В качестве предисловия. Ещё пишется, это далеко не финальная версия, что-то допишу, что-то удалю, тут публикуется as is на текущий момент. Обновления буду делать (и делаю) тут: автортудей. За идеи, мысли и вопросы в комментариях, буду благодарен. Даже за просто впечатления. "Критики ради критики" мне и от себя хватает)
Глава 4. Заселение Эдема.
Связи нет, как ты понимаешь, так что пишу, как раньше – в блокнот. Это, кстати, даже честнее: почтальона между нами больше нет, и мне никто не может сказать, что я пишу длинно.
Я вчера не спал почти. Не со страха, а просто думал. И посреди ночи вспомнил неожиданное: детский лагерь. Помнишь, «пионер-конц-лагерь «Кирпич», как я его называл тот лагерь «Крепыш», мне тогда лет десять было? Возили на экскурсию в Москву, в Кремль. Автобус один, желающих – половина лагеря. Вожатая Марина Сергеевна вывесила список на двери столовой – фамилии через запятую, писала на машинке, ещё опечатка была в моей фамилии, «Соколов» через «а». Я стоял в очереди за компотом и смотрел, как дети подходят к этому листу и ищут глазами свои фамилии. Кто-то находил – и убегал счастливый. Кто-то не находил – и делал вид, что ему и не надо. Один мальчик из соседнего отряда, Витя, смотрел на список дольше всех, потом развернулся и ушёл, и я до сих пор помню его спину. Не лицо – спину. Тогда я впервые понял, что список – это не бумага. Список – это то, что решает за людей, пока они стоят и смотрят.
Я тебе это к чему. Сегодня мы начинаем вторую сортировку. И мне в голову пришла идея – анонимные списки рекомендаций. Никто не должен знать, кого и почему вписали. Никто не должен бояться отказать или просить. Просто: люди, которые уже прошли, – пишут фамилии тех, кто дельный. Потом арифметика. Кто попал в список много раз независимо – тот и правда дельный.
Странно, да? Мне тридцать пять лет, и вся моя наука, вся подготовка, вся конференция в Каракасе – а работать в жизни меня учит список на двери столовой, нарисованный в прошлом веке.
А ещё мне, кроме военного, придали в помощники Наталью, переводчицу. Наталья Ньэвес-Морозова. Она уже превратилась в мою тень и практически все разговоры идут через неё. Очень выручает, конечно.
Обнимаю тебя. Надеюсь, у тебя всё хорошