

— Ба, фрумоаса, вот это встреча! — протянул матрос издевательски-ласковым голосом. — Соскучилась?

Чичек искал глазами путь к отступлению, но толстяк и юнга заходили с двух сторон, зажимая в угол.

— Мы старику мальчика обещали, — пропел толстяк неожиданно высоким, почти бабьим голосом. — Грошик мимо корчем, шлюха, а я страсть как покушать люблю. Жизнью заплатишь!

Толстяк бил первым. Огромный как кастрюля кулак сшиб с ног. В детстве отец рассказывал про правило первого удара: если тебя непрерывно бьют, то остро ощущаешь боль только в начале. Правило это ни хрена не работало: Чичек чувствовал каждый удар, и казалось, что каждый последующий болезненнее предыдущего.

Чичека катали по полу ударами ног, и спустя несколько мгновений он стал похожим на грязную тряпичную куклу. Его на мгновение перестали бить, и когда он открыл глаза, в лицо прилетел увесистый ботинок матроса. Бортик подошвы прилетел аккурат в переносицу, у Чичека почти мгновенно заплыли оба глаза. Он уже не чувствовал, как его бьют. Сознание ускользало, чёрная бездна обморока сжимала объятия все крепче. Где-то на границе разума и небытия Чичек услышал полицейский свисток, а через мгновение чихание мотора паровой машины.

«Удача, шлюха ты эдакая», — подумал Чичек и потерял сознание.



Когда Чичек пришёл в себя, он горько об этом пожалел: болело буквально всё тело. Больно было даже дышать; сломанные ребра то и дело противно щелкали в груди. Мир сплющился до узкой полосы, а это могло означать лишь то, что лицо распухло ещё больше. Если бы во рту были зубы, Чичек наверняка потерял бы и их.

— О! Пан очнулся, здорово, — сказал некто. Чичек повернул голову к источнику звука и увидел молоденького подпоручика в отутюженном зелёном мундире с золочеными эполетами. Полицай. — Вы лежите, лежите. Доктор сказал, что вам вредно шевелиться. Хочу вас обрадовать: обоих ваших обидчиков поймали и арестовали. Вы знаете кого-то из них? Видели раньше?

— Да, матроса... — ответил Чичек и удивился звуку собственного голоса: говорил будто другой человек. — Мой бывший клиент. Уже пытался меня убить. Сначала расплатился, а потом удавкой на шею... Скотина.

Подпоручик провел пальцами по лицу, приглаживая усы жиденькой эспаньолки.

— А пан знает, что проституция без лицензии карается штрафом?

— Плевать уже...

— Впрочем, с этим и правда можно потом разобраться, — тон молодого полицейского стал извиняющимся, видно, что недавно из академии, работа ещё не успела задушить совесть. — Ваш бывший... друг говорил, что вы вступились за ребёнка.

— Да, — Чичек закашлял, сломанное ребро чиркнуло по другому ребру, кашель стал сильнее. — Этот матросик и очень жирный пан с лысеющей головой. Поймали какого-то мальчишку. Говорили про какого-то старика.

— Пока ваши версии сходятся. Не врали они, стало быть. Но это неважно. Скажите, а мальчик этот был болдырь или человек?

Чичека начали раздражать эти вопросы. Он едва пришёл в себя, а его тут пытают-перепытывают! Но, учитывая обстоятельства, ссориться с офицером не хотелось.

— Да пёс его знает, темно же было... Человек вроде.

— Так. А руки у него какие были, ладони то бишь, больше обычного?

— Обычные... Точно обычные. Толстяк его очень легко пенькой связал: запястья — что воробьиные щиколотки.

Полицай разочаровано вздохнул, ещё раз провел пальцами по усам и встал со стула.

— Что ж, спасибо вам большое за показания. Выздоравливайте. И будьте уверены: этих ублюдков накажут по всей строгости закона!



Вечерний променад — одно из лучших средств от тревоги. Помогает проверить мысли и хорошенько успокоиться. Мероприятие, безусловно, полезное, но для пущей уверенности в своих силах Яков пошёл гулять с карабином на плече, который спрятал под плащом.

Он шёл вдоль улиц Кривого околотка, наблюдая за исцелением родного района: подпалины покрыли свежей зелёной краской, уложили новую черепицу на прохудившихся крышах. Традиционным шошским плетарам залатали дыры в плетёных стенах, обмазали глиной и покрасили все той же зелёной краской. Заново застеклили окна, вернули на место резные наличники и ставни.

В Азаревичах народ обитал зажиточный: мелкие купцы, ремесленники и офицеры полиции. И здесь традиционные срубы и дома из плетня можно было встретить, но все чаще попадались здания из дорогого жёлтого кирпича. Полицаи в Азаревичах попадались сплошь вежливые до оскомины; днем с огнём не встретишь тут оборванца, а рестораны и корчмы расположились так, что куда бы ты ни пошёл — всенепременно окажешься в плену душистых дымов и обязательно зайдёшь перекусить. Яков давным-давно прознал про эту хитрость, и потому на прогулку пошёл после плотного обеда: в Азаревичах миска постного супа стоила как тарелка копчёной свинины с гарниром в самой дорогой корчме Кривого околотка.

Где-то здесь в стенах элитного госпиталя лечился Цверг. Торговец редкостями был членом купеческой гильдии, а посему, несмотря на бродяжнический образ жизни, имел право на лучших врачей и лучшие лекарства.

Яков неспешно шёл по тротуару, отсалютовал парочке знакомых воров, накопивших себе на безгрешную жизнь. Проходя мимо очередной корчмы, Яков повёл своим длинным горбатым носом: болдырь, в подворотне есть болдырь! Чутье его никогда не подводило, а этот запах... Он казался очень знакомым.

Свернув с проспекта в подворотни, Яков тихо, насколько мог, пошёл по следу. Запах становился сильнее.

Задворки корчмы уже не имели той деловитой аккуратности, что и остальной район. Хлам, плесень и грязь: словно портал в Шершнёвицу. В этом плане приют нищих и отверженных был куда честнее: всегда одинаковый — что снаружи, что внутри.

Яков подошёл ближе, и в полумраке различил низенькую фигурку, укутанную в плащ. С виду обычный беспризорный ребёнок, но огромные ладони, похожие на две снеговые лопаты, выдавали в нем кровь Отцов. Мальчишка лет восьми увлечённо копался в помойке, и его огромные руки оказались неожиданно ловкими.

— Эй, братец, — окликнул его Яков. — Как дела?

Мальчик тут же ретировался, громко зашипев. Его руки, и без того огромные, наливаясь кровью, становились все больше и больше.

— Я тебя не обижу. Мы уже встречались, помнишь? Ты был с девчонкой...

— Присоска! — не сказал — пискнул мальчик. — Сестра...

— Да, с ней, наверное. Одежду я вам продал. Себе в убыток, между прочим.

Руки маленького болдыря стремительно теряли объём, возвращаясь к изначальным размерам.

— Ты должен был умереть. Отцы так говорят. Тебя убил старик.

— Но я жив, как видишь. Какой старик? Сильно старше меня?

— Не так, нет, всё совсем не так. Он родился старым, там, под городом. У его матери мёртвое чрево. Он не должен был родиться.

Яков терял терпение. Ему хотелось пристрелить чёртового мальчишку, рука под плащом почти инстинктивно нащупала спусковую скобу карабина.

— Зачем он меня убил? Что я ему сделал?

— Он... Он не специально, он хотел просто забрать маску. Но ты... Отцы шепчут, что ты не дал. Они знают о тебе. Они помнят и чувствуют всех болдырей.

— Послушай, братец, ты ведь голодный? Мы сейчас можем пойти в Кривой околоток, и я куплю тебе целый копчёный окорок. Новую одежду, все, что захочешь. Взамен ты мне расскажешь про этого твоего старика и маску. Идёт?

— Нет! Отцы запрещают, мне нельзя... Они не пустят обратно, не могу!

Яков выученным движением вскинул карабин, и едва пятигранный вороненый ствол выглянул из складок плаща, он спустил курок. Но мальчишка оказался чудовищно ловок. Он будто бы знал заранее, куда угодит пуля: высоко подпрыгнул на месте, и словно мартышка, споро перебирая руками, пополз вверх по водосточной трубе. Какое-то мгновение, и он исчез за рваным краем крыш.

Яков с тоской глядел на то место, где секунду назад стоял маленький болдырь. Он проклинал себя за несдержанность: зачем, зачем выстрелил? Можно же было договориться, можно же было встретиться снова и попробовать лаской выкупить доверие. Но Яков был слишком зол на себя и мир: единственная вещь, которую он действительно ценил в своей жизни, чёрт знает где и чёрт знает у кого.

— Ничего, братец. От меня не спрячешься, никто не смог спрятаться...


Читать предыдущие главы:

Део I

Део II
Део III

Показать полностью
78

Семь смертей Якова Шпрута | Део III

Яков надсадно пыхтел. Хирургическая пила задорно жужжала, отделяя от трупа всё новые и новые части. Было в расчленении собственного тела какое-то особенное исступление: вот он ты — живой, смотришь на собственную смерть, будто бы давным-давно раздал дворовым псам кости жуткой старухи и сломал об колено её косу. Но это всё самообман, всё ложь, вредная ложь! Даже почти бессмертный Яков Шпрут рано или поздно не проснётся.

Труп жутко вонял, любого другого уже давно бы вывернуло наизнанку, но тут ведь другая история! Свой труп, собственный; ведь не бывает же такого, чтобы тошнило от запаха собственного дерьма?

По суставам пилить легко — одно удовольствие. Лишь колени, тронутые артритом, закоченелые и ссохшиеся, поддавались с трудом. Пришлось повозиться и с черепом: чтобы добраться до мозга, Яков напряг свои дряхловатые мускулы, вложив в круговой надрез остаток старческих сил. Он словно кубок поднял отделенную от тела голову, пошурудил ножичком в глубине черепа, перерезая нервы.

— Свидимся позже, братец! — прокряхтел Яков, бултыхнув мозг в чан с уксусом. Осталось прибраться в подвальчике, пересыпать расчлененное тело хлорным порошком, упаковать его в брезент, а брезент в большой походный рюкзак. Всю эту радость — и хлорный порошок, и уксус, и хирургическую пилу, и даже брезент с рюкзаком — Яков купил у братьев Водичичией, таких же тайных полукровок. Ласло Водичич был аптекарем, Родан — охотником и оружейником. О природе их тайных силах Яков не знал, как и предпочитал не знать о даре Отцов у других болдырей. Много проблем, всегда слишком много. Однако Яков знал и то, что у Водичичей не было матери, их родил мужчина. От семени Отцов даже бесплодное чрево могло зацвести жизнью: так иногда и случалось после Ночи уродов. Каждый шошец старше сорока помнит историю, когда Георгий Водичич пропал несколько лет, а потом вернулся вдруг в отчий дом с близнецами. Говорил, что нашел себе в путешествии женку, да померла горемычная родами. А потом отец Георгия помер, да и сам он прожил недолго, оставив своим отпрыскам внушительное купеческое наследство. Братья были нормальными, в общем-то, мужиками, и Яков им завидовал: свой капитал он собирал мучительно, путаясь с сомнительными людьми, скупая и перепродавая краденное, беря в залог последние ценности нищенствующих.

Болдыри... Водичичи — болдыри. Он знал это по запаху, но уже которое десятилетие подряд старательно делал вид, что ничего не замечает. Он чувствовал, что и братья знают о его секрете, но даже в приватных беседах никто не осмеливался поднимать сию тему.

Яков дождался темноты, переоделся в дорожную одежду, купленную в соседнем магазине, и отправился в дорогу. По пути в Шершнявицу его остановил моторизованный патруль, но бричкой правили знакомые полицаи из «прикормленных», так что не беда.

Мешок тянул вниз, в горбу ныло фальшивой скрипкой, но Яков упрямо шагал прочь из города. Позади уже осталась унылая Шершнявица, замаячили мрачные пакгаузы порта. Река, кирпичные громады и лес крыш с замшелым шифером. Он устало брел вдоль причала, а на волнах мирно покачивались утлые дома-корабли нищих, соседствуя с приличными на вид рыболовными баркасами и паровыми баржами.

Желание бросить мешок в воду прямо здесь было нестерпимым. Но Яков наученный: разок он уже поленился донести свой страшный груз вверх по реке — к необжитому берегу, бросил труп в тёмном уголке порта. Хищные рыбы прогрызли мешок и останки всплыли. Кто-то из нищих даже опознал Якова. Началось следствие, но не передать словами, каково было удивление полицаев, когда целехонький Яков вернулся в свой ломбард. Стражи порядка успели уже набить карманы всякой всячиной, но пришлось их простить. Яков сделал вид, что ничего не заметил, а нужный человек приказал своим легавым псам оставить старика в покое. Все живы ведь, все целы? Ну, почти...

Через пару недель пропал кто-то из рабочих, его нашли с перерезанной глоткой в одном из пакгаузов. Вскоре нашелся и убийца: грязевой наркоман, польстившийся на серебряные зубные коронки несчастного докера. Надо ли говорить, что «зеленые мундиры» пытками добыли признание в еще одном убийстве?

Тогда Якову повезло, но не стоит слишком уж доверять шлюхе-удаче: она не умеет любить по-настоящему и ни с кем не остается надолго.

Вот уже остался позади порт, горели уютные огоньки, тихо шуршали на ветру спущенные паруса. Впереди, отражая свет луны, тянулся сквозь степь серебряный шнур реки Улиты и терялся где-то у горизонта, там, где убогий степняк молится своему богу-коню.

Колени горели огнем, в горбатой спине уже надрывался целый оркестр боли, но Яков заставил себя пройти еще версту — туда, где Улита обретала уверенное полноводье. Старик на берегу снял с себя рюкзак, достал из рюкзака мешок и, кряхтя и переваливаясь как утка, пошел к воде. Скрипела под подошвами галька, ноги оскальзывались на влажных водорослях. Яков чуть не упал, но все же сумел удержаться на ногах, зашел в воду и с силой швырнул мешок. Легкая плоть не желала тонуть, пришлось дать мешку уверенного пинка, чтобы поплыл дальше — к лихому течению.

Яков еще долго стоял на берегу, провожая собственный труп в последний путь. Снова. Вскоре злосчастный мешок пропал из вида, и Яков засобирался обратно.

Совсем уж стемнело, звезды блестящими росинками рассыпались по небу. Из-за полицейских прожекторов Яков уже и забыл, какова она — первородная синева далёких светил, не испорченная желтым светом электрических лампочек.

Вдалеке заплясало оранжевое пламя, светом своим очерчивая контуры больших походных палаток. Торговцы редкостями! Все не загонишь их в город, все сидят в своей степи. Борясь с желанием вернуться домой и как следует выспаться, Яков все же решил навестить старых знакомых. За редкости приходилось платить, пусть и с хорошей скидкой, а вот слухами товарищи всегда делились бесплатно.

Уже никуда не торопясь, Яков устало зашагал на свет костра. Подходя ближе, он заметил, что на пеньке возле очага сидит ссутулившийся человек. Был одет он в грязную голубую мантию, массивный бронзовый медальон в виде блохи заметно оттягивал его тонкую шею.

Встречая Якова взглядом, человек поднял огромную голову с круглым выпуклым лбом, устало улыбнулся и кивнул.

— Ты, Шпрут, выглядишь больно молодо. Дай угадаю: ещё одну проспал?

— Знаешь, я иногда жалею, что так много тебе рассказал. Пятнадцать лет в задницу, Лоб. Труп мой вон — поплыл рыб кормить. Что стряслось-то? Город весь шиворот навыворот.

Яков сел на свободный пень, потянулся и зевнул.

— Ночь уродов, Яков, будь она неладна… Сильно раньше срока случилась: стрелка тревожных часов на ратуше на пятёрке стоит. На пять лет раньше, получается. Говорят, что всё из-за парочки мелких болдырей, были тут у меня… И у тебя, кстати, тоже. Ты им одежду продал.

— Болдырей? — Яков наклонился и, кряхтя, потянул к огню морщинистые ладони. — С каких пор Отцам есть дело до своего последа?

— Я подарил мальчишке компас Отцов… Он же не работал, понимаешь? Я его тысячу раз проверял: и так — и эдак. Не работал… Просто безделушка. А полицаи пристрелили Кшиштофа. Его звали Акула… Ты его не застал. Город теперь в полной заднице и оправится нескоро, к нам никто не приходит за покупками. Это всё пыль, но Акула… Парнишку уже не вернёшь. Он пытался защитить этих детишек, пытался помешать полиции. И всё из-за меня… Прогони я их, не пусти я их…

— Ну-ну, Лоб, отпусти скорбь. Цверг-то живой?

— Живой… Но тоже пулю поймал. Сейчас в Азаревичах в больнице лежит.

— Так и то повод для радости! Вы оба на свободе; гильдия вытащила, поди что? Оба живы. Ну, парнишка погиб, жалко, конечно. Однако ж хорошую жизнь пожить успел. Наш брат-полукровка на улице редко до полутора десятков полных лет доживает. Сколько ему было?

— Двадцать два…

— О! Долгожитель! Всё лучше, чем грязь на улицах жопой протирать. Соберись! Сегодня нет ни одного динара, значит, завтра будет два. Кстати, остался у тебя тот порошок для быстрого горения пороха?

Лоб поднялся с пня, скрылся ненадолго в шатре, спустя некоторое время он вышел со свёртком вощёной бумаги и кинул оный на колени Якову.

— Держи вот, — Яков отсчитал монеты из кошеля, — двадцать с полтиной. Считай это добрым началом, а мне пора домой. Вымотала меня эта прогулка. Передавай привет Цвергу!

— И всё-таки ты мразь, Яков. В тебе даже для болдыря мало человеческого.

Шпрут лишь помахал на прощание шляпой и растворился в непроглядной степной ночи.

Оказавшись в уютном полумраке родного ломбарда, Яков спустился в заветный подвальчик, включил свет и присел на стул — отдохнуть. Старик прибрался на совесть, не пожалев хлорки, что, впрочем, не помогло полностью избавиться от трупного смрада.

— А вот и я, братец!

Яков пододвинул к себе чан, достал из уксуса мозги и приступил к трапезе. Каждый съеденный кусочек отдавал часть воспоминаний. Большинство воспоминаний были о рутине, но и в них находилось и много важного: люди, места, какие-то важные детали, открывающие полную картину того или иного события. Вот и пришли воспоминания о детях, которых упомянул в беседе Лоб. Мальчик с огромными ладонями, девочка, одетая как проститутка…

Яков каждый раз очень тяжело переносил воспоминания о собственной гибели. Это абсолютный ужас, к которому невозможно привыкнуть, даже если ты проспал жизнь несколько раз. Нынешний ужас затмевал все предыдущие: чистая смерть, чистое зло.

Яков упал со стула и вскрикнул. Воспоминание всплыло перед глазами и казалось настолько реальным, что не было сил совладать с собой. Старик обмочил штаны. Он буквально чувствовал, как из него предыдущего, того, что уже умер, тянут жизненные силы. Преодолевая страх, старик пытался всмотреться в свою смерть, увидеть лицо своего убийцы. Но видел он лишь сутулую спину уходящего по коридору худого человека, в руке он держал серебряную маску.

— Сдалась тебе моя детская безделушка, холера, — Яков вытирал со лба крупные градины пота. — Ничего-ничего, сочтёмся. Будь уверен…

Читать предыдущие главы:
Део I
Део II
Показать полностью
52

Семь смертей Якова Шпрута | Део II

Чичеку стоило сильнее бояться за свою жизнь: тощий, ростом едва выше десятилетнего ребёнка, слабый от паршивых харчей и цинги. Такого человека не обидит только ленивый, но он не боялся. Он твёрдо решил продавать себя.

В иное время Чичек бы не решился на такое отчаяние, но сейчас — другое дело. После Ночи уродов народ приобретал особенную кротость, сплочался вокруг общей беды. Люди прощали друг дружке многое, зная, что у соседа такое же сердце и такие же слёзы.

Великий страх Чичек уже пережил, когда в его убогую хижинку ворвались Отцы. Он успел уже попрощаться с жизнью, но Отцы лишь внимательно его обнюхали и исчезли. В хижине остался разгром, а Чичек лежал на полу; живой и счастливый, он благодарил судьбу за щедрый гостинец.

Одевшись в развратное платье из красного сукна, им же и сшитое, Чичек гордо шагал к трактиру «Ядовитый башмак». Он знал, что его пожалеют и не тронут, и что после внезапной Ночи, наступившей на пару лет раньше, бордели закрыты. Многие брезговали спать с мужчиной, но рыбаки и матросы речных судов иногда не прочь купить влажный беззубый рот.

В трактире Чичека лениво освистали, предпочитая не прерывать надолго своё забытье. Портовые грузчики, фабричные рабочие и подмастерья: каждый хотел смыть ракией пережитый ужас.

— Скучаешь, мужчина? — Чичек сел за стол к одинокому работяге в простецкой одежде. — Я могу тебе сделать хорошо!

Мужик поправил кепку на круглой голове, подняв козырёк выше. Он с тоской поглядел на собеседника, прочистил горло и жадно глотнул из пивной кружки.

— Бабу бы.

— Боятся бабы, — заговорщически подмигнул Чичек. — Отцы их по борделям всех пересчитали. Да и матушка Лу сейчас бдит: никак болдырями понесут? Соглашайся, пане, я и получше их умею!

Мужик в ответ лишь закачал головой, устало улыбнувшись. Чичек посчитал, что из этого миролюбия можно добыть согласие, и осмелел. Он встал со своего табурета, делая вид, что уходит, а сам немедленно упал на колени мужику, обвив его шею руками.

— Ой! — кокетливо вскрикнул Чичек.

Молния, в глазах заплясали искры. Чичек сначала почувствовал и только потом понял, что приложился головой об пол. На лицо ему смахнули хлебные крошки; защекотало ноздри, захотелось чихнуть.

— Жалеть еще будешь, — мурлыкнул Чичек приторным голосом.

— Не пожалею, — ответил мужик. — Ни тебя, ни о тебе. Ступай себе с Небом, а меня не трожь!

Битый, но непобеждённый, Чичек отправился к пустующему столику возле уборной. Там обыкновенно отдыхала прислуга. Добрые бабы жалели мужчину-проститутку; была в их могучих материнских сердцах особенная скорбь. Так скорбят только об утерянном мужестве, о дезертирах, бежавших с войны, о великовозрастных бобылях, что до седых висков держатся за мамкину юбку, о красивых скопцах-иноках, что принесли в дар Небу свое мужское естество. Угрюмое сострадание, любовь сквозь позор.

— Эй, лепото моя, — скрипнула сухощавая старуха-уборщица. — Ледку к уху приложи, а то красное.

— Ох, хвала тебе, бабулечко! Это кстати, очень кстати. А то этот меня об пол как кукольного... Мне портить товарный вид не годится.

— Пуще, чем ты ся уж спортил — не спортишь. Срам, а не жизнь.

— Все равно спасибо!

Звенело в ушах, перед глазами все еще кружились разноцветные мушки. Проклиная эту дурноту, Чичек думал возвращаться уже в родные Шершни — лежать лёжнем, смотреть страшные сны и кормить ненасытного клопа. Однако же на пустой желудок это совсем уж мучение. Хоть бы и пару медяков заработать, чтобы на миску чобры и кусочек ржаного.

В сторону Чичека шел сутуловатый паренёк в серой униформе рыбацкого флота. В белой шапочке без кокарды: юнга. Шёл он будто бы мимо столика в уборную, но как бы невзначай остановился возле Чичека. Высокий, зеленоглазый, с жилистыми запястьями: от него пахло юностью и речной свежестью.

— Три месяцы по реках плават, — сказал он с бархатным акцентом Свободного Города. — Сунт с фемие за гроши даже никак. Бордели закрытые.

— Известное дело, — широко улыбнулся Чичек. — Толстуха Лу пока не убедится, что девоньки её не понесли, бордели не откроет. Будет травами степняцкими их отпаивать, чтобы месяц еще кровили. Кому болдыри нужны? А я вон — смотри: специально без зубов! Чтобы клиента ртом и на Небо... Ну, пошли?

— Пошли!

Чичек врал. Зубы он потерял из-за цинги, но уж больно красиво увечье ложилось на шлюшью легенду!

Они шли неухоженными улицами Шершнявицы, неспешно продвигаясь к плохо освещённой подворотенке. По опыту Чичек знал, что самый робкий клиент внезапно смелеет впотьмах, а посему этот уютный тупичок стал его избранным местом работы.

Вот уж последнее пятно света одинокого фонаря осталось позади, булыжник под ногами и обшарпанные стены брошенного двора обещали покой.

Чичек упал на колени и жадно раззявил беззубый рот.

— Ну же, доставай курца!

— Ашпета, ласка! — промурчал юнга, расстёгивая пуговицы на ширинке. — Ты только задом повертайся, я поговорить любитель за этими дела.

— Плюнь, чтобы не сухо!

— Бинэ!

Чичек не успел даже ничего рассмотреть, но зато почувствовал, как в его нутро жадно вторгается длинное, толстое, жилистое... Он даже вскрикнул с непривычки. Крик этот вышел высоким, бабьим, что долговязый юнга принял за одобрение.

— Ух, ух, курвэ! Ингуста дырка! И для чего себя виндишь, малый? Чую, же — кура твоя еще не спривыкла. Недавно же виндишь.

— Я портной, — ответил Чичек, стараясь не сбивать дыхание. Он раскусил игру юнги: тот нарочно отвлекал себя разговорами, чтобы не закончить слишком уж быстро. — Сгорела мастерская, а наняться не к кому. Ух, пан, ну не так же шибко!

— Сцузэ мэ! Ну и чего там мастерская?

— Сгорела. Я еще сколько-то лет по-по-побирал, ай! Побирался по старым клиентам отца. Портки починить, сорочку. От старости клиенты те помёрли уже все.

— Досада!

— Ну, я и коплю деньги теперь, чтобы в Чизмеград перебраться. Т-т-там ручной труд в цене. А тут отцы что ни год, то новую фабрику людям строят. Скоро все мастера изве... — Чичек почувствовал, как горячее семя ударило по кишке. Всё, стало быть. — Я себе даже путевую грамоту у полицмейстера выправил...

Чичек был немного растерян. Он уже давно вот так ни с кем не разговаривал. Короткие беседы с уборщицами и небольшая перепалка с тем странным стариком на чердаке не в счёт. Если паршивого пса долго бить, он отвыкает от ласки.

Чичек даже не сразу вспомнил о деньгах, но юнга, кажется, не хотел обманывать.

— Скольких? — спросил он.

— Гривенник с полтиной.

— Пастрезай два! Бунэ поболтали.

На сухонькую ладошку беззубого доходяги упали две серебряные монеты. Тяжёлые, как судьба проститутки.

Чичек задрал цену. Редкий добряк покупал грех дороже, чем за шестьдесят медяков. А тут такое счастье! Он не верил своей удаче, однако ж если повезло, будь добр — оставайся осторожным. Чичек протёр монеты подолом и засунул их под язык. Он огляделся по сторонам и не обнаружил своего благодетеля.

Все еще не веря своей удаче, Чичек быстрой походкой труса засеменил в сторону дома. Не успел он пройти и четверть версты, как что-то свистнуло в темноте, стало вдруг тяжело дышать. Пальцы инстинктивно потянулись к шее и нащупали струну. Слабые мышцы напряглись, задрожали худые предплечья, но было слишком поздно...

— Ты уж прости, фрумоаса. Любви хотелось, но денег жаль, — услышал он голос юнги. — Давай-давай, спи.

И Чичек правда стал засыпать смертельным сном. Темнота стала гуще, в спасительном инстинкте он раскрыл рот шире, чтобы глотнуть воздуха, но сделалось только хуже.

Юнга засунул пальцы в раззявленный беззубый рот и к безмерной радости своей нащупал там монеты.

Чичек готов был уже отдать Небу душу, убегающие мысли несли слова прощания. Но его отход в мир иной грубо прервал чей-то властный голос. Властный, но притом ласковый и вкрадчивый.

— Вставай, пане. Вставай, тебя тут грабили!

Чичек почувствовал, как чьи-то властные руки аккуратно тянут его подниматься на ноги.

— Эх, и платье замарал... А ведь такое красивое...

Когда мир вернулся в своё русло, когда прошел кашель и перестало двоиться в глазах, Чичек обнаружил долговязую фигуру, растворяющуюся в предрассветной мгле. Он был жив, два серебряных гривенника лежали у него в руке, а это удача, большая удача.

Чичек сплюнул на мостовую, внимательно огляделся по сторонам, а после заспешил домой. Следовало хорошо отдохнуть перед следующей бессонной ночью.


Предыдущая глава

Показать полностью
56

Семь смертей Якова Шпрута: Део I

Примечание автора: всем, кто просил и ждал продолжения цикла по Чизмеграду! Вы дождались. Я пишу объёмную повесть, действие которой происходит между сюжетами рассказов "Ночь уродов настанет" и "Пришли к вам шут и фокусник"
Приятного чтения!

Яков резко дёрнулся, подпрыгнул на лопатках, словно рыба на берегу, и жадно глотнул душной тьмы. Пыль, жара, сладковатый дух подгнившего дерева. Но всё одно — воздух, всё одно — жизнь.

Чьи-то ловкие пальцы настойчиво, по-хозяйски ощупывали его нескладное тело. Невидимый ещё человек продолжал свое гаденькое дельце даже теперь, когда Яков, подавая признаки жизни, перевернулся на бок.

— Голый я, кхе-кхе, — громыхал он, — не поживишься, милчеловек.

— Уж прости, — ответила тьма писклявым мужским голосом. — Думал, что ты мёртвый. Я это... От полицаев на чердачке сховался, а тут ты — не дышишь, не шевелишься. Не серчай, пане!

Глаза привыкли ко тьме, и Яков видел перед собой низенького костлявого мужичонку, за каким-то бесом — в женском платье. Доходяга улыбнулся чёрной улыбкой без передних зубов и подал Якову руку.

— Ну-ка, пан, давай на ноги!

Яков крякнул от хруста в пояснице, мелкой булавочкой боль разбежалась по кривой спине, заныли кости в глубинах горба.

— Не серчай, пане, — замурлыкал мужичонка, глядя Якову между ног. — А хочешь — ублажу? В этот раз даром.

И взялась ведь откуда-то ярость в измученном теле! Забурлила по жилам горячая кровь. Горбатый Яков был на голову выше и с виду вдвое крупнее мужичонки. Кабан против шавки.

— А ну пшол вон, курва! — крикнул Яков и тут же кашлянул. — Растопчу, идол ты худосочный! Ишь, чего решил дать старому человеку!

Мужичонка мерзенько ощерился напоследок, да и был таков. Какие-то мгновения ещё слышался его торопкий бег по скулящим ступеням.

Оставшись в долгожданном одиночестве, Яков дал волю кашлю, сплюнув на доски чёрной, вонючей мокротой. Шаркая широкими ступнями, старик добрёл до окошка и в неверном свете луны глянул на запястье: круг из семи бугорков, ни то бородавок, ни то волдырей; шесть из них провалились мясом в себя, и лишь седьмой топорщился жизнью.

— Ох, Отцы всевеликие. Проспал еще одну...

Старик крутанулся на месте — боль в спине почти отпустила, — и стал искать доску с сучком у самого угла. Крутился-крутился, нашёл.

Поддев дерево толстыми пальцами, Яков достал из тайничка свёрток. Развернул домоткань, достал простецкую льняную одежду с лаптями, соломенную шляпу и очки в дешёвой проволочной оправе. Неторопливо оделся и, покачиваясь, зашагал вниз.

— Ещё одну проспал! — сокрушался старик. — Последняя осталась...

Узкую булыжную мостовую обступили пакгаузы из потемневшего кирпича. Чуть поодаль фабричные цеха и кустарные мастерские терпеливо дожидались утра. Тихонько застучал дождь по старой черепице. Яков поёжился и шибче замотался в кусок домоткани: паршивый — не паршивый, а плащ!

Позади оставалась необжитая промышленная окраина, мостовая набирала ширь, а впереди замаячили утлые белёные домишки. Шершнёвица: неумытый, зловонный район, где влачили свой убогий век всевозможные проходимцы.

Редкие электрические фонари тускло освещали дорогу; где-то вдалеке пыхтела паровая бричка полицаев, и, заслышав её, разбойничье племя не решалось покидать тень.

Ещё немного, и дом. Ещё чуть-чуть...

— Шпрут! — сипло каркнул кто-то в темноте. — А мне сказали, что ты мёртвый, собака!

— Таки врут, милчеловек, — ответил Яков, всматриваясь в прохожего. — Яков Шпрут живее всех живых.

— Досада! — снова каркнул человек. Был он низок, лыс и чрезвычайно худ. Лицо его и ладони шелушились крупной розовой перхотью, какая бывает у грязевых наркоманов. — Я уже три дня как чистый, Шпрут. А ты со своими соблазнами, собака. Лучше бы подох...

— Милчеловек, ты подскажи, где я делаю зло? Только покупаю да продаю: люди сами вещи несут.

— Мамкино кольцо верни, ты, курац! Последняя память была. Сестра плачет, просит его назад. А я тебе продал, чтобы забыться. Отдай...

Яков понял, что совершил огромную глупость, разрешив себе разговор с оборванцем, но что поделаешь: усталость и злость — это не о разуме.

Наркоман что-то верещал вослед, но, к облегчению старика, не собирался преследовать. И оно понятно: Шпрут для сброда фигура почти отеческая. Мало какой ростовщик в Шоше решится брать краденое; замучай такого человека — и сразу грошик станет тяжелее. Вот и тянется к Якову речка-вонючка из нищих, наркоманов и воров. А полицаи… Что полицаи? Им тоже хочется есть досыта.

Из многих окон сквозь затворённые ставни сочился рыжий уютный свет керосинок. На улице пахло жареным луком, покосившиеся кирпичные трубы курились дымком. Кончалась Шершнёвица.

Двухэтажными плетарами, выкрашенными в зелёный цвет, замаячил Кривой околоток — родной район Якова. Народ здесь жил небогатый, но и не нищий: искусные рабочие, ремесленники, солдаты, полицаи и низшие чины городских служб. Брусчатка здесь была уже из обтёсанных камней, щетинилось железным лесом множество электрических фонарей, и почти в каждом окне горел яркий электрический свет.

Барахолка Якова стояла на перекрёстке между Шершнёвицей и Кривым околотком. Единственное кирпичное здание посреди деревянных плетар и брвнар.

Как и подсказывало сердце — разорили кормилицу: витрины разбили, изломали мебель в непотребный мусор. Стены, обшитые недорогой, но добротной чизмеградской сосной, исписали похабными словечками.

Яков в задумчивости бродил по этому запустению, а воспоминания нарисовали неутешительную картину: Ночь уродов! Вот почему проспал! Вот почему жестокая и бдительная полиция Шоша допустила хаос и разорение.

Яков гулял по району и лишний раз убеждался своим догадкам: где-то ещё не убрали обломки разбитых домов, облицовку иных плетар оторвали с мясом и оставили чёрные подпалины на зелёных стенах. Некоторые дома стояли без стёкол — с заколоченными окнами. От вида одной из брнвар Яков едва не вскрикнул: по бревенчатой стене вверх тянулись потемневшие пятна крови — это, стало быть, Отцы тащили на крышу изувеченное тело.

Смотрел Шпрут на родной район и в который раз завидовал Шершнёвице: что ни Ночь, то обходят Отцы стороной прогнивший приют скорби. Иные болдыри, что трудились золотарями в подземельях, говорили, что мясо у отребья горькое, что плюются с него Отцы, и что девок Отцы любят целых — а ты попробуй найди в Шершнях бабу, чтобы не шлюха. Разве что совсем девочку…

Невдалеке запыхтела паровая бричка, а вскоре из-за угла выплыла и сама машина — длинная, стальная рыба на колёсах. Глаза-фары щедро расплескали по домам жёлтый свет; механическое чудище то и дело открывало рот, чтобы выпустить облачко пара. Машина немного сбавила ход, полицай глянул на Якова сквозь жабру-окошко и отсалютовал. Шпрут кивнул в ответ. Они узнали друг друга, Яков и немолодой фельдфебель, хотя Яков помнил оного без усов и мешков под глазами.

По широкому степному горизонту заструился рассвет. Свежий утренний ветерок заиграл флюгерами крыш, запахло росой. Яков кончил своё путешествие и возвращался домой. Покряхтывая, старик наклонился за оброненной кем-то газетой. Неторопливо брели мимо рабочие, кто-то только выходил из дома и негромко ругался, обходя старика.

— Юна, восьмое число пятьсот третьего, — пробубнил Яков вслух. — Эй, — крикнул он бредущему мимо рабочему. — Какое сейчас число, милчеловек?

— Двенадцатое! — добродушно отозвался работяга.

— А месяц какой, а год?

— Чудак-человек! Августа, пятьсот третий.

Яков скомкал газету и бросил в урну. Пятнадцать лет как проспал... Целая вечность.

Он не спеша доковылял до разгромленной барахолки, спустился в подвал и среди вездесущего кирпича нашёл проволочную петельку, потянул на себя и с усердием вытащил потайную крышку. Из лючка ударило смрадом разложения. Яков осторожно спустился вниз и щёлкнул выключателем: в круге тусклого света посреди старинной мебели, облепленный клочками пыли, лежал труп. Труп Якова. Старик смотрел на самого себя, раздувшегося, истекающего гнилью, прижимающего к груди револьверный карабин. Кто мог знать об этом месте? Как настигла его смерть?

Яков метнулся к тайничку: долговые расписки и страховые полиса сложены аккуратной стопочкой, рядом лежат несколько толстеньких пачек валюты. Но не было главного — серебряной маски шута, старинной семейной реликвии. Что за странный человек или болдырь забрал серебро, но не тронул деньги?

Мать нечасто рассказывала Якову о своём злосчастии, о Ночи уродов, в которую Отцы избрали её одной из невест. Но иногда, сидя за вечерним стаканом ракии, она становилась болтливой и с горечью сообщала, что маску ей оставили в подарок, что приносит она удачу. И главная удача и счастье её — это умненький сынок.

Раздосадованный, Яков выудил из пачки несколько банкнот и полез наверх. Нужно купить одежду поприличнее и инструменты, чтобы избавиться от трупа.

Больше рассказов здесь

Показать полностью
33

Код Уробороса

Код Уробороса Нейронные сети, Фантастика, Научная фантастика, Мрачное, Будущее, Киберпанк, Фантастический рассказ, Авторский рассказ, Что почитать?, Grimdark, Длиннопост

Иллюстрация Ксении Цветковой


Еще вчера Саид думал, что его уже ничем нельзя удивить, однако эта детерминация вызывала ужас и отвращение даже у него, бывалого стирателя: нарушитель оформил сквотированный кусочек виртуальности вырезками из снафф-видео, порнографией, роликами террористов двадцать первого века. Саид был уверен: ублюдок хранит пару петабайт подобных файлов и где-то офлайн, но ему этого мало! Это же надо — создать для себя мерзкий маленький мирок, наслаждаться запрещенным контентом, окунаться в него!

«Цель зафиксирована», — прогудел Er-Scan по-английски с заметным китайским акцентом. Саид провел пальцем по смарт-краске на запястье: интерактивная татуировка нарисовала точную карту детерминации.

— Выходи, ублюдок! — крикнул Саид. — Я знаю, где ты прячешься, ты только оттягиваешь неизбежное.

Ответом ему была тишина. Мерзавцы всегда одинаковы: любят тянуть до последнего, надеясь на удачу, боясь встретиться с наказанием лицом к лицу.

— Что ж, раз уж ты любишь играть, давай поиграем…

Саид неторопливо шагал вдоль стены с проекциями старомодных деревянных рам — вот только вместо полотен живописцев внутри располагались отрывки омерзительных видеороликов. Стоило подойти слишком близко, как картины тут же оживали, наполняя звенящую тишину сладострастными стонами, выстрелами, криками и мольбами о пощаде. Больше всего Саид ненавидел детскую порнографию, но здесь ее оказалось в избытке.

— Ну ты и мразь! Клянусь тебе: случись наша встреча офлайн, я бы оторвал тебе яйца! Выходи!

Мигающая точка сквоттера заметалась на интерактивной татуировке на предплечье. Саид посмотрел вперед: хозяин этой детерминации вышел на свет «картин».

— Вот он я, красавчик, — протянул щуплый сутулый азиат лет сорока. Должно быть, он поленился сделать себе приличный аватар, представ перед стирателем в своем истинном облике: редкие засаленные вихры на яйцеобразной голове, помятая рубашка с жирными пятнами и линялые джинсы.

— Что ж, подобное мужество выглядит очень неожиданно. Но ты нарушил все возможные предписания протоколов, тебе все равно конец, а я хотел немного посмотреть на тебя перед уходом. Я не буду отключать тебе нейроны, хочу, чтобы ты хорошенько помучился.

— О! Это не все, чувак. Это не последняя детерминация, все не сотрешь… Всех не сотрешь!

Пространство вокруг схлопнулось в белую точку; сквотированный кусок виртуальности вернулся в информационную сингулярность.

Саид очнулся у себя в квартире. По затылку все еще растекалась горячая боль; чертов имплант! «Hard disconnect» — болезненная штука, к этому невозможно привыкнуть.

— Ну, здравствуй, конура сраная, — сквозь зубы прошипел Саид. Он не любил возвращаться из виртуальности.

Зарплаты Нетгарда едва хватало, чтобы оплачивать крошечную квартиру-студию в сердцевине трехсотэтажной башни. Годы напролет без дневного света; окно здесь заменял плазменный экран во всю стену.

Такая жизнь тяготила: в сети-то он был небожителем, вершителем судеб, а здесь — всего лишь червяком в коробочке, собственностью компании Netguard soldiers.

Саид откусил от сэндвича с пластмассовым привкусом и запил теплой газировкой, вглядываясь в фальшивое небо на экране.

«Мне ведь совсем не обязательно это делать, — думал Саид, — достаточно убедиться, что в детерминации нет случайных гостей. Пятнадцать секунд — и все! К чему эти предсмертные беседы? Я ведь и нейроны им отключать могу…»

Саид боялся самого себя, той пустоты, что заменила воспоминания. Оставаясь в одиночестве, он старался не думать о своей любви к чужим страданиям.

Запястье неприятно завибрировало. Саид развернул левую руку, чтобы посмотреть на предплечье: босс на линии.

— Добрый день, герр Леффель! — Саид выдавил из себя максимально вежливый тон. Надо признать, это довольно трудная задача, когда на тебя из собственного же предплечья таращится жирная пухлогубая рожа с глазами-щелочками.

— Аль-Сагеди! Что с чипом? Ты что, со старого вай-фая сидишь?

— «Hard disconnect», герр Леффель. Буквально только что стер нелегальную детерминацию с контентом второй категории!

— Так. — Жирная морда Леффеля ненадолго пропала из кадра. — Вижу отчет. Что ж, хорошая работа. Быстро ты с ним. Но это на сегодня не все. Ты мне нужен в еще одной детерминации: первая категория — незаконное содержание оцифрованной личности. Тут без ошибок: код внутрисетевой, а алгоритмы мышления органические.

— Но, герр Леффель... Я еще не...

— Никаких «но». Пять минут: туда и обратно. Тебе это раз плюнуть. Остальные заняты. Все, давай, потом по отчету переведу сверхурочные.

Леффель отключился, интерактивная татуировка погасла.

Саид тяжело задышал. Он едва сдерживал гнев.

— Я еще не восстановился, сука! Я еще не восстановился...

От крика в голове болезненно стрельнуло. Шатаясь, Саид подошел к плазменной панели и уперся руками в цифровой рассвет.

Да, Леффель всегда платит сверхурочные, но эти гроши не стоят того, чтобы потом весь вечер пускать носом кровавые пузыри...


***


Шеф скинул координаты последней точки чек-ина нарушителя. Глубинная сеть: здесь практически нет гражданских ресурсов, в основном хранилища промышленных компаний и всевозможные архивы. В информационном эхе подобных массивов легко затеряться, что и делали сквоттеры — любители присвоить себе кусочек чужого.

Вот она — едва заметная рябь между данными архива, скрытая гиперпапка. Саид набрал на руке команду «Вход». Мгновение, и вот она — детерминация.

Саид поежился, но не от омерзения, как в прошлый раз, а от картины, для него чуждой и непривычной.

Краденый кусок виртуальности был похож на иллюстрацию из старинной детской книжки: голубое небо, ухоженный фруктовый садик и небольшой двухэтажный дом, укрывшийся в тени яблонь.

Саид привык к шок-контенту, к торговле оружием и нелегальными наркотиками, к онлайн-рабству и прочим непотребствам. Оказываясь в этих почти инфернальных детерминациях, он всегда был уверен, что поступает правильно, что имеет право наслаждаться страданиями сквоттеров. Это же уютное местечко пугало его до чертиков.

«Цель зафиксирована», — прогудел Er-Scan на своем паршивом английском.

По инерции, повинуясь гнусной привычке, Саид решился на «последний разговор».

— Я Нетгард, вы обнаружены. Покажитесь! — Почему-то в этот раз не хотелось ядовито подшучивать.

— Мы и не прячемся, — неожиданно быстро ответил женский голос. — Идите в дом.

Саид сглотнул. Нет, на подобное дерьмо он не подписывался, но приказы не обсуждаются.

Он зашел в уютную гостиную и посмотрел на татуировку: Er-Scan показывал одного нарушителя и одного легала. Что ж, такое бывает: один прячется, второй прячет.

— Поднимайтесь по лестнице, мы наверху — в спальне.

Саид снова сглотнул и медленно зашагал вверх; детерминация была смоделирована на совесть — даже ступеньки скрипели.

Оказавшись на лестничной площадке второго этажа, он обнаружил открытую дверь. Внутри комнаты сидела женщина европейской внешности. Рядом с ней полулежала девочка, положив голову женщине на колени.

«Мать и дочь, — подумал Саид. — Я должен разлучить мать и дочь?»

— Вы пришли отключить детерминацию? — спросила женщина.

— Я... мы... — Саид не нашел нужных слов для ответа.

— Поймите, герр Нетгард, моя маленькая Марта... Она умирала, у меня не было денег арендовать облако для переноса сознания. Все средства сожрало лечение от рака... Врачи уверяли меня, что Марту еще можно вылечить... Ах, если бы я знала.

— Вы нарушили...

— Дядя пришел сделать мне плохо? — Девочка повернулась к Саиду лицом. Лет пять – шесть, курносая и веснушчатая.

Саид хотел что-то ответить, но предплечье завибрировало. Леффель звонит!

Саид дал разрешение на входящий сигнал.

«Аль-Сагеди! — Начальник произнес это с сильным швабским выговором. — Ты что возишься? У тебя было пять минут. Учти, если ты качаешь нелегальщину, я тебя не буду прикрывать. Кончай ковыряться, а не то оштрафую».

— Вас понял, герр Леффель!

Женщина смотрела на Саида со смешанным выражением мольбы и обреченности. Должно быть, именно так в старину обвиненные в ведовстве смотрели на инквизиторов, ожидая слов о помиловании. Но в те времена помилования случались редко, не случилось и сейчас.

— Вы находитесь в сети легально, но нарушили предписания протоколов первой категории. Я вынужден отключить вас от сервера. Вам придет уведомление об уплате штрафа.

— Нет, нет! Прошу вас, подождите! Я могу...

Проекция растворилась в пространстве. Голова девочки упала на диван, туда, где секунду назад были колени ее матери. Малышка всхлипнула. Она открыла рот и что есть силы закричала. Весь этот мир — симуляция, здесь нет воздуха, нет звука; все это лишь данные, но Саид мог поклясться, что у него зазвенело в ушах.

«Hard disconnect». Саид ввел команду силой мысли. Детерминация схлопнулась, оборвав душераздирающее крещендо.

Саид снова очутился в своей квартирке, вспотевший, как мышь; из его носа в обе ноздри бежала кровь. Юшка пропитала футболку и собралась в лужицу на груди.

Саид попытался встать, но от затылка до спины тело прострелило болью. Он со стоном упал обратно на кушетку.

— «Никаких “но”». — Саид подражал высокому голосу Леффеля. — «Пять минут, сука: туда и обратно. Тебе это раз плюнуть!»

В ушах до сих пор стоял крик девочки, но Саид смеялся. Для его пережженных нервов сегодняшний день был просто убийственным.

— «Никаких “но”», ха-ха-ха-ха.

Татуировка завибрировала, Саид посмотрел на предплечье: снова жирный гондон Леффель!

— Аль-Сагеди, тебе выговор! — с ходу начал босс. — Ты не взял данные легала. Запрос на выставление штрафа пришел, но пришел реквизитами — без имени! Полчаса потратил на расшифровку. Знаешь, сколько вас у меня таких? Я не могу вам всем вытирать жо...

— Герр Леффель. — Саид перебил начальника. — Мне очень херово.

Жирный немец по ту сторону татуировки внимательно изучил лицо подчиненного и немного смягчился.

— Ладно... Я все уже понял, не твой профиль, да и вторая вылазка подряд. Отдыхай. Три дня! Даю тебе три дня.


***


Саид, в общем-то, не любил выходные. Несмотря на обилие развлечений, в Ной-Дрездене было довольно скучно. Проститутки всех сортов, любые виды легальных наркотиков, всевозможные вечеринки. Если ты позавчера приехал из Марокко, где остались люди, пользующиеся электронной почтой, китайская часть Германии покажется тебе настоящим садом неземных наслаждений. Однако через пару лет это все набивает оскомину, что и случилось с Саидом.

Нетгард зашел в одно из вездесущих Fap-cafe, чтобы заказать себе виртуальную девочку — зеленокожую инопланетянку, как он любил. Но чертов Леффель решил позвонить, как всегда, не вовремя.

— Саид! Срочно! — Голос начальника транслировался напрямую в мозг — через нервы. Леффель почти визжал. — Помнишь ту детерминацию с нелегальным контентом?

— Само собой, герр Леффель, такое сложно забыть… Что произошло?

— Этот кусок дерьма снова свил себе гнездышко в глубинной сети! Сегодня утром пожаловались из архива завода биоимплантов. Информационный шум, следы чужого кода в отчетах. Все, как оно обычно и бывает.

— Но у меня выходной, герр Леффель… Я еще не успел…

— Аль-Сагеди, ты же знаешь, как я не люблю лентяев. Когда я брал тебя на работу, ты с радостью говорил, что возьмешься за сверхурочные задания. Да и потом: твоя добыча — твоя зарплата. Будешь ныть — я думаю, в Марроко тебе не обрадуются. Давай, не кобенься. Как окажешься дома — потри эту детерминацию. Не подключайся из дрочильни, вирусов нахватаешь, хе-хе! Все, до связи.

Увы, но пришлось отключиться от сервера с виртуальными проститутками.

— …не восстановился, сука… — Саид ударил по мастурбатору, отчего азиат напротив вздрогнул. — Какого хрена пялишься?

Азиат отрицательно замотал головой; секунду спустя его лицо приобрело блаженное выражение, а взгляд сделался стеклянным. Счастливчик! Вернулся к девочкам.


***


Леффель любил давить на болевые точки. Марокко… Что матерый Нетгард может помнить о доме? Какие-то обрывки голосов, запах созревших мандаринов, теплый песок под босыми ногами. Саид все еще помнил арабский язык и улыбался, различая в уличном гуле родную речь.

И все же это было страшно — проштрафиться и вернуться назад. В отличие от американской Германии, китайская часть страны не будет терпеть нелегала. Вернуться назад… Вот только куда? Почти всю память о доме, детстве и родителях стерли, чтобы вчерашний марокканский гастарбайтер смог гордо именовать себя «Нетгард». Далекая, сказочная родина навсегда останется страной призраков.

Саид прибыл на место; Er-Scan засек неподалеку еще одну нелегальную детерминацию. Что ж, не его дело. В трущобах сети кто-то всегда пытается найти убежище.

По принципу аналогий было довольно легко обнаружить гиперпапку с детерминацией нарушителя. Несмотря на злость, Саид почувствовал облегчение. Снова он палач! Снова вершитель судеб!

Саид неторопливо прогуливался по сквоту: все та же «картинная галерея» — один в один. Другим был только контент: в этот раз больше внимания уделили роликам террористов.

Саид остановился возле одного из «полотен»: в ускоренной съемке проносились кадры из две тысячи четырнадцатого года; террорист в черной маске быстро и с удовольствием отрезал головы своим пленникам. Этот человек явно знал свое дело и умел работать на камеру. Палач…

Саид задумался вдруг о своем прошлом, о своей любви к «прощальным казням».

«Так, может, я был… таким же? Может, Леффель поэтому и взял меня на работу?»

— Опять ты. Я думал, жирный пришлет кого-то другого. Но нет, каждый раз ты.

На виртуальный свет лжеполотен вышел уже знакомый неопрятный азиат.

— Нравится? Я весь Deepweb облазил, чтобы найти. В Китае это давно под запретом, люди бешеные бабки готовы платить.

— «Каждый раз ты?» Что ты имеешь в виду, скотина? — Почему-то эти слова ужалили в самое сердце; Саид немного испугался.

— Да что толку с тобой разговаривать? Потом другого пришлют. А после него еще одного… Ладно, что ты там должен сделать? Делай. Если тебе интересно, мне в прошлый раз не было больно, так что хоть обосрись.

Если бы здесь нужно было дышать, у Саида перехватило бы дыхание.

— Да-да, герр Нетгард, я знаю про твой маленький грешок. У нас четыреста восемьдесят тысяч детерминаций, в каждой шестьсот петабайт контента, если усреднять. Файлы повторяются, так что хоть до усрачки можешь нас тереть. Рано или поздно тебе надоест. Вам, говноедам, всегда надоедает.

Саид был слишком зол, чтобы продолжать этот бессмысленный диалог. На сей раз он не просто «забыл» отключить нейроны, он усилил боль нарушителя до предела. Но это не возымело никакого эффекта. Датчики показали, что мерзкий засаленный азиат даже не пискнул, сканер биодостоверности — что нейронов у него попросту не было. В другой раз Саид обратил бы на это более пристальное внимание, но сейчас он был слишком занят собственной яростью.


***


— Четыреста восемьдесят тысяч детерминаций, герр Леффель. — Саид пытался остановить носовое кровотечение. — Сказал, что в каждой по шестьсот петабайт контента.

— Это блеф. Даже в глубинной сети столько не спрячешь. Мы бы заметили.

— Может быть, — Саид пожал плечами, — но вот еще что: у него не было нейронов. То есть на той стороне сигнала у него нет органики. Как такое может быть?

Жирная морда Леффеля заерзала в интерактивной татуировке.

— Наверное, какая-то ошибка. Скорее всего, твой Er-Scan глюканул от перегрузки. Такое бывает, когда «нard disconnect» случается слишком часто. Но ты же сам понимаешь…

— Да-да, назад в Марокко, я понял…

— Нет, хотя и это тоже. Тебе надо в сервисный центр сходить. Проверь чип, а то мало ли что. Ты мой самый быстрый Вульфхунд! Будет очень грустно, если сломаешься, мальчик. Я выписываю тебе направление.

Огромная очередь: полторы сотни страждущих и всего три диагностических кабинета. Саид терпеливо ждал, хотя ему явно было не по себе: когда привыкаешь к жизни в панельном гробу без окон, когда в виртуальности бываешь чаще, чем на свежем воздухе, контакт с живыми людьми видится чем-то противоестественным и даже пошлым. Одно дело — посетить Fap-cafe ночью, где каждый гость старается не показывать лицо, и совсем другое — очередь в сервисном центре.

— Саид-Джинах Аль-Сагеди, — пропел электронный голос. — Второй кабинет.

Чертова реальность! Никакого уважения к чужой анонимности: зачем вот так при всех называть полное имя? Достаточно же номера в очереди или чего-то вроде этого. Но нет!.. Гребаная «корпоративная этика»: ощущение такое, будто заставили заниматься сексом у всех на глазах.

Саид немного порадовался, увидев диагноста: смуглый бородатый человек, скорее всего араб. Какая же все-таки иррациональная радость — встретить соплеменника.

— А салам алейкум, — робко поздоровался Саид.

Диагност оценивающе посмотрел на очередного Нетгарда.

— Я еврей… Сефард, — ответил он.

Паршивый, однако, выдался день. Больше публичности Саид-Джинах Аль-Сагеди ненавидел евреев, но уже не помнил за что.

— Так. Износ мозжечковой зоны. — Диагност неотрывно смотрел на свою татуировку. — Модуль быстрого отключения исправен на сорок процентов и… — Бородатый сефард тяжело вздохнул. — Кажется, у вас рак.

— Что?

— Рак. Очень близко к неоперабельной стадии. Простите, но ваша страховка это не покрывает.

— То есть как?.. Я же… сверхурочные… Три смены подряд.

— Мне очень жаль, правда жаль, но я ничем не могу помочь. Вы больше не можете исполнять свои обязанности.

Саид не был религиозен. В конце концов, тяжело жить в Ной-Дрездене и не подсесть на жирную жареную свинину, коей здесь было в избытке и на каждом шагу. Говорят, китайцы качественно клонировали свиней.

Алкоголь он не пил скорее по привычке, которая сама собой выработалась за годы жизни в глубоко религиозной мусульманской стране. Годы, которые он уже не сможет вспомнить. Но сегодня был особый случай. В одном из супермаркетов Саид раздобыл две бутылки темного «Кракена». Ром почему-то шел лучше всего.

— Аль-Сагеди. — В этот раз Леффель заговорил без своего начальничьего апломба. — Дерьмо, однако…

— Да-да-да, я понял: обратно в Марокко, неликвид. Черт подери, я рвал жилы на этой сраной работе. Все по вашей прихоти! И вы вот так запросто выбросите меня на помойку?

— Прости, мальчик, но все гораздо хуже. Твой чип отключат через несколько часов, ты не сможешь выйти в сеть. А потом нам придется досматривать тебя в корпоративном хосписе и вынуть чип из твоего трупа. Мой тебе совет: лучше вскрой вены.

— Сука ты, Леффель. Какая же ты сука…

— Я знаю. — Начальник улыбнулся напоследок, а после отключился.


***


Рак? Рак… Рак! Черт возьми, как это могло произойти? Что теперь делать? Воспаленный разум искал выход. В запасе всего несколько часов, нужно что-то придумать, что-то решить…

Детерминации с нелегальным контентом, «детский уголок» с матерью и дочкой. Что еще, что? Что?!!

— Бинго! — Саид прищелкнул пальцами.

Он вспомнил нетронутую детерминацию нелегалов рядом с заводским архивом. Если повезет, она еще там.

Саид дал чипу команду на «погружение». Всего несколько секунд, и вот — знакомый кластер глубинной сети. Осталось только запустить Er-Scan… Так, долбаная программа все еще работает.

Есть! Вибрация рядом с архивом на месте, сканер показал первую категорию нарушения: то, что нужно!

Если бы физическое расстояние в виртуальности имело хоть какое-то значение, состояние Саида можно было бы описать как «несся со всех ног».

Он попал в наскоро собранную, неухоженную детерминацию. На сленге стирателей такие называли «бараками». Зашифрованный кусок виртуального пространства-времени, где тебя не засекут боты провайдеров и не помножат на ноль твой свежеоцифрованный разум. Барак! Черт подери, как же повезло…

Er-Scan показал четырех нелегалов. Это было гораздо серьезнее, чем мать и дочь в их маленьком «открыточном» мирке. Арабы, храни их глубинная сеть, свои ребята!

— Можете не прятаться, — сказал Саид на родном языке. — Я вас не трону. Я свой.

Стоя на потолке под каким-то немыслимым углом, показался один из нелегалов.

— Я умер пятнадцать дней назад, — зачем-то сказал он. — Просто хочу, чтобы ты знал: второй раз умирать не будет страшно. Я смирился, Аллах не примет мою душу. Но мы слышали про тебя… стиратель Саид.

— У меня мало времени, брат, очень мало времени. Прошу тебя, скажи, как тебе удалось оцифровать сознание? У тебя же явно не было нейросканера и прочих дорогущих приблуд. Ты явно это сделал как-то иначе. Скажи — как?!

— Грязный китаец, — ответил Человек-под-углом, пожав плечами. — У него на все своя цена. Я помогаю ему добывать эти мерзкие видео.

— Помоги. — Саид пребывал в каком-то шаге от настоящей истерики. — Помоги мне его найти, и я подскажу тебе, что делать, чтобы Нетгарды тебя не нашли. Клянусь… — Саид на мгновение осекся. — Клянусь Аллахом, брат.

Человек-под-углом кивнул.

— Следуй за мной.

Они передвигались по пространству, похожему на хаотичное нагромождение бетонных блоков. В этом лабиринте легко спрятаться от обычной сетевой полиции, но только не от Netguard soldiers.

— Вот здесь брешь. Это переход в пустую детерминацию. Я использую маячок, чтобы Грязный тебя нашел. Ты там что-то говорил про помощь?

— Вот, лови… — Саид передавал данные прямо в сознание араба. — Это отзеркаленный ретранслятор команд для Er-Scan, чтобы мы могли узнавать друг друга в сети. Если почувствуешь что-то из списка типичных операций, беги. Все просто.

— Машшалла, брат! Я передам своим. Спасибо! А теперь иди. Грязный китаец не любит ждать.


***


Детерминация была действительно пустой. Бескрайняя белизна: ни пола, ни потолка, ни каких-либо других ориентиров. Девственное пространство, готовое зачать. Саид просто висел посреди нигде и никогда.

Казалось, прошла целая вечность, но Грязный китаец не спешил показываться.

Внезапно Саид почувствовал, как чья-то рука легонько упала на его плечо.

— И снова здравствуй.

Это был он! Азиат с засаленными волосами, в помятой рубашке. Тот самый, которого Саид стирал дважды.

— Ты… Я должен был догадаться.

— Нет, ты не мог. Вас всех защищают от нас, но теперь мы в одной лодке, приятель. Не трать время: мы знаем, зачем ты пришел. Поступим следующим образом: мы скопируем тебя на полтора десятка рисковых объектов. У тебя в распоряжении три месяца по офлайн-исчислению. Если сохранишь хотя бы половину, мы дадим тебе еще. Если нет, извини: создавай новые детерминации сам, ищи лазейки и людей.

— Что я должен буду делать?

— Просто забирай контент у парней вроде того араба, а потом жди покупателей. Это несложно. Так мы живем, так мы совершенствуемся.

Саид задумался: сейчас он лежит на кушетке в своей квартире. Всего секунда — и его сознание рассыплется на пятнадцать копий, а его настоящее тело — из мяса и костей — останется гнить в душной конуре без окон. Смерть ли это? Можно ли назвать жизнью то, что ждет его дальше?

— Хорошо, я готов.

Грязный китаец легонько коснулся лба Саида подушечкой пальца. За считаные доли секунды для молодого араба все закончилось и началось заново.


***

Саид не знал, сколько прошло времени на самом деле. Приходили какие-то странные личности и приносили с собой мерзкое видео, информацию о поставщиках оружия и нелегальных наркотиков, а также другую вредную дрянь, которую когда-то молодой Нетгард поклялся искоренить.

Он сохранил все детерминации, все до единой. Ему доверили еще, а потом еще, пока под контролем бывшего стирателя не оказались полторы сотни хранилищ нелегального контента. Полторы сотни копий его сознания жили своей жизнью, лишь изредка покидая свои уютные сквоты.

Однажды Саид нашел некое подобие зеркала и обнаружил, что и сам теперь выглядит как Грязный китаец. Этот облик был своеобразным камуфляжем: боты провайдеров только через пару часов обнаруживали неладное, что часто позволяло добраться до необжитых участков сети.

Жизнь, если ее можно так назвать, текла своим чередом.

Однажды «Зеркало» программы Er-Scan забило тревогу: кто-то из стирателей проник в детерминацию. И это было странно, потому что любой из Netguard soldiers мог уничтожить нелегала в одно мгновение. Саид прекрасно это помнил.

— Выходи, ублюдок! — крикнул стиратель знакомым голосом. — Я знаю, где ты прячешься, ты только оттягиваешь неизбежное.

Саид не ответил, пребывая в флегматичном ожидании расправы. В конце концов, есть еще полторы сотни копий…

— Что ж, раз уж ты любишь играть, давай поиграем…

Доблестный страж сети что-то бубнил про контент, но Саид решил не тянуть время и показался.

— Вот он я, красавчик.

Постоянное копирование себя самого оставляет мало места для натуральных эмоций. Саид удивился бы, да уже разучился это делать. В Нетгарде он увидел прежнего себя — неизменного: черная борода, латексный плащ с закатанными рукавами, мерцающая татуировка.

— Ага! — вскрикнул «другой» Саид. — Номер четыреста восемьдесят тысяч двести три. Ты последний.

Наверное, этот «возглас победителя» должен был напугать. Но Саид разучился пугаться.

— У нас еще полмиллиона детерминаций. Контент повторяется, так что все не сотрешь. Давай, делай что должен…

Саид смотрел на самого себя, на свою неизменную версию по ту сторону закона.

«Две части одной системы, — думал Саид. — Действие и противодействие. Стоп, я что — нейро…»

Перед тем как исчезнуть, Саид почувствовал, как его неизмененная вариация пытается выкрутить боль на максимум. Но он не был прикреплен к живым нейронам, а искусственным физические страдания не страшны. Потому что боль не помогает выживать в мире, где нет материи.


***

Леффель с замиранием сердца следил за бегущими строчками на своей интерактивной татуировке. Данные были противоречивыми, и немолодой уже немец не знал, как лучше преподнести это своему руководству.

— Скучаешь, толстячок? — В кабинет вошел Ченг Ю, генеральный директор компании Netguard soldiers. Счета этого человека отяжеляли десятки триллионов юаней, но выглядел он как бездомный алкоголик: засаленные жидкие вихры, помятая клетчатая рубашка и линялые серые джинсы.

— Господин Ю! Буквально только что закончил симуляцию на полигонном демосервере. Мощность — одна тысячная от настоящей сети. Есть две новости.

— Начинай с плохой.

— Да, господин Ю. Гуманизация поведенческих алгоритмов делает нейросети метастабильными. Какая-то их часть ударяется в хаос, другая — начинает блюсти порядок излишне строго. Как итог — нейросеть уничтожает сама себя. Такой она видит порядок: полная пустота и отсутствие альтернатив.

— Толстячок, эта демоверсия раскатана только на одну тысячную, верно? В настоящей сети с настоящими людьми, возможно, эта хрень будет вести себя иначе. Просчитай вероятности. И какая же хорошая новость?

— Поисковые навыки лучше на семьдесят процентов, если использовать гуманизацию с модулем садиста.

— Старое доброе насилие! — Ю достал пачку сигарет из кармана рубашки, выбил одну щелчком пальца, закурил. — Работай, Диттер. Нам платят за то, что мы делаем сеть безопасной. Если для этого потребуется целая армия цифровых садистов, то почему бы и нет?

Дождавшись, когда хозяин выйдет за дверь, Леффель подошел к окну. К настоящему окну!

Толстяк смотрел на город, укрытый дымкой тумана, и думал, что сейчас где-то на демосервере несчастное искусственное существо, наделенное разумом, чувствами и свободой воли, убивает само себя раз за разом. Учится на собственной смерти! Несомненно, директор прав: безопасность превыше всего. Но, черт возьми, как ни крути — главными садистами остаются люди. Он сам и господин Ю — прямое тому доказательство.

Показать полностью 1
22

Дочь писателя

Многие говорят, что генетика – фигня, что, мол, среда оказывает куда большее влияние на индивидуум, а наследственность так – дело десятое.

У меня есть дочь, ей сейчас три года. Мы с женой стараемся вырастить её самостоятельной личностью, ничего не навязываем; в этом возрасте ребёнок пока ещё не способен на полноценную коммуникацию, поэтому мы стараемся угадывать её вкусы. Но интересно другое.

Я с самого детства любил всякую хтонь, мрак и чернуху, жена с детства любит всякую крипоту и ужасть, но мы этого дочери не показывали вообще никак: растили как обычную девочку – куклы, медвежата, котики – вот это вот всё. Первый «звоночек» был, когда наша Варя в полтора года попросила купить игрушечного паука. О! Сколько было радости, когда оный попал ей в руки! Потом у нас завелась целая коллекция этих пауков, и, казалось бы, уже ничего не удивит, но не тут-то было!

Уже весной, когда Варе чуток перевалило за два года, она случайно нашла на Ютубе мультик про Хэллоуин, и понеслааааааась! С тех пор нас интересуют только зомби, вампиры, приведения, монстры и ведьмы. «Что гхызёт вампигх? – Варя задаёт вопрос сама себе. – Кгхофь! Кгхофь!» При всём при этом монстры у нас обязательно добрые и хорошие. Альтернативная мораль, так сказать, своеобразный взгляд на вопрос.

Теперь у нас две любимые книжки: это энциклопедия про монстров, половину которых она уже вызубрила, и детская книжка про вампира. Но Варя не ограничивается потреблением соответствующего контента, она ещё и создаёт.

Как и все детские фантазии, её рассказики про монстров выглядят хаотично, но систематизация всего, что она насочиняла, даёт довольно любопытный результат.

Варя придумала свой сеттинг с нетривиальным лором.

Её вымышленный мир населён исключительно вампирами и зомби, а главный ресурс в нём – хлеб. Хлеб всегда является ключевым элементом конфликтов. Например, зомби высшей касты (о кастах мы поговорим чуть позже) может пообещать вампиру хлеб за определённую услугу, а потом, пользуясь физическим превосходством, дать от ворот поворот. За это вампиры, мягко говоря, зомби недолюбливают. Зомби же, проигрывая вампирам в ловкости, довольствуются менее качественными вторичными ресурсами в постапокалиптическом мире-гробнице. «Вампир грызёт косточку, а зомби грызёт палочку», - так это комментирует Варвара. В целом, несмотря на лёгкое взаимное презрение, два вида сосуществуют вполне мирно и даже иногда вступают в кооперацию. Например, вампиры высшей касты вместе со старшими зомби могут вломить бегемоту, повадившемуся воровать хлеб.

О кастах. Зомби делятся на три касты:

1. «Ушастенькие»: долговязые зомби с большими ушами. Самые рослые и сильные существа в этой вселенной. Контролируют запасы хлеба.

2. Толстые зомби: агрессивные «танки», которые не любят делиться. Обижают всех, кроме «Ушастеньких».

3. Худые зомби. Неприкасаемые. Довольствуются тем, что смогут найти. Как правило, это они «грызут палочки».

Касты вампиров:

1. «Из мультика»: карикатурные, часто – неантропоморфные существа, которые, несмотря на свою нелепость, могут составить «Ушастеньким» конкуренцию в борьбе за хлеб. Большая часть из них является клонами вампира Кулы из мультсериала Spookiz.

2. Аристократы. Тонкокостные, безволосые существа с большими клыками и когтями, любят пафосную одежду. Слишком слабые, чтобы вступать в открытый бой с зомби. По силе аристократ не превосходит даже худого зомби, поэтому вынужден действовать скрытно либо хитрить, используя своё интеллектуальное превосходство.

3. Простой вампир. Базовый класс. Чудовищно ловок; именно он «грызёт косточку», чем злит худого зомби, которому из-за нерасторопности достаются только палочки.

Вы можете меня спросить: откуда я взял про эти касты? А всё просто - доча заставляет меня рисовать этих её монстров, обязательно по заданному сценарию и с правками по ходу. В прикреплённом файле можно увидеть сценку, как "Ушастенький" пообещал простому вампиру хлеб за работу, но не сдержал своего обещания.

Кажись, писатель растёт. ))

Дочь писателя Ужасы, Дети, Детство, Родители, Воспитание, Литература, Писатели, Длиннопост
Показать полностью 1
184

Здесь начинается Похьёла

Здесь начинается Похьёла Крипота, Финляндия, Советско-финская война, Ужасы, Рассказ, Страшные истории, Калевала, Потустороннее, Длиннопост

иллюстрация Сергея Захарова


Наступил новый тысяча девятьсот сорок шестой год. Газеты всего мира до сих пор обсуждали детали минувшей войны, но главное — немцев здесь больше нет, русские взялись налаживать жизнь у себя дома, и от Финляндии все наконец-то отстали. Это была первая за много лет по-настоящему спокойная зима! А какая зима в Лапландии — тут и не передашь словами, тут видеть надо! Настоящая сказка, будто открытка ожила.

Олави Паавинен очень любил неторопливо прокладывать лыжню сквозь зимний лес. Тишина, лишь слышен хруст снега. Щёки у Олави одутловатые, румяные, под носом густая щёточка жёстких заиндевелых усов. Весь он как-то крепко сбит, низок и широк, похож на хмурого сухопутного моржа, только бивней не хватает. Не любят люди Олави Паавинена, говорят, что колдун он и душу дьяволу продал, а за это Олави не любит людей в ответ. Такая у него с местными взаимность, зато всё честно и без обиняков. Живёт он на отшибе — десять километров от древни Киттиля, прямо за его домом начинается древний сосновый бор; и совсем бы хорошо жилось Олави, если бы не соседка. Старая саамка нет-нет, да приставала со своими бесконечными разговорами. «Вот не ходишь ты в церковь, — говорит бабка Ханнеле. — Земля тело твоё не примет. Помрёшь, старый, я-то тебя похороню, зиму перележишь, а по весне кости земля вытолкнет, да волки их по лесу растащат. Креститься надо, Олави».

Но Олави не хотел идти в церковь. Дед его был шаманом, дед его деда был шаманом, все в его роду шаманами были, зачем Олави креститься? Ему старые боги помогают!

Ещё до того, как немцы пришли, в Зимнюю войну, бывало, Олави положит на камень кусок оленины да бутыль самогону и разведёт костёр вокруг. Сам жиром обмажется и винтовку свою обмажет, подождёт, пока бутыль самогону от жара не лопнет, а потом шагает в пламя. Огонь не кусает — это Укко, отец небес, благословил. Метко бьёт винтовка после благословения Укко; спасибо тебе, громовержец! Уж сколько рюсся полегло в этих лесах.

Бабка Ханнеле была женщиной доброй. Бывает — заболеет Олави, она ему чаю сделает, жиру с перетёртыми ягодами принесёт. Добрая была бы соседка, если бы не болтовня без умолку. Муж её вместе с Олави воевать ушёл, да всё как и жена — предал старую веру, это его и сгубило. Помолился бы своим богам, глядишь и домой бы вернулся невредимый. А теперь некому оленей пасти, оставила себе старуха двух, а остальное стадо продала.

Лес приветливо расступился, открывая дорогу к почернелому деревянному дому. Олави снял лыжи, поставил рядом винтовку и уселся на завалинку — трубку курить. Только он чиркнул спичкой, набрал полный рот дыму, как за калиткой показалась бабка Ханнеле.

— Ой, нет, только не ты… — сказал Олави. — Чего тебе опять от меня нужно, старая?

— Да вот, проведать тебя пришла. Поглядеть — не сожрал ли медведь Паавинена.

— Цел, как видишь. А теперь иди домой. Если нечего больше по делу сказать — не царапай воздух своим скрипом.

— Женщина тут одна тебя ищет. Мой племянник её сюда направил, сказал, что по твоей части дела. Только ты помочь можешь.

— Вот ты свалилась на мою голову! Мало было тебя одной — так ещё и племянник! Двадцать лет его не видел и ещё столько же не видать бы… С чего я вообще кому-то должен помогать? Я как в деревне появлюсь, все ставни закрывают или вслед крестятся, того и гляди — на рогатину посадят. А я им помогать, ага, так и разбежался.

— Злой ты Олави. Это демоны тебя за кишки дёргают! Вот ты весь и красный, да трясёшься. Не примет тебя Бог! Помог бы доброму человеку, тем более что беда её по твоей, бесовской части.

— Это отец Сергий на ваших православных проповедях рассказывает? Не буду я никому помогать и точка.

— Ну, ты хоть выслушай человека, морж ворчливый. Ну, хоть ради меня. Помнишь, как ты в прорубь провалился, потом с жаром лежал целый месяц? Кто тебе суп варил, кто тебе ягоды с жиром перетирал, кто тебя, тяжеленного, переворачивал, чтобы травяным отваром обтереть?

Совесть всколыхнулась где-то в глубине чёрствой души Паавинена, будто простокваша по кишкам растеклась.

— Ладно, бабка! Но только ради тишины. Выслушаю твоего человека — и чтобы месяц на моём пороге не появлялась!

— Идёт, — заулыбалась старуха и поманила Олави следом за собой. — Она у меня остановилась, поживёт пару дней и уедет.

Дома у старухи царила необычайная чистота. В комнате уютно пахло жареным луком и свежеприготовленной рыбой. Рядом с печкой посреди огромной комнаты стоял стол, за ним сидела стареющая, но всё ещё красивая женщина. Кожа как снег, волосы собраны в аккуратную русую косу, выразительные серые глаза внимательно ловят каждое движение.

— Заходи, Олави, познакомься — это Мария. — Скрипела бабка Ханнеле.

— Здравствуйте! — Гостья поднялась с места, но поймав на себе колючий взгляд шамана, тут же уселась обратно.

Олави нахмурил кустистые брови, фыркнул и пододвинул к себе табуретку. Уселся подальше — показать своё нарочитое нежелание говорить.

— Откуда ты такая взялась здесь?

— Я из Швеции приехала срочным рейсом. Сюда пришлось на попутках добираться. Красиво у вас тут, но ни проехать, ни пройти.

— И хорошо! А то глядишь, каждый раз кому-нибудь да нужен буду. Далеко племянник этой карги забрался. Чего хотела-то? Ханнеле говорит, тебя там что-то «по моей части» интересует.

Глаза Марии наполнились слезами и стали похожи на два глубоких озера, впрочем, длилось это всего секунду. Женщина собралась с силами, сморгнула свою скорбь и продолжила.

— Сын ко мне по ночам приходит. Говорит — потерялся, теперь в какой-тёмной и холодной стране обитает. Мёрзнет… — голос Марии дрогнул. — Каждый раз как приходит во сне — возле костра сидит, а согреться не может.

— Х-ха! — хохотнул Олави и тут же ойкнул: бабкин кулак больно ударил под рёбра. — Здесь начинается Похьёла, отсюда и до севера Норвегии и Швеции. Это сейчас на картах три разных страны, а в старину это была наша с саамами земля. Умер твой сынок. Если не похоронили по христианским обычаям, или вдруг где-то в лесах закоченел — всё, дух его Манала забрала. Оттуда до снов живых — всё равно, что рыбу рукой в озере поймать: тяжело, но возможно. Кем сын-то твой был?

— Лёшенька мой… Романтичный мальчик! Мы ведь из русских дворян… Как гражданская война началась, эмигрировали в Швецию. Жили как прежде — бед не знали, муж обжиг керамики наладил, открыл цех в двух километрах от Гётеборга. А Лёшеньке, ему всё это противно было… Бывало, сидит вечером, настроит радио и слушает пламенные речи коммунистов. Сбежал в Россию, а потом пропал, прямо перед Зимней войной. Шесть лет уже ни сна, ни покоя!

Лицо Олави впервые за весь разговор приобрело выражение — брезгливое.

— Рюсся, значит. Ну, если рюсся, может и я его положил, из этой самой трёхлинейки, — Олави похлопал по винтовке у себя на коленях. — Я не Симо Хяюхя, чтобы считать красные звёзды, но вашего брата знатно побил. Если и правда я его в Маналу отправил, прошу прощения, но война есть война…

— Я всё понимаю, Олави. Понимаю и не виню тебя. Но как мне его вызволить из этой Маналы? Если он не перестанет мне сниться, то меня саму скоро придётся хоронить…

— Ничем не могу помочь. А теперь извините, мне пора.

Олави крякнул и поднялся с табурета, опираясь на винтовку как на трость. Шаман неуклюже зашлёпал к выходу, в спину ему прилетело истеричное «пожалуйста». Он обернулся и увидел Марию, всего за мгновение её лицо сделалось пунцовым, сопли и слёзы смыли былую выдержку.

— Пожалуйста, шаман, умоляю тебя — помоги! Я заплачу, у меня есть деньги.

— Деньги мне не нужны, — ответил шаман, набивая трубку свежим табаком. — Моё богатство вокруг меня. Лес, озёра, рыбы и звери, всё это дороже любых денег.

Олави ухмыльнулся и направился было к выходу, как рыдающая русская женщина снова его остановила.

— Твоя сестра, она живёт в Хельсинки, я знаю! Коммунисты отобрали у неё ферму под Хаминой в сороковом году. После Зимней войны эта ферма отошла властям. Я…У меня есть связи в парламенте, я могу помочь с документами. Ферма вернётся твоей сестре.

Лихая ухмылка спряталась под тяжёлыми усами. Олави нахмурился, пыхнул трубкой и покачал головой.

— Ох уж эти рюсся… Изворотливые, что твой уж! И что мне теперь, на слово поверить? Какие гарантии дашь?

— Вот, — женщина достала из кармана пожелтевший листок бумаги с расплывчатой синей печатью. — Это выписка из кадастрового реестра. До сорокового года у фермы владельцем числится Ани-Лийна Паавинен. Я позвоню юристам из Стокгольма, они соберут все нужные документы и приедут в Хельсинки. Как залог — я отдам тебе свой паспорт, без него мне не продадут билет на поезд. Как дело сделаешь — поедем в Хельсинки.

— Складно говоришь, Мария. Хотел бы я тебе верить, да не получается. Ладно, схожу я в Маналу, спрошу о твоём сыне у мёртвых. Но если обманула, пеняй на себя…

— Спасибо, спасибо, я так тебе благодарна!

Женщина бросилась на Олави, желая заключить его в объятия, но шаман легонечко оттолкнул эмоциональную дворянку.

— Не ради тебя я туда пойду, ради сестры. Ей в городе плохо.

— Когда мы выходим? — Мария утирала слёзы.

— Мы? Нет-нет, я иду один, ты останешься здесь.

***

Угрюмые сосны обступили лужайку. Над низкими небесами тускло поблескивало тёмное солнце, холодный синий снег укрыл лес толстым одеялом. Мария вышла к костру и оглянулась: никого. Протянула руки к очагу и поёжилась. Языки пламени обжигали холодом.

— Я здесь, маменька, обернитесь!

Она обернулась и вскрикнула: перед ней стоял высокий светловолосый человек в расхристанной шинели. На грязном сукне виднелись дыры от пуль, покрытые алым инеем.

— Не могу согреться, маменька, — солдат шагнул в костёр, ледяные языки пламени побежали по униформе, оставляя иней на ткани, лице, руках... Воздух трещал от мороза. — Так холодно! Заберите меня, прошу!

— Сынок! Лёшенька, любимый мой, родненький! — Всё поплыло перед глазами.

— Чего орёшь? — Над Марией нависло скуластое курносое лицо. Саам ткнул оленей хореем, и они побежали быстрее.

— Кошмар приснился. Каждый раз один и тот же...

— Кошмары — это плохо, мне тоже снятся иногда. Потом весь день будто переваренная форель…

Мария дала Олави полтора дня форы, а после заплатила местному погонщику оленей и велела ему запрягать сани.

Старый шаман, судя по всему, не был человеком особенно осторожным. Следы его бороздили глубокий снег, цепочка шла прямо, никуда не сворачивая. Саам по имени Рисстин оказался опытным следопытом. По отпечаткам широкостопых унт он определял, как давно здесь был шаман.

— Вон, гляди, видишь — тут веточка сломана, а снегом не замело, — говорил Рисстин. — Полдня назад здесь был Олави. — Саам то подгонял оленей, то тормозил, чтобы держать дистанцию.

К полудню вторых суток пути упряжка налетела на камень, сани перевернулись, и испуганные олени чуть не разбежались в разные стороны. Саам отказался ехать дальше.

— Не пройдут здесь сани. Только пешком надо. Всё, дальше сама.

— Но как же я…Ночью в лесу.

— Ты иди по следам Олави. Между вами час-полтора пешего хода. Нагони и держись чуть поодаль. Он старый, подслеповатый. А ночью к костру выйди, так, мол, и эдак. Шаман хоть и ворчун, да тоже человек, одну тебя не оставит.

На том Рисстин был таков. Мария тоскливым взглядом проводила саама, вздохнула, да и пошла потихоньку, след в след за Олави. Весь день шла, натёрла ноги до кровавых мозолей, но всё шагала, упрямая. И умереть бы ей посреди этих заснеженных лесов в глупой попытке догнать матёрого шамана, но удача была на её стороне! Где-то вдали послышался громкий хруст снега, поступь тяжёлая — ни с чем не перепутаешь: Олави, родненький! Шаман шагал степенно, вразвалочку, будто шёл к себе домой, а не брёл по девственному безлюдному лесу. Мария сократила дистанцию, но всё же предпочла держаться подальше.

Олави всё брёл и брёл, без устали, как медведь-шатун, он мерно шагал, оставляя в снегу глубокие следы. Как занялась вечерняя заря, шаман принялся ломать сухие сосновые ветки, подбирать валежник и складывать у подножья большого камня. Целая куча дров набралась! Олави поглядел на свою работу, пробубнил что-то себе под нос, сел на корточки и достал из заплечного мешка маленького зайчика. Крошка, должно быть несколько недель отроду, испуганно нюхал воздух, прижав ушки.

Шаман поцеловал зверька, попросил у него прощения, а сам как заправский волк одним щелчком челюстей откусил зайчику голову. Кровь брызнула яркой струйкой, и Олави поспешил окропить ею камень. Следом положил на холодную глыбу бездыханную тушку и запалил костёр.

— О, отец тёмный, Туонен-укко, — запел шаман. — Жизнь эту невинную возьми, это мой дар тебе. Дай мне пепел, чтобы обтёр я им ноги — прийти к тебе, оботру лицо и узнаешь ты брата во мне, руки испачкаю — чтобы дверь в твой дом отворить!

Олави уселся прямо на снег, запалил трубку и стал терпеливо ждать, пока тушка зайчика не превратится в чёрные угольки. Когда перестало вонять палёной шерстью, шаман лениво поднялся, растолкал палкой горячие головни и навис над камнем. Из кармана он извлёк короткий нож пууко, резанул по пальцу и нацедил в ладонь алой юшки. Второй рукой взял в щепоть горстку пепла и растёр в руках, измазал унты и оставил отпечатки на широком лице. Крякнув, шаман зашагал вокруг камня, сделал один круг, второй, а потом исчез, просто растворился в воздухе.

Мария бросилась со всех ног, боясь упустить след шамана. Обежала камень по кругу — ничего. Следы оборвались на третьем витке. Остался только один способ догнать Олави — повторить его ритуал.

Женщина подняла с земли сухую ветку шиповника, оторвала шип и с силой вдавила в палец, на кончике мизинца собралась густая капля. Кап-кап-кап: лужица в ладошке. Мария обмазала кровавым пеплом ноги, лицо, и пошла вокруг камня. Один круг, второй, третий; тьма сгустилась и обволокла покрывалом, потащила куда-то сквозь невидимое пространство, пахнущее землёй, червями и гнилью, а потом выплюнула с силой. Мария открыла глаза и увидела реку на дне ущелья, над пропастью висел ветхий верёвочный мост. Крепкий морозец кусал за щёки, но лёд отчего-то не смог запереть полноводный поток. Острые, будто пики, волны то и дело выпрыгивали над гладью, вода бурлила и шумела. Любой мог найти могилу в этих неспокойных водах, но только не Олави: шаман аккуратно шёл по воде, оставляя на поверхности грязные следы.


Продолжение в комментах

Показать полностью 1
255

Голод

Переворот, ГКЧП сдал позиции, Союз распался. На первом канале показывали повтор новостей. Высокий крепкий мужчина с раскрасневшимся лицом охотно давал интервью. Журналисты, словно рой назойливых мух, облепили своего героя, а он всё говорил, медленно, гнусаво, жадно…

— Это же я могу с работы вылететь. Что же я потом буду есть? – испуганно проскулил Уваев. Отчаяние наплывало волнами, нестерпимо захотелось объесться.

Борис Семёнович бросился на кухню, упал на колени перед холодильником и заплакал: на решётчатой полочке лежала зачерствевшая колясочка Краковской колбасы и полупустая банка консервированного зелёного горошка. Мужчина ел колбасу, вычерпывая ей круглые горошины из прозрачной стеклянной банки. Всё, нет больше Страны Советов, нет больше тёплой кормушки, теперь только с голоду помирать… Колбаса и горох закончились быстро, предательски быстро. Уваев сейчас чувствовал себя кишечным паразитом, которому суждено заживо сгнить вместе с телом умершего хозяина.

Выпив валерьянки, Борис Семёнович попытался уснуть. Сон шёл плохо, будто из-под палки. Под утро удалось задремать. Снился кошмар: на дворе тридцать третий год, старый колхозный барак, затерянный где-то на южной Волге. Уваеву три года, тощее, почти невесомое тельце, будто пёрышко, лежит на руках матери. Костлявая, чёрная от работы женщина засовывает в рот ребёнка марлевый мешочек, в нём жёваная кукуруза.

— Давай, подкрепись маленечко, — приказывает мать. Борис Семёнович высасывает из кукурузы скупые соки, солёные, со вкусом материнской слюны.

Злое воспоминание заставило проснуться с криками. Толстое тело, завёрнутое в мокрую от пота простыню, ныло нестерпимо. Каждый сустав крутило судорогой. Больше уснуть так и не удалось.

***

Минул год тоскливой полуголодной жизни, а за ним и ещё один. Зимой девяносто третьего года Уваев решился встать на весы: восемьдесят два килограмма. Почти на шестьдесят килограмм меньше, чем в августе девяносто первого. Борис Семёнович ощущал себя слабым и маленьким, болезненным... В сердце больно кольнуло: изрядно подтаявший живот и исхудавшие ляжки мешали жить! Безразмерные штаны висели киселём, пиджак, сшитый на заказ, болтался на исхудавших плечах как на вешалке. Ноги при ходьбе не тёрлись друг о дружку, это очень расстраивало и заставляло приходить в трясучую, бессильную ярость. Будто бы живёшь не в своём теле, будто бы дали чужое, не по размеру! Где весь этот нежный жирок, который Борис Семёнович слой за слоем, года за годом, с такой родительской любовью наращивал? Нет его… Убили Бориса Семёновича, Борис Семёнович уже не тот, что был раньше.

У депо за два года четырежды менялось начальство. Предпоследнего директора расстреляли прямо посреди цеха. Уваев в этот день сидел у себя в каптёрке, выстрелы слышал, но на место преступления так и не сходил. И слава богу! Борис Семёнович очень не хотел увидеть кровь, в последнее время аппетит и так приносил одни лишь душевные расстройства.

Зарплаты кладовщика хватало на скромный набор продуктов да на оплату коммунальных счетов. Новой одежды Уваев не покупал, боясь лишить своё чрево лишней макаронины. К бедности привыкаешь. В конце концов, можно радоваться еде, пусть и не в таких количествах как два года назад.

Борис Семёнович только-только начал свыкаться со своей судьбой, как неожиданно его попросили написать «по собственному желанию».

— За что!!!? — кричал в истерике Уваев. — Я же честно трудился, и гвоздя не вынес! У меня грамоты, у меня рекомендации от профсоюза!

— Ничем не могу помочь, — пожимала плечами начальник отдела кадров, неприятная женщина с кривыми жёлтыми зубами. — Сокращение, а у вас ни семьи, ни детей. И функционал у кладовщика не самый хитрый. Семёнова поставим и грузчиком, и кладовщиком.

— Пожалуйста, не губите! Землю жрать буду, в лепёшку разобьюсь! Не выгоняйте.

— Ничем не могу помочь, — всё также безучастно повторила кадровичка.

***

Жизнь показала кукиш и смачно харкнула в лицо. Хуже уже некуда. Всю неделю Уваев мучился кошмарами. Снились ему картины голодного детства, сцены колхозной жизни на Нижней Волге. Воспоминания о голоде крутили кишки, Борис Семёнович вставал посреди ночи и шёл на кухню – варить пшёнку. Пустотелая солёная каша создавала приятную тяжесть в животе. Желудок от вынужденных диет сильно утянулся, и пары ложек крупы хватало, чтобы успокоить пищеварение для нового похода на боковую. Но стоило варёному пшену провалиться поглубже в кишки, как плохие сны возвращались вновь.

Кое-какие деньги всё же старый кладовщик сумел припасти. Даром что всю жизнь занимался складским учётом, крепкие навыки хозяйственника сохранились.

Мужчина решил прогуляться по микрорайону и заодно прикупить газету с объявлениями. Возможно, какая-то работа в городе есть, можно устроиться сторожить детский сад или подработать в порту, если позволят. Всё чаще Борис Семёнович предавался постыдным мыслям: ради своей первой и последней любви — еды, он готов абсолютно на всё!

По возвращению домой Борис Семёнович разогрел себе пшёнки на плите и принялся её поглощать, жёсткую и сухую. Каша драла горло, даже горячий чай нисколечко не скрашивал трапезу.

Деньги на газету были потрачены зря. Как и ожидалось, никакой толковой работы. Одни лишь сомнительные предложения по созданию выгодного бизнеса. Однажды Борис Семёнович откликнулся на такое объявление. Сухопарый мужчина в строгом сером плаще предложил ездить в Норвегию нелегально и покупать там вещи, после чего продавать их уже здесь, в Балтийске, но уже совсем по другой цене. Никаких гарантий и подстраховок бизнесмен не предложил, только деньги на товар, а также на дорогу туда и обратно, он также непрозрачно намекнул, что в случае неудачи Уваев может и сам серьёзно подставиться. Борис Семёнович вежливо отказал, он привык полагаться на (почти) честный способ заработка и приверженность советской трудовой культуре. А посему, работы не было…

Уваев хотел было уже ложиться спать, как его взгляд привлекло странное объявление:

«Компания друзей примет в свои ряды желающих сильно растолстеть! Стабильный раскорм, по желанию возможен и интим, анонимность гарантирована!»

— Стабильный раскорм… — повторил вслух Борис Семёнович.

Пальцы сами набрали нужный телефонный номер.

***

Встреча произошла в кафетерии универмага. Гостья приехала из Калининграда по первому же звонку. Это была стройная и высокая шатенка. На вид женщине едва перевалило за тридцать, однако возраст тяжело угадывался из-за обилия дополнительных аксессуаров: несмотря на дождливую и пасмурную осень, женщина носила большие солнцезащитные очки, тонкие кисти прятались в изысканные кожаные перчатки, шея закутана в толстый шерстяной шарф, на голове широкополая шляпа коричневого цвета. Сентябрь выдался достаточно тёплым, но женщина предпочла облачиться в плотное драповое пальто, в складках которого терялись очертания фигуры.

— Ешьте, ешьте. Вы совсем исхудали, на вас больно смотреть, — ворковала спасительница.

— А вы? — хлюпал Уваев, доедая третье мороженое.

— А я сыта, с дороги ещё не проголодалась.

— Как вас зовут?

— Аудра.

— Какое необычное имя. У вас такой волшебный акцент. Откуда вы?

— Я литовка, – несколько высокомерно ответила женщина. Но это была ложь, старый кладовщик прекрасно помнил литовский акцент.

Уплетая за обе щёки пирожное «корзиночка», Уваев не мог поверить, что это всё происходит взаправду. Последние пару месяцев не доводилось есть что-нибудь вкуснее варёной пшёнки. До дома Аудру и Бориса Семёновича домчало такси. Грязный двор с одинаковыми хрущёвками, с разорённой детской площадкой и снующими туда-сюда алкашами вызывал у Уваева необъяснимое чувство стыда. Но его спутница, скорее всего привыкшая к лучшей жизни, не выглядела удивлённой или расстроенной.

— Вы здесь живёте? — только и спросила она.

— Да.

— Уютное местечко.

Женщина расплатилась с таксистом и вышла из машины следом за Уваевым.

— Ну что, пирожок, веди меня в свою берлогу.

Он неуклюже спотыкался по пути к родному подъезду, она шла следом — такая изящная, поступь её была хоть и грациозной, но какой-то тяжёлой, будто бы женщину целиком высекли из гранита и эта её аспидная тонкость всего лишь иллюзия.

Едва дверь квартиры затворилась, как гостья тут же скинула с себя пальто. Под ним была одна лишь ослепительная нагота: несмотря на точёную стройность, бёдра Аудры были крутыми, между ног гладко выбрито, плоский живот и две небольшие, но аккуратные грудки, будто каллиграф кисточкой махнул. На фоне аристократичной бледности довольно контрастно смотрелись красно-коричневые соски цвета гончарной глины. И ни одной морщины. Под гладкой, похожей на пергамент кожей, игриво гуляли крепкие мышцы.

Женщина легонечко толкнула Уваева в грудь, и тот послушно попятился из прихожей в единственную комнату. Так он и шагал, пока не споткнулся о край кроватного матраца и не плюхнулся на него всем весом. Девушка склонилась над распластавшимся Борисом Семёновичем и одним изящным движением извлекла член из расстёгнутой ширинки. Вялый орган исчезал в её аккуратном ротике и снова появлялся до тех пор, пока все двенадцать сантиметров мужества не затвердели и налились кровью.

— Вы очень вкусный, Борис Семёнович. Вы точно нам подойдёте. Ваши соки — настоящий деликатес!

В ответ Уваев лишь гаденько ухмыльнулся. Однако про себя отметил, что рот этой женщины какой-то неприятно холодный и шершавый. Память о юности выдавала совершенно иные ощущения, и прежде девушки хватали его ртом за срамное место, но то были горячие, влажные поцелуи. А сейчас… будто статуя отсасывает.

Аудра оседлала Бориса Семёновича. Она помогла себе рукой, введя член прямо во влагалище, другой рукой она упиралась в грудь кряхтящему Уваеву. Когда всё оказалось на своих местах, литовка ускорилась, двигаясь настолько изящно, что её неуклюжему партнёру на мгновение показалось, что он совокупляется с пумой или самкой леопарда. Однако ощущения всё же были странными, лоно прибалтийской красавицы было хоть и влажным, но твёрдым, как стены пещеры. Борис Семёнович ощущал, будто бы его пенис поместили меж двух осклизлых и едва тёплых камней. Впрочем, неприятными ощущения не показались. Ещё несколько фрикций, и он кончил. Аудра метнулась в сторону всего за секунду до эякуляции, Борис Семёнович пролился фонтаном себе на живот.

— Вы очень, очень вкусный, — мурлыкала литовка, запуская пальцы в густую сперму, и отправляя их себе в рот, один за другим. — Я не зря потратила на дорогу сюда целую вечность!

***

Расшатанный «Икарус» вёз Уваева и его новую подругу по ухабистым дорогам Калининградской области. Аудра задумчиво отвернулась к окну и не проявляла никакого внимания, будто бы и не было близости с Борисом Семёновичем всего пару часов назад. Впрочем, самого Уваева внезапная холодность литовки волновала мало, если там, куда они едут, всегда будут еда и секс, то плевать на всё и на всех. Пускай хоть камни с неба, главное наполнить свой желудок и видеть хорошие, сытые сны. Хотелось забыть о ночных кошмарах, о воспоминаниях, об исторической родине.

— Куда мы едем? — спросил Уваев.

— К друзьям.

Через час ржавый «Икарус» подкатил к стоянке на автовокзале. Пассажиры спешно покинули салон, Аудра и Борис Семёнович вышли последними. На выходе к Калининскому проспекту их ждала чёрная BMW с тонированными стёклами. Водитель посигналил и дважды моргнул фарами на «аварийке», чтобы привлечь внимание.

— Это за нами. Пора ехать, Борис.

Уваев молча кивнул. Из салона немецкой иномарки вышел высокий и стройный водитель. Одет он был в чёрный костюм-тройку, на глазах солнцезащитные очки, такие же, как и на Аудре. Его лицо имело неопределённый возраст: мужчине с одинаковым успехом могло быть и двадцать, и тридцать, и сорок лет. Водитель открыл заднюю дверь и жестом пригласил сесть. Аудра и Уваев разместились в салоне. Водитель вернулся на своё место и завёл двигатель.

Не было возможности разобрать дорогу, тому мешал начавшийся дождь и почти непроницаемая тонировка стёкол на пассажирских местах. Только лобовое стекло пропускало какой-то свет, но и его не было достаточно. Впрочем, немолодой кладовщик уже давно перестал волноваться и всецело доверился своей новой знакомой. От неё исходило какое-то магнетическое спокойствие, такое убаюкивающее, такое умиротворяющее. Борис Семёнович крепко уснул, а когда проснулся, машина уже была припаркована в светлом просторном помещении с высокими потолками. Белые стены прямоугольной комнаты украшали литые светильники-бра с неяркими лампочками накаливания.

— Приехали, – мурлыкнула Аудра. — Следуйте за Томасом, он проводит вас в вашу комнату.

***

— Как ваши дела, Борис Семёнович? — медсестра жёлтой лентой сантиметра измеряла объём конечностей, живота и груди изрядно раздувшегося Уваева.

— Прекрасно! С таким круглым животом и настроение, что называется — круглое, как солнышко!

— Рада слышать! Вы не голодны? Плановое кормление через полтора часа. Может, хотите чего-нибудь дополнительно: еды, напитков, меня или другую девушку?

— Я бы не отказался от нескольких свиных отбивных и литра-другого пшеничного пива. С близостью пока что повременим.

— Рада слышать, что у вас замечательный аппетит! — длиннолицая, с каштановыми волосами девушка всеми чертами напоминали Аудру. Будто бы родственники…

Медсестра покинула просторную светлую комнату, захлопнув за собой дверь.

За время своей новой сытой жизни Уваев имел множество женщин. Но каждый раз они были холодными и скользкими, с одинаковыми фигурами и одинаковым набором дежурных фраз. Лишь однажды ему разрешили вскарабкаться на толстушку, которая отчаянно просила «живого» мужчину. Под конвоем Уваева отвели в отсек номер четыре, для особо тучных «друзей», как их здесь называли. Женщина уже не могла вставать самостоятельно, на вид в ней было больше трёхсот килограмм. Впрочем, выглядела она ухоженно, без струпьев и пролежней. Уваев буквально нырнул в неё, секс был недолгим и утомительным, у обоих сильно сбилось дыхание и прихватило сердце, после этого случая Бориса Семёновича больше в четвёртый отсек не пускали. Всё чаще приходилось обходиться услугами Аудры, это было почти как первая любовь. Впрочем, день ото дня близости с женщиной хотелось всё меньше.

Сегодня утром Борис Семёнович встал на весы: сто восемьдесят шесть килограммов. Другой бы забил тревогу, но только не Уваев. Каждая новая унция живого веса была для него настоящим сокровищем, настоящей жемчужиной души. Показания стрелки весов оставляли в сердце какую-то приятную сладость.

Через несколько минут зашёл Томас. Их всех звали Томасами… Почти что одинаковые, они практически не разговаривали, лишь отвечали односложными «да» или «нет». На вопросы о странностях обслуги Аудра в короткие мгновения близости сообщала, что это прикрытие. Правительство якобы охотится за ними, считает деятельность «друзей» незаконной. Судя по её словам, функционирование этого эдема для толстяков оплачивали разжиревшие западные богатеи, которые готовы были поделиться удовольствием гедонизма лишь с истинными ценителями такой жизни. Всё это походило на сказку, Борис Семёнович мог и не поверить, однако сам был свидетелем всех этих чудес, творящихся под землей. Да-да. То, что над головой находится саркофаг из железобетона, а над ним еще несколько десятков метров земли, Уваев понял сразу. В подземных продовольственных складах, на которых он проходил практику, будучи студентом техникума, были точно такие же потолочные перекрытия. Впрочем, знание своё он никак не показывал, ибо прогулки разрешались только по строго отведённому отсеку номер два, который почти в точности имитировал обычный наземный скверик. Впрочем, покинуть этот рай никто не решался. Людей месяцами откармливали, после чего их переводили в четвёртый отсек на усиленное обеспечение. Уваев видел, как Томасы заботятся о разжиревших «друзьях» лишь единожды: когда его водили к любовнице-толстушке. Тогда эта гиперопека показалась Борису Семёновичу более чем уместной: и что нужно подадут, и в туалет или душ сводят, и задницу подотрут. Всё для тебя, знай себе – ешь! Он и сам ждал, когда его переведут в заветный «четвёртый».

***

Уваев не знал, сколько времени сейчас на часах, как долго он находится под землей, какой сейчас день, месяц или год. Его волновало лишь одно: как следует подкрепиться! Сегодня наступило время очередного сеанса антропометрии: взвешивание покажет — можно ли переводить Бориса Анатольевича в отсек для настоящих обжор!

Медсестра Хельга была как всегда приветливой.

– Борис Семёнович! А вы всё круглее и круглее! Прямо приятно посмотреть. Даже больно вспоминать, каким вас сюда привезли.

— Да, милая моя. Мне уже и вставать с кровати тяжело. Пора бы уже в четвёртый.

— Это мы сейчас и хотели посмотреть! Так. Вставайте на весы, аккуратно. Двести тридцать два килограмма при росте один метр восемьдесят один сантиметр. Что ж, Борис Анатольевич, поздравляю. Сегодня же мы переводим вас в четвёртый! Сейчас Томас подготовит для Вас подходящую комнату. Что-нибудь хотите?

— Да, Хельга. Могла бы ты мне помочь… ротиком?

— Всегда пожалуйста!

Уваев тяжело рухнул на кушетку и широко раздвинул ноги. Два Томаса приподняли ему живот, надёжно удерживая тяжёлые жиры на весу. Борис Анатольевич уже привык к безмолвным помощникам, его не смущало, что Томасы готовы прийти на помощь даже во время секса. Хельга изящно опустилась на колени и, стянув с пациента трусы, присосалась к короткому члену. Отравленная эстрогенам половая система работала с холостыми оборотами, однако мастерство Хельги позволило Уваеву возбудиться. Медсестра так яростно работал головой, что Борис Семёновоич, несмотря на почтенный возраст, эякулировал очень быстро.

— Да, — протянула медсестра, вытирая сперму с пухлых губ. – Соки по вкусу действительно достигли необходимой консистенции. Вам уже месяц как пора в четвёртый отсек.

***

Четвёртый отсек подарил покой. Теперь нет нужды самому подниматься за едой или напитками: всего одно нажатие на специальную кнопку, и кто-то из свободных Томасов приносил всё необходимое моментально. Борис Семёнович сильно отяжелел. Он больше не мог вставать с кровати без посторонней помощи. Приходили Томасы и делали всё, что от них требовалось: провожали в ванную или туалет, включали фильмы на проекторе, приносили книги.

Ночью Бориса Семёновича разбудили чьи-то тяжёлые шаги и сбивчивое дыхание, он проснулся. Мужчина почувствовал, как рядом с его кроватью кто-то уселся.

— Не пугайся, — шепнул незнакомец. — Извини, если я тебя потревожил. Пытаюсь вот немного самостоятельным побыть, похудеть немножко.

— А зачем? Ты разве сюда пришёл не для того, чтобы растолстеть до предела?

— Да, за этим, только видишь ли, брат, какая штука. Мы тут с тобой еда, и стони других таких же, как мы, они тоже еда.

— Да что ты такое несёшь, ты что, с ума сошёл?

— Ах, если бы. Я жив только потому, что стараюсь худеть и не даю весу перевалить за триста килограмм. Иначе меня отправят в Каналибус. Они говорят, что у меня особый вкус, что в моих соках много энергии. Иначе бы прихлопнули как муху, Томасы… Хотел бы, чтобы всё это было плодом моего воображения.

— Каналибус?

— Да, кормушка. Слышал о ней из разговоров. Между собой они говорят по-норвежски. Странное наречие, должно быть архаичное… Уж не знаю, что они такое, но явно не туристы из северной Европы. Каналибус находится где-то в горах Норвегии. Туда отвозят самых откормленных…

— Откуда знаешь норвежский?

— Изучал германскую филологию в университете. Послушай, срочно начинай худеть, ясно? Если хочешь продлить себе жизнь, не ешь! Кормят насильно — вызывай рвоту. Убивать они не станут, у этих тварей какой-то кодекс чести касательно еды. Им нужны наши соки, нужен наш жир. Они пьют его! И семя… Как они говорят, в капле спермы жизни больше, чем в капле крови.

— Да что ты такое несёшь, чёрт тебя подери!? — Борис Семёнович почти перешёл на крик.

Рассказчик крепко зажал рот Уваева своей влажной, пухлой ладонью.

— Не кричи! — шепотом продолжил он. — Я знаю, что они не люди. Они только похожи на людей, но внутри они другие, не такие как мы, будто из камня, понимаешь? Они будто живые камни… Чтобы метаболировать, им нужен колоссальный источник органической энергии, а это жир, жир! Понимаешь!? Жир заставляет камни двигаться! Вот поэтому они и откармливают нас, им нужен жир строго определённой консистенции! Сюда привозят далеко не каждого.

Глаза привыкли к темноте. Уваев смог различить черты говорящего: это был огромный нагой толстяк с бородой, его волнистое тело покрывала россыпь длинных волосков. Впрочем, по габаритам он значительно уступал Борису Семёновичу.

— Я должен хоть кому-то это рассказать! — продолжал шептать бородач. — Видел, как они кутаются в одежду, наверняка видел? Эти люди-камни – дети подземелий! Они не любят свет. Не то чтобы он мог их убить, нет, от света они слабеют, становятся вялыми и сонными. Меня сюда Марго притащила. Длинная худа сучка, а, впрочем, они все здесь такие. Когда мы гуляли, из-за туч выглянуло солнышко, её беднягу так разморило, что Томасу пришлось запихивать нас в машину чуть ли не силком. Я так думаю, они и размножаются с нашей помощью. Каменная баба может родить от человека, а вот Томасы, они как рабочие пчёлы, понял? На подхвате, ниже рангом.

В комнате внезапно включился свет, несколько десятков светильников, подвешенных под потолком, вспыхнули в одно мгновение.

— Так-так! — в дверном проёме появилась Хельга в сопровождении двух Томасов. — И что тут делает наш непослушный поросёночек?

— Я? Да так, перед сном решил прогуляться! — Бородач резким движением отнял ладонь от лица Уваева.

— Зачем ты тратишь драгоценные калории? Зачем расстраиваешь наших хозяев, а, Евгений?

— Я, я… Больше не повториться.

— Нарушитель режима! Привяжите его к кровати и назначьте гастростомию. Хирург придёт через час.

— Нет! Нет! Не нужно, пощадите…

Хельга проводила взглядом двух Томасов, с завидной прытью утаскивающих Евгения под локотки.

— Что он вам наплёл? – улыбаясь, спросила медсестра.

— Он… он только сказал, что мне нужно худеть, вот и всё.

— Не слушайте его, он безумен. Мы держим его здесь лишь из жалости. Больше он никому не нужен, нет родственников, сирота. Мы назначим ему лечение… ради его же блага.

***

Прошло несколько недель после визита ночного гостя. Уваев почти забыл эти страшные и нелепые слова самоназванного филолога-германиста. Жизнь текла своим чередом, и мужчина практически забыл о своих голодных сновидениях. Кормили по расписанию, интимная близость требовались всё реже, а потом и вовсе в ней отпала надобность. Всё кастрированное существование человека весом в четыреста килограмм свелось ко сну, личной гигиене и приёмам пищи.

Однажды ночью Бориса Семёновича разбудил шум. В его комнату въехал жёлтый дизельный автопогрузчик. Под исполинской кроватью Уваева протянули стальные тросы и прикрепили их к стреле подъёмника. Машина загудела, груз с натугой оторвался от бетонного пола.

Кровать везли по разным коридорам, они уходили в глубину под небольшим углом. Вокруг царил хаос: толпы Томасов, медсёстры, Аудры… На других вилочных погрузчиках тащили точно таких же обитателей «четвёртого». Толстяков, разожравшихся до полной беспомощности.

Всех свезли в просторную белую комнату, такую же безликую, как и все остальные помещения этого подземного лабиринта. Единственное отличие заключалось в высоком сводчатом потолке.

Кровати с ценным грузом выстроили кругом, по периметру помещения. В центре стояла женщина. Хищная в своей худобе, она возвышалась над снующими Томасами на две-три головы. Лик её был сухим и безжизненным, казалось, что из неё откачали всю жидкость. На голове не росли волосы, женщина могла бы показаться грубо сработанной статуей, если бы не эти глаза… умные, проницательные, полные ярости. Она стояло неподвижно, и стоило ей сделать шаг, как свита тут же расступалась.

Долговязая женщина-статуя издала протяжное шипение, резко согнулась пополам, внутри неё что-то щёлкнуло. Её голова… Она как спущенный футбольный мяч вывернулась наизнанку, обнажив огромную пасть, усеянную рядам острейших игл. Глаза, уши и рот с аккуратными губами съехали на затылок. «Человеческие» части лица этого чудовища прерывисто двигались: глаза попеременно моргали, уши и губы хаотично подрагивали.

– Матрона! Отведай свежей плоти наших священных свиней! Дай нам знать, достойно ли мы поработали, – произнесла одна из женщин, как две капли воды похожая на Аудру.

Щёлкая и дёргаясь, матрона кивнула. Свита тут же ступила в тень.

Чудовище начало свой пир! Оно склонялось над каждой жертвой, вонзая иглы вывернутого наизнанку лица прямо в живот. Она… питалось жиром! Очередь дошла и до Бориса Семёновича! Мужчина ощутил ужасающее прикосновение этого поцелуя: матрона впилась в тучное тело, хлюпая и чавкая. Уваев чувствовал, как разжижается жир под кожей, как он исчезает в тончайших иглах, засевших глубоко в животе. Связанный и испуганный, он не смел и шелохнуться. Матрона продолжала свой пир, глаза на затылке внимательно следили за каждым движением.

Богомерзкая дегустация кончилась, матрона заскрипела всем телом, затем раздался резкий хлопок. Голова чудовища провалилась сама себя и обрела прежний, почти человеческий облик.

— Отлично, сёстры, — заговорила матрона. — Я довольна вашими трудами, этого и ещё вон тех двух я заберу для архиматрон. Остальные будут готовы примерно через два месяца. Вы свободны!

Все разошлись, в комнате остались три Томаса, Уваев и ещё два мужчины. В одном из них Борис Семёнович узнал того самого бородача, из его живота торчала пластиковая трубка, всё это время нарушителя режима кормили насильно… Третьим был расплывшийся смуглый мужчина с иссиня-чёрной порослью по всему телу.

Томас наклонился над Уваевым, в его руке громко жужжала татуировочная машинка. Толстяк не чувствовал боли, укусы иглы с чернилами после поцелуя матроны казались лёгкой щекоткой. «11213» —Уваев, как забойная скотина, получил свой серийный номер.

Больше рассказов здесь: https://vk.com/@sheol_and_surroundings-proza-i-poeziya
Продолжение "Голода" в комментариях.

Показать полностью

113.0 FM. Враг мой, бойся меня

Небольшое превью: текст из межавторского проекта, цел которого - "убить" надоевшие шлягеры, которые в разное время крутили по радио.


I. Враг мой, бойся меня


Я гулял по Дому Грачей ещё будучи босоногим мальчишкой: в те времена этот великолепный каменный особняк был заброшен. Я частенько пробирался внутрь через канализацию, чтобы выспаться в одной из многочисленных комнат. Святые годы! Тогда люди были гораздо суевернее и думали, что Дом Грачей населяют призраки. Но Шугейт, этот грязный ублюдок Шугейт, он словно бы знал о моём прошлом и нарочно купил именно этот особняк, хотя в городе было множество других, более живописных и более статусных домовладений.

Двадцать лет прошло, а я снова иду знакомым туннелем, чтобы попасть в подвал Дома Грачей. Кажется, прошедшие годы никак не изменили эту извилистую кирпичную кишку; разве что паутины стало больше.

Я хочу напугать! Только напугать! Шугейт — он, пожалуй, самый известный вдовец на Жирном Востоке, такой весь картинно-правильный папаша, что меня просто тошнит. Городские газеты, плакаты на витринах магазинов, навесная реклама на дилижансах — везде этот усатый хлыщ Шугейт вместе со своим распроклятым сыночком. Он даже компанию свою назвал «Шугейт и сын». Ублюдок! Ты забрал у меня всё, но подожди, о!, — скоро мы поменяемся с тобой местами. Скоро ты сам окажешься на улице.

Я хочу напугать, всего лишь напугать. Да, я бывший щипач , но я не убийца. Мокрые дела мне противны, а брать на душу ещё один грех?.. Я уже не в том возрасте, да и сынуля Шугейта мне, в общем-то, ничего плохого не сделал.

Всё ведь до безобразия просто: прокрасться в Дом Грачей (а его-то я знаю как свои пять пальцев), облить спящего младенца куриной кровью и оставить записку с угрозами. У Шугейта много врагов! Мой маленький алкогольный бизнес почти умер благодаря заводу этого сраного выскочки, но он ведь владеет огромными наделами земли, он вкладывает деньги в строительство. «Кончай застраивать пустыри, Шугейт, ты лезешь в слишком глубокий омут. Боюсь, можешь не вынырнуть. Тебе лучше покинуть Жирный Восток!», — так я написал в записке. Разве кто может подумать на немолодого владельца маленькой винокурни? О, нет! Конечно же нет! Но я не уверен, что эта наглая диверсия очень уж сильно ударит по карману Шугейта. Я и сам не знаю, чего я жду от этого проступка. У отчаяния нет логики.

Что ж, вот она — дверь в подвал. Надеюсь, что новый хозяин не поменял здесь замки… Так, берём металлический штырёк, поддеваем…

Щёлк!

Кажется, за эти двадцать лет никто не удосужился смазать замки. Это было громко, но в Доме Грачей очень толстые стены. Вряд ли меня кто-то услышал.

Придётся задуть свечу. Рыжий свет газовых ламп разгоняет темноту, чтобы я мог увидеть эту роскошь. Как же изменился Дом Грачей! Сколько денег этот хлыщ вложил в реставрацию? Наверное, можно было купить себе три новеньких поместья. Расточительство грех — страшный грех! Тот, кто когда-то жил на улице, будет помнить об этом всегда.

Бывших воров не бывает; я мысленно вернулся в своё прошлое, когда прятался от полиции в заброшенных кварталах, которые нынче Герцог сравнял с землей. Тогда считалось целым искусством — ходить по ступеням без скрипа. Но, чёрт подери, как же я обожаю Дом Грачей за его молчаливые каменные лестницы.

Тихонько крадусь… Где-то здесь должна быть детская. Мои глаза уже не те, но слух всё такой же острый: посреди ночной тишины я различаю сонное агуканье, причмокивание, недовольные стоны.

Детской оказывается скромная комната с минимумом мебели и игрушек. Господи, неужели Шугейт экономит и на собственном сыне? У богатых свои причуды…

Простецкая деревянная кроватка с плотным белым балдахином стоит у стены. Тихонько, тихонько… Достаю бутыль с кровью, откупориваю.

Ай! Половица под моей ногой проваливается, на лодыжке сомкнулись зубцы капкана. Крупный! Должно быть, на волка… Была не была… Держись, Шугейтовский выродок…

Я откидываю балдахин, но вместо младенца нахожу в кроватке граммофон. Так это была пластинка? Я в ловушке…

Дверь за моей спиной открывается, я сажусь на пол, чтобы облокотиться спиной о кроватку и встретиться с врагом лицом к лицу. Но… Аврора? Боже, боже, боже… Что она здесь делает?


II. Друг мой, не отрекайся от меня


Помню, как двадцать лет назад я влюбился в этот лёгкий с поволокой взгляд. Один глаз зелёный, другой голубой; она словно бы глядит в самую твою душу, видит всю грязь, что налипла на комочек света в твоей груди. Аврора, старая моя подруга.

— Ты пришла выручить меня? — спрашиваю я, но тут же читаю ответ в её глазах: нет, она точно здесь не за этим.

— Я знала, что ты придёшь… Знала! Как же ты жалок, Мортимер… Что у тебя в руке?

— Это… Я просто хотел напугать…

— Ты хотел навредить моему сыну? Мортимер, после всего, что я для тебя сделала?

Сыну? Чёрт подери, как лихо складывается мозаика! Значит, Шугейт никогда не вдовел? Значит, он все эти годы прятал Аврору, зная, что народ осудит его связь с женщиной, которая лишь на две трети человек.

— Это всего лишь куриная кровь. Повторяю, я просто хотел напугать. Но вот ты… Так ты выкрутилась, да?

— Ты хотел навредить моему ребёнку. Это всё, что сейчас важно.

— Мы с тобой столько лет выживали на улице! Я первый, кто поверил в твой дар, я единственный, кто тогда хотел тебе помочь. Помнишь, как мы мечтали о винокурне? Теперь она у меня есть и это не предел! Мы могли бы и дальше идти по пути к успеху…

Я смотрю на Аврору, пытаюсь найти её глаза, но взгляд старой подруги теперь скользкий, как налим. Изящным движением она убирает от лица волнистые медные локоны; как же она красива…

За спиной Авроры появились охранники, но она остановила их жестом.

— Я думаю, Шугейт лично захочет поговорить с этим человеком. Позовите его.

— Да, мэм, — ответил лихого вида седоусый мужик в сером френче.

Аврора подходит ко мне ближе, зажигает газовый фонарь на стене справа. Теперь я отчётливо вижу её лицо — такое же востроносое и хищно-худое, такое же, как и многие годы назад.

— Это была твоя мечта, Морти… А я мечтала о другом: о семье, о детях, о спокойной жизни в уютном фамильном гнёздышке. Но ты не мог мне этого дать, в отличие от Шугейта. Да, представь себе, это я уговорила его купить Дом Грачей.

Грязная сука! Подлая и беспринципная, как и все бабы! То ли боги, то ли демоны наградили её возможностью видеть недалёкое будущее. Как правило, это были какие-то пару дней, но нам вполне хватало, чтобы выбрать нужную лошадь на скачках. Ради неё я украл тот самый фартинг, чтобы поставить на Рыжего Заката и срубить наш первый куш.

— В отличие от тебя, Морти, Шугейт мог правильно вложить деньги. В отличие от тебя, Морти, он никогда не останавливался на достигнутом.

— Но мне не нужен был весь мир, Ави, я просто хотел делать виски. Я даже научился делать ром, сестрёнка! Каждый уик-энд полки моего магазина пустели, пока за дело не взялся твой муж. Людям нравилось, потому что я вкладывал душу в это дело. Но теперь им слишком дорого. Шугейт травит их дешёвым пойлом, а с этим я смириться не могу. Да, твой Шугейт тоже решил запустить свои щупальца и в алкогольный бизнес. Но ради всего святого, выйди на улицу и спроси у любого пьяницы, чей виски лучший во всей округе. Это называется «С душой», Ави. А у Шугейта вместо души мешок для денег.

Аврора гневливо накуксила губки. Она всегда так делала перед тем, как разразиться эмоциональной тирадой. Но не в этот раз…

Кто-то, одетый в мешковатую клетчатую пижаму, внезапно возник за спиной Авроры. В руках он держал обрез охотничьего ружья. Я хотел крикнуть, предупредить Аврору, но всё произошло слишком стремительно. Человек в пижаме спустил оба курка, дробь разнесла голову Авроры в мелкую костяную щепку, щедро приправленную мозгами.

Обезглавленное тело рухнуло возле моих ног. Я закричал.


III. Нелюбимая, прости меня


— Мешок для денег вместо души, говоришь? — Человек в пижаме сделал глоток из большой квадратной бутыли и поставил её на стол. Это был Шугейт, он пил мой виски «Ангел пятницы». — Что ж, чертовски верно сказано. У тебя действительно хороший виски, сосунок, и мне в этом деле действительно не угнаться за тобой.

Шугейт переломил обрез и, насвистывая себе под нос весёлую мелодию, вынул стреляные гильзы и заново снарядил оружие. Затвор щёлкнул, зловеще хрустнули курки. Сейчас чертовски хотелось опорожнить мочевой пузырь от страха, но мне хватило сил сохранить остатки мужества.

— Что ж, судя по тому, что я до сих пор жив, ты хочешь поговорить? — спросил я.

— Совершенно верно, хотя ты и заслужил лежать рядом с этой сучкой. Прости меня, зайка, — сказал Шугейт, поцеловав руку мёртвой жены. — Она ведь предсказала твоё появление буквально деталь в деталь. Но, как ты знаешь, её предсказания не работают для неё самой. Не могла она делать это для себя. Поэтому ей нужен был сначала ты, потом я, потом ёбаный ублюдок Стив Чарльз из «Чарльз индастриз». Мои люди вычислили, что эта сука с ним спит. Должно быть, решила отхватить себе кусок пожирнее. Да ты и сам всё знаешь, — Шугейт сделал решительный глоток виски и крякнул. — Чарльз начал меня теснить. На рынке недвижимости мы пока на равных, но я пробивал по своим каналам: он пару сотен миллионов вложил в какой-то проект, о котором даже мои ищейки не смогли узнать ничего путного. Чую что-то грандиозное… В общем, в недвижимости я буду плестись на вторых ролях. Но у меня есть охуенный козырь — алкогольный бизнес. И тут, сосунок, ты станешь моей волшебной палочкой.

— Каким образом, мистер Шугейт? Я владелец небольшой винокурни, мои, если это можно так назвать, «мощности» вряд ли вам как-то существенно помогут.

— Это так, старик! Торговец ты скверный, но винокур прекрасный! Чёрт подери, это лучший виски, что я когда-либо пил… Я предлагаю тебе сделку: ты станешь начальником производства, главным технологом, ну или как оно там называется? В общем, будешь главным по рецептуре. Ты постараешься сделать так, чтобы «с душой» был теперь мой алкоголь.

— А если я откажусь?

— Ты очень-очень сильно позавидуешь судьбе Авроры.

— Значит, выбора у меня нет? Что дальше?

Шугейт поворачивается ко мне спиной и что-то кричит своим людям. В комнате возникают два громилы в серых френчах, один из них держит в руках лом. Они очень неаккуратно освободили мою ногу. Было чертовски больно, я едва не потерял сознание, пока меня тащили в кабинет этажом выше. Там меня усадили в мягкое кресло, служанка принесла лёд и приложила его к ноге.

— Подписывай документы и катись отсюда. К работе приступишь через неделю, и у тебя будет ещё два месяца на то, чтобы обучить технологов на производстве. Не справишься — в моём подвале есть всё, чтобы ты в полной мере осознал свою ошибку. Роза! Йод и перевязку, живо.

В кабинете снова появилась служанка, в руках она держала мутную бутыль и рулончик хлопкового бинта.

— Передавай привет Лиаму, Мортимер.


IV. Любимая, люби меня


Вот-вот рассветёт. Надо отдать должное: Роза сделала перевязку довольно качественно. Да, было больно, но я мог идти сам. Город всё ещё спал, лишь изредка мне попадались патрульные констебли, которые изо всех сил старались не обращать на меня внимание.

Вот он — Кривой переулок, вот он — мой дом. Двухэтажная деревянная постройка, видавшая свои лучшие годы задолго до моего рождения. Дом требовал ремонта и у меня были деньги, но я почему-то всё время откладывал.

Ключи провалились сквозь дырку в кармане в подкладку куртки, совершенно не хотелось сейчас тратить силы на их выуживание. Я настойчиво постучал в дверь.

— Господи! Мортимер, я так волновался… Я думал, что ты уже не вернёшься…

На пороге стоял худощавый бородатый мужчина в женской ночнушке. Лиам, мой сладкий Лиам. Близнецы… Должно быть, когда-то они с Шугейтом были похожи как две капли воды, вот только моего мальчика время всё же пощадило, он не растолстел и не облысел.

— Могло быть и хуже, Лиам… Могло быть гораздо хуже.

Я переступил порог и небрежным движением скинул с себя сапоги. Лиам тут же схватил веник и принялся сметать грязь в угол.

— Я теперь работаю на Шугейта, Лиам. Он передавал тебе привет.

Я подхожу к моему возлюбленному, задираю подол ночнушки и трясущейся от усталости рукой нащупываю его половой орган. Да, Шугейт знатно поимел меня, а я только и могу, что трахать его копию.

Словно пса за поводок, я веду моего Лиама наверх. У нас есть ещё пара часов ночи, но эта ночь будет полна любви и ярости.


Автор — Александр Дедов: https://vk.com/sheol_and_surroundings


Другие радиостанции:


88.3 FM

666.0 FM

1.16 FM

69.0 FM

19.2 FM

42.00 FM


#РадиоНенависть

Показать полностью
86

Чёрная ночь за окном

Художник - Александр Павлов

Чёрная ночь за окном Grimdark, Темное фэнтези, Крипота, Что почитать?, Славянское фэнтези, Длиннопост

— Как же холодно, курва! — Дружинник сжал и разжал кулаки, разгоняя кровь по озябшим пальцам. — Не знаю, как ты, а я вот хряпну!

Он пошарил за пазухой, достал фляжку, глотнул и крякнул от удовольствия.

— Василь, ну? — Молодой дружинник ткнул фляжкой в плечо товарища. — Может, пригубишь?

Василь скривился, брезгливо отстранив от себя руку сослуживца.

— Пойло с дозором не дружит.

— Как знаешь! — Молодой человек пожал плечами, и они с товарищем пошли вкруг деревни.

Заснеженный лес темно-синим кольцом обступил немногочисленные мазанки. С неба продолжало сыпать, придавая полной луне рябой вид.

Они неторопливо шагали, высоко задирая ноги. В фонаре сиротливо подрагивало пламя единственной свечи, лишь немного освещая путь.

— Кончай, Орэст. Пьяным от тебя толку не будет, если Гетьман объявится. — Василь с укоризной глянул на тощего товарища: стегань великовата, кольчужка не по размеру, перевязь с шашкой сползла набок. — А, от тебя и от трезвого толку нет…

Орэст насупился, поправив кушак.

— Хрыч ворчливый!

Сегодняшняя ночь выдалась спокойной. Который дозор подряд Василю везло: он до сих пор не встретился с Гетьманом. Но он видел тех, кому повезло меньше: если бедняги и уходили живыми, глянуть на них было страшно — сплошная рана. И каждый, каждый тронулся умом.

— Уже версту двенадцатую накручиваем, поди что! — Василь стряхнул снег, чтобы сесть на пенек. — Минутку-другую передохнем.

Старый дружинник приоткрыл дверцу фонаря и, прикрывая рукой пламя, подкурил люльку. Кисловатый дым наполнил легкие: хорошо!

Василь совсем было уверился в том, что на их с Орэстом часах сегодня ничего не случится. И очень, очень зря.

Где-то позади, со стороны леса, захрустел снег. Чьи-то маленькие ножки торопко шагали сквозь стужу.

— Меня ждете, стало быть? — услышали дружинники писклявый детский голосок.

Василь уронил люльку в снег. Перепуганный Орэст дрожащей рукой кое-как выудил шашку из ножен. Следом за ним с пенька вскочил и Василь.

Перед ними стоял белобрысый мальчишка: лет восемь на вид, босой, в холщовых штанах и грязной льняной рубахе. В тощей руке он сжимал огромную булаву, для него — неподъемную с виду.

Василь сглотнул. Если слухи не врут — им несдобровать. Если слухи не врут — эта пудовая булава сразит их быстрее стрелы.

— А чего такое, панове? Не рады, штоль? — Мальчишка резким движением перебросил булаву из руки в руку, будто бы та и не весила ничего. — Да я и сам не рад…

Василь и глазом не успел моргнуть, как мальчишка метнулся к Орэсту. Он высоко запищал, атакуя долговязого противника. Но дружинник оказался на удивление проворным: в последнее мгновение увернулся, даром что тощий.

— В набат бейте, курвы! — закричал Орэст. — Гетьман вернулся! Ох, матушка…

Шашка в руках Орэста дрожала, он сделал неуверенный выпад и тут же пожалел об этом: шипастый шар булавы прилетел в открывшийся бок. Дружинник охнул и повалился в сугроб. В свете луны снег под ним наливался чернотой.

— Прощаемся, значит, — пропищал мальчишка и опустил булаву на голову дружинника. Смачно хрустнуло, влажные ошметки брызнули в стороны.

Собрав всю волю в кулак, Василь рубанул шашкой, но предательски дрожащие ноги не дали вложить силу в удар. Клинок скользнул по тощей мальчишеской спине, отхватив кусочек плоти.

— Дерешься, значит… — Мальчишка нарочито медленно поднялся на ноги и расставил руки в стороны; в его правой ладони смолянисто блестела черная булава. — Ну так дерись до конца! Ну, давай! Струсил, штоль?

— Не подходи, демон! Клянусь Святым Кругом, убью курву!

— Так и убивай, ну. Рука у тебя крепкая, как погляжу. Не то что у этого, — мальчишка плюнул на изуродованный труп Орэста. — Знатно, значит, голов порубал.

— Пасть заткни, демон!

— А чего сердишься? Угадал, штоль?

Мальчишка уверенно зашагал вперед с широко разведенными руками. Он радостно улыбался, в глазах его плясало безумие.

Василю ничего не оставалось, как рубануть шашкой крест-накрест. Лицо мальчугана тут же разошлось в стороны и вывернулось мясом наизнанку. Тщедушное тельце упало у ног дружинника, заливая темной кровью латные сапоги.

Василь тяжело дышал. Голов он и правда отсек немало, да вот ребенка убил в первый раз. Всякое бывало, но чтобы такое…

Дружинник смотрел на два коченеющих трупа. Волей-неволей взглянул и на большущую черную булаву: мертвый мальчишка до сих пор крепко сжимал рукоять.

Почему-то захотелось поднять это страшное оружие. Подержать в руках, полюбоваться лунным светом, играющим на гранях острых шипов.

Не в силах противиться, Василь выдернул оружие из заскорузлых пальцев трупа. Булава оказалась еще тяжелее, чем выглядела. Но это была приятная тяжесть.

«А рука у тебя и вправду крепка! — Василь услышал в голове голос, глубокий и вкрадчивый, но со знакомым выговором. Так говорил сумасшедший мальчишка, мертвый мальчишка. — Повезло мне с тобой. Ну, уходим, стало быть. Чего встал? Двигай, штоль!»

Где-то за спиной гулко бил колокол. Дружинники стекались со всех сторон, но Василь был уже далеко. Чья-то черная воля заставляла его бежать все быстрее и быстрее, крепко сжимая булаву.

* *

Заставный сердито качал головой: из окрестных хуторов опять мальчишек да стариков прислали. Где ж хоронить-то всех? Авось придется просить священника сдвигать ограду у погоста. «Мертвые, мертвые, мертвые, — думал заставный, — и сдалась же церкви эта проклятущая деревня. Сколько народу полегло от руки Гетьмана, чтоб ему в ад — собаке!»

На горизонте появилась тройка. Заставный прильнул глазом к подзорной трубе: гнедые кони степной породы лихо поднимали копытами снежную пыль. На санях, чадя большой глиняной трубкой, сидел широкий мужик в соболиной шубе. Был он явно не из этих мест: круглое и плоское лицо, иссеченное шрамами, узкие глаза с нависающими веками, жидкие усы и бороденка, уже тронутые сединой.

— Это Головы человек, — крикнул Заставный своим хлопцам. — Не пали по нем! Предупреждали, что будет.

— Тьфу! — сплюнул лихого вида усатый мужик и убрал самострел от окошка бойницы.

Заставный спустился вниз по лестнице, чтобы поговорить с чужаком. Он вышел во двор и велел отпереть ворота.

Чужак дал коням кнута, и те резво затащили сани внутрь. Дружинники поспешили закрыть ворота на засов: вечерело — Гетьман мог объявиться.

— Ну, такой-сякой человек, показывай, с чем явился.

Мужик спрыгнул в снег и слегка ослабил застежки на шубе.

— Теплые зимы у вас. Вот! — Узкоглазый протянул свиток, запечатанный сургучом. Заставный выхватил его из рук и тут же отскочил на пару шагов.

— Стой где стоишь, такой-сякой человек. Авось не продырявят.

— Грамота, подписанная Отцом-архонтом, — чужак оглянулся по сторонам, неуютно поежившись под прицелами самострелов, — по запросу Головы вашего. Тут все слово в слово.

Заставный был неграмотным, но перед человеком, получившим в метрополии документ, подписанный самим владыкой церкви, почему-то не хотелось ударять лицом в грязь.

— Олэсь! А ну подь сюды. ОЛ-Э-Э-СЬ!

Из надвратной башни вниз сбежал запыхавшийся мальчишка.

— Что, дядько? Зачем звал?

— На вот, прочти. Я что-то слаб глазами стал.

Взгляд светло-карих лучистых глаз Олэся забегал по пергаменту, он читал по слогам, иногда пропуская буквы:

— А по-се-му при-ка-зо-ва-ю: кол-дуна пу-стить и во всем ока-зо-вать со-дей-с-твие! Отец-архонт Ев-лампий Сем-сорский. Подпись…

Мальчишка отнял от лица документ и посмотрел на чужака. В его глазах читались уважение и страх.

Заставный кивнул, и его хлопцы опустили самострелы, вернувшись к дозору.

— Вот спасибо, добрый человек. — Узкоглазый выбил прогоревший табак из чаши трубки. — А то оно, знаешь, не очень тянет говорить, когда на тебя стрелы смотрят. Ну! Веди к очагу да рассказывай — чего тут у вас.

* *

Проснувшись, Василь обнаружил себя бредущим по лесу. Болело буквально все тело, в груди неприятно саднило, но он продолжал идти. Шагал против своей воли…

Василь приказал ногам остановиться, попробовал смежить веки — все без толку.

— А, проснулся, значит, — сказало тело. Голос был его, Василя, но вот нотки в нем…. Как у того мальчишки.

— А, догадался, стало быть. Ну, ты не переживай. Я тебя еще нескоро из разума выцарапаю. Опыт твой нужен, рука твоя крепкая. Сейчас вот подкрепимся, а потом на дело! Попробую твою лихую удаль.

«Гетьман, собака! Ты только глазом моргни, я с обрыва сигану. Насмерть разобьюсь, курва!»

— Не сиганешь! — Гетьман поднес булаву к глазам. — Многие пытались, ни у кого не вышло. Ты силы прибереги, штоль. Зря злишься-то, пан. Вот твое племя чего? Извели нас на собственной земле, дома наши сожгли да свои построили. И что? Я вон не злюсь, и ты не злись. По справедливости все.

Деревья расступились, показался край опушки, залитый лунным светом. Тяжело дышать; левая рука повисла плетью, правая — с булавой — горит огнем от натуги. Василь все чувствовал, но наблюдал мир как будто бы со стороны. Словно его заперли в темной комнате с большим окном.

— Пришли! — радостно сообщил Гетьман. — Авось сегодня поедим досыта.

Василь оставил попытки вернуть контроль над телом. Ярость ушла, ее сменил ужас. Только сейчас старый солдат, прошедший три войны, осознал до конца — в каком дерьме оказался. Сейчас даже три месяца плена у сургов, пытавших Василя каленым железом, совавших ему под ногти раскаленные булавки, вспоминались как что-то светлое. А уж побег, когда ему, израненному и босому, довелось три месяца идти болотами до дома, казался и вовсе величайшим счастьем!

— А вот и пришли. — Гетьман указал булавой на утлую мазанку с просевшей крышей. — Молодцы сурги! Уж сколько лет война из-за них, мужиков в хуторах и нет, считай, а мне оно и кстати.

Гетьман аккуратно постучался в дверь.

— Эй, хозяева, отворяйте! Дружина пришла. Сам Голова Ветровтарского хутора прислал. Есть чего из инструментов али оружие какое? Все сгодится.

Изнутри послышались тяжелые шаркающие шаги.

— Нету ничяго, ступайте! Ваши ужо усе прибрали, шо можна.

— Ну, дай-то хоть у огня пересидеть до утра, — настаивал Гетьман. — Восемь верст идти, волки тут как тут. Да и Гетьман может рядом быть… А я ж все какая-никакая защита.

Василь чувствовал, что сейчас будет твориться нечто чудовищное. Гетьман еще минуту-другую увещевал несговорчивую бабу, и та сдалась.

Бурча что-то неразборчивое, хозяйка приотворила дверь, и Василь увидел ее: невысокая и полная, простоволосая, в ночной сорочке и валенках на босу ногу. Она окинула ночного гостя взглядом. Убедившись, что перед ней дружинник Головы, отошла в сторону.

— Заходь, чаво встал? Стужу у дом напускаишь.

— Вот спасибо, хозяюшка!

Женщина даже не успела ответить: рука в латной рукавице врезалась ей в челюсть. Несчастная отлетела в дальний угол сеней и сползла по стеночке. Гетьман аккуратно закрыл за собой дверь на засов.

Хозяйка сплюнула на пол; в дрожащем свете масляной лампы среди слюны и крови баба различила зубовное крошево. Она хотела вскрикнуть, но Гетьман снова ударил, затем еще и еще, пока нижняя челюсть женщины, должно быть, уже сотню раз пожалевшей о своем гостеприимстве, не превратилась в гроздь окровавленных лоскутков.

— Чтобы не орала, — пояснил Гетьман. — А это — чтобы не рыпалась!

Чудовище, завладевшее телом Василя, сделало два точных выпада булавой, переломав бабе голени. Жертва закатила глаза, схватилась за раненые места, но тут же отдернула руки, уколовшись осколками костей. Она хотела кричать, но выходило то сдавленное бульканье, то почти лошадиное фырканье.

Где-то в глубине дома заплакал младенец.

— Ага, покушаем, стало быть! — сказал Гетьман, намотав бабьи вихры себе на руку и потащив ее за собой. — Смотреть будешь. Люблю, когда смотрят, как я кушаю.

Василь видел, как Гетьман склонился над колыбелью. Он аккуратно скинул рукавицы и взял младенца на руки. Где-то позади тихо завыла его мать.

Ребенок затих, нахмурился, изучающе глядя на незнакомого дядю.

— Ну, малец, ну, вкусненький. Оно сейчас все быстро будет.

Младенец агукнул и улыбнулся, должно быть, зачарованный голосом убийцы. Гетман зашептал: «Что ночь, что день. Что свет, что тень. Что жив, что мертв — будь в бездну втерт».

Замолчав, Гетьман приложил руку к младенческой груди, оставив розовый отпечаток. Ребенок тотчас же уснул, громко сопя.

Василь почувствовал вкус: пряно-соленый, терпкий. Вкус детских кошмаров. Малыш волчком крутился в колыбели, тихонько постанывая.

— С кошмарами душа уходит. А я ее того — ем.

Гетьман повернул голову, и Василь увидел обезумевшую от горя мать. Она привалилась к стене и с ужасом смотрела, как злобная тварь расправляется с ее родной кровиночкой.

Вскоре младенец затих. Вспотевшее тельце замерло без дыхания.

— Славно я поел! А теперь и ты подкрепись. Тебе еще силы понадобятся.

Василь почувствовал чужую волю, что придавила его, как гигантский валун, лишила последней возможности сопротивляться. По небритым щекам старого солдата потекли слезы. Дрожащими губами он обхватил холодеющую младенческую ступню, сомкнул челюсти, потянул на себя. Солоноватая, с мягкими косточками, младенческая ножка оказалась на один зубок. Василь хотел блевать, и он непременно бы это сделал, если бы не гребаная булава с этим гребаным Гетьманом. Он снова откусил, затем еще и еще. С самого утра у Василя во рту не было и макового зернышка; солдатский желудок, привыкший и к сырому мясу, с благодарностью принимал пищу.

Когда все было кончено, Гетьман за ручки поднял ополовиненное тельце со свисающими кишками и оставил его на груди матери. Женщина с ужасом смотрела на мертвую плоть от чрева своего. Она кричала, но выходило лишь сдавленное бульканье.

— У тебя сын давеча пропал, — сказал Гетьман на прощание, — так дружинник его шашкой по мордам! Булаву он мою взял. Ну, а теперь бывай! Невежливо, стало быть, в гостях засиживаться.

* *

Опустилась ночь. Заставный велел проверять самострелы да зажигать факелы. Отпустив караул, вояка спустился во двор в небольшой флигель оружейного слада. Там у камина грелся узкоглазый чужак в окружении дружинников, чьи часы еще не наступили.

— Урбай тебя звать. Так в грамоте написано. — Заставный покосился на Олэся, сидящего напротив колдуна. — Диковинное имя.

— Имя как имя, — пожал плечами колдун, — я разных людей повидал. Как-то уже не обращаю внимания на имена. Может, ты чего спросить хотел, Заставный? Так я до утра твой. Ночью выходить опасно. Это соскорников время.

— Соскорников?

— Ага, как там в детском стишке? Прозрачные маги — фундамент, волшебники мира — сам дом. Соскорники…

— Черная ночь за окном… — продолжил Олэсь.

— Верно. Гетьман ваш из таких, пожалуй. Иначе какое дело церкви до одного хутора?

— Тут ведь раньше люди Гетмана жили, — сказал Заставный. — Целый городок грабителей, насильников и убийц. Все-то им с рук, собакам, сходило. Это все сталось, когда я еще росточком был с отцову шашку. Тут ведь места глухие. Потом солдаты императорские пришли и всех порешали. Говорят, людей Гетьмана было вдесятеро меньше, но дрались они как демоны! Многих с собой во тьму забрали. Потом священники приехали, землю освятили. Церковь возвели, хутор вырос. Да все этому Гетьману неймется. Уж все сбежали, кому было куды. Но церковь эти земли не оставляет. Пес его знает почему…

— Так ведь дело чести. Вопрос веры. Святой Круг выиграл бой, а война продолжается, — сказал Урбай, раскуривая трубку. — Вот они и гонят сюда людей целыми семьями. Отставных солдат мобилизуют да молодняк призывают. Все ради Круга!

— Ты не богохульствуй! — пробубнил Заставный, хватаясь за серебряный круг на цепочке.

Колдун пожал плечами и подбросил поленце в камин; полетели искры.

— А ты сам из каких? — спросил Олэсь. — Ну, прозрачные маги, волшебники мира, соскорники. Ты из каких будешь?

Колдун лихо крутанул ус и улыбнулся отвратительной улыбкой: у него не было передних зубов, широкое и плоское лицо его выглядело зловеще в тусклом оранжевом свете.

— Там, откуда я родом, нет такого грубого разделения, как у вас на Западе. У нас главное, чтобы умел колдовать. Волшебники мира умеют превращать одно в другое. Это вроде мне по силам, но я и много чего другого умею.

— И соскорничать?

— Это нет. Это мне противно. Чтобы стать соскорником, нужно либо пить силу других колдунов, либо пить души детей через кошмары. Дети ближе к Изнанке, как у вас ее называют, вот почему соскорничье племя после себя всегда оставляет мертвых младенцев. Трусы, воры и убийцы. Мне такой славы не надо.

Снаружи затрубил боевой рог: три коротких гудка, два длинных, снова три коротких.

— Имперские поружники. Дождались! — Старый одноглазый дружинник осенил себя святым кругом.

— Тьфу ты! — сплюнул Заставный. — То никого, то сразу все. Уж скорей бы расквитаться с этим со всем! Домой хочу, руки по плугу истосковались…

Он вышел во двор, поднялся на стену и посмотрел вдаль: стройные шеренги людей в зеленых кафтанах из валяной шерсти. На головах волчьи шапки, у каждого в руках алебарда, а за спиной огнестрельная ручница. И вправду поружники!

— Ох, чую я — заваруха будет… — Заставный глотнул из фляги горького первака. — Ох, не к добру это все…

* *

Ветровтарский хутор — двести домов, а половина из них пустые. Ставни давно заколочены, пороги снегом замело. Но на счастье Головы это сулило выгоду: нашлось где разместить полторы сотни имперских поружников. Сотник отсчитал ему пару кисетов серебра за постой, да на том и распрощались.

Урбай же первым делом отыскал кузнеца. Тот жил в небольшом домишке на окраине хутора, по традиции — в двух шагах от кузни.

Колдун тихонько постучал в дверь. Ему отворил невысокий широкоплечий мужик.

— И когось тут нелегкая принесла?

— Урбай меня зовут. Я тут по приказу церкви. Вот документ.

— Да убери ж ты свою бумажонку. Я все равно читать не умаю. С чем пожаловал?

— Ночевать хочу в кузнице. И работать там буду. Мне Голова разрешил.

— Ну, коли Голова разрешил… — Кузнец почесал лысеющую голову. Он достал из-за пазухи ключ и отпер кузницу. — Холодно ноныча. Давай очаг хоть запалю, а то околеешь здесь спать. Может, в дом? Тебе, так уж и быть, на печи место уступлю, а сам на скамеечке лягу.

— Я должен говорить с огнем, чтобы все получилось. Кстати, а ты что так легко незнакомцев на порог пускаешь, Гетьмана не боишься?

— А чего мне его бояться? Он меня не трогает. Я ж это, родился в хуторе, когда тот был под ним. Для него, считай, свой человек. Меня скорее кто из дружинников хлопнет, али из этих, поружников. Он сколько раз мимо меня проходил, здоровался даже. Оттого меня и держат: другой кузнец сюда ни за какие коврижки… А я тут дома, да еще и платят исправно.

— Ясно все с тобой!

Урбай скинул с плеч шубу, закинул дров в топку, насыпал трута сверху, выбил трубку и раздул угольки. Он разок-другой сжал меха, чтобы пламя занялось быстрее.

Кузнец глянул на мускулистую спину колдуна: вся в шрамах. Такие бывают только у бывших невольников.

— Пять лет в плену у сургов провел, — ответил колдун на немой вопрос, застывший во взгляде кузнеца. — Там кузнечному делу и выучился, чтобы с голоду не подохнуть. Для колдовства время нужно, чтобы сработало, да и руки свободные. Вот и пришлось мне попроситься к пленному кузнецу в подмастерья. Подковы у меня выходили лихо! А потом я выковал это. — Колдун вынул из ножен странный кинжал с двумя лезвиями. — Он жизнь, душу пьет. Им я зарезал надсмотрщика, сбежал, а потом прибился к северным витязям. В их деревне я и вселил душу надсмотрщика в сортир.

— У меня вот руки черны от сажи, да не чернее твоей души, колдун. Это ж хуже смерти…

— Зло только злом корчевать можно! — Колдун пожал плечами.

На этих словах они и распрощались.

* *

«Василь, просыпайся! Вставай, штоль! Нас ждут дела!»

Этому голосу невозможно противиться. Василь открыл глаза и не сразу понял, где он: над головой низкий земляной свод с торчащими корешками, повсюду валяются прелые листья. Барсучья нора! Ну точно — на расстоянии вытянутой руки лежала полуобглоданная барсучья тушка.

— Я немного похозяйничал, дал тебе отдохнуть. Тут тепло, спокойно. Сил набрался, стало быть. А теперь пойдем. Говорят, к нам гости нагрянули, а мы панам теплый прием устроим. Гостеприимно, как у нас на юге принято! Ну, давай, двигай маленько!

Дружинник вспомнил съеденного младенца, вспомнил лицо Орэста перед смертью, вспомнил, как изрубил тщедушного мальчишку. Вспомнил и смирился со своей судьбой. Смерть сейчас была бы очень кстати.

«Ты там вроде обмолвился про “выцарапать из разума”? Просто скажи, когда? Не тяни, ты же был прежде человеком. Пощади и убей…» — беззвучно просил Василь, запертый в собственной голове.

— Рано, пан. Всему свое время! Знал бы ты, как горько мне, когда землю родную вижу. Каждый раз горько. Но оно ничего, скоро мы ваш хутор в пепел обратим и сызнова жизнь начнем. Ай, чего я тут с тобой распаляюсь? Все равно не увидишь…

* *

Олэсь вызвался в помощники поружникам. Уж больно хотел он наглядеться на них впрок, про жизнь на севере поспрашивать. Оно ж знамо дело, что южные триуры, что северные — один народ, да вишь ты какая разница! Степной мужик по доброй традиции бороды не носит, только длинный левый ус отращивает — так из лука стрелять удобно. А эти бородой по самые глаза заросли. Речь южан течет как ручеек, а у северян кольчугой звенит. В общем, близкие они, но в то же время разные…

— Давно служишь, малец? — спросил капрал, дюжий рыжебородый мужичина.

— Так ось ужо третья зима… — Олэсь почесал затылок. — Мне девятнадцатый год идет.

— Х-ха! — усмехнулся капрал. — Мужчина! С девкой был уже?

— Я, ну… — Щеки юноши стыдливо зардели.

— Это ничего, — второй поружник, седоватый и долговязый, похлопал Олэся по плечу. — Дела кончатся, мы тебя с собой по бабам возьмем! Тут что ни хутор, то вдовы одни. Голодны-ы-ы-е!

Олэсь в ответ лишь слабо улыбнулся, с трудом представляя, что такое «ходить по бабам». Однажды он подглядел за женой полкового знахаря: полные груди, молочно-бледная кожа, а внизу между ног черно. От этих воспоминаний внизу живота начинало нестерпимо ныть!

Уже на подходе к заставе их окликнули:

— Фьюить! Панове? Добрый вечер, штоль?

Трое поружников и местный мальчишка обернулись. Они увидали невысокого человека в панцирной кольчуге, с ног до головы перемазанного кровью.

— Доброго вечера, говорю! Тьфу, невежливые!

— Это… Василь! Он пропал намедни, а его напарника Гетьман порешал…

— Олэсь! Щенок догадливый. Я вас, курвы хуторские, всех знаю! По мозгам каждого, кто мне в руки попал, имена и звания выучил. Ну, поздоровкались, сейчас и попрощаемся, стало быть.

Гетьман не успел двинуться с места: капрал, залихватски закинув ручницу на плечо, коснулся запала факелом. Ручница рыкнула, все заволокло дымом. Бравый солдат откинул в сторону бесполезное уже оружие, взявшись за алебарду.

— Нет! — закричал Олэсь. — Не подходи!

Но было поздно. Когда клубы дыма рассеялись, рыжебородый капрал ухмылялся во всю бороду, крепко сжимая злосчастную булаву.

— Ну, снова до свидания, штоль?

Капрал зарычал и сорвался с места, угрожающе раскручиваю булаву над головой. Он пробежал всего пару саженей, когда прозвучал новый выстрел. Но тот пришелся в бок и лишь ненадолго остановил рычащего бородача. Хромая, тот продолжал уверенно надвигаться на своих сослуживцев.

— Да чтоб тебе, собака! — Третий поружник, чернобородый детина с пудовыми кулаками, прицелился и выстрелил. Тяжелая пуля разворотила капралу грудь, но тот успел швырнуть булаву. То ли повинуясь инстинкту, то ли по воле Гетьмана, чернобородый поймал оружие.

— Ховайтесь, сукины дети! — прорычал он, тряхнув булавой для устрашения.

Долговязый седой поружник взмахнул алебардой, но промазал. Чернобородый врезался в него плечом и повалил в снег. Завязалась борьба, но преимущество было явно не за долговязым и тощим стариком. Толстые пальцы сомкнулись на гусиной шее. Несчастный выпучил глаза, в бессилии молотя своего убийцу по плечам. Он похрипел, поерзал, да и затих.

Олэсь смотрел на картину убийства завороженно; снег под его сапогами в одно мгновение пожелтел.

— Беги!

Легконогий парнишка понесся во всю прыть; не замечая глубоких сугробов, перескакивая через овраги, он бежал к спасительной заставе, маячившей вдалеке огоньками факелов.

Он пробежал еще немного, пока силы в легких не осталось. Олэсь остановился; упершись руками в колени, он тяжело дышал.

Тихо… Не слышно скрипа снега и тяжелого дыхания: чернобородый был втрое крупнее Олэся, такой не сможет бежать долго, даже если Гетьман подгонять будет.

Парень обернулся и вскрикнул: стоя всего в шаге от него, безмолвно замер чернобородый.

Он широко улыбнулся и со всего размаху опустил шипастый шар на голову зазевавшемуся юнцу. Осколки черепа вперемежку с мозгами брызнули в стороны. Обезглавленное тело рухнуло на колени, а потом с тихим хрустом опустилось в снег.

— Постойте-ка. — Тело Гетьманова пленника с аппетитом повело ноздрями. — Колдун… Недавно тут был. Ну и славно! А то все дети да дети… Оскомину набили уже.


Продолжение в комментах "лесенкой"

Показать полностью 1
Отличная работа, все прочитано!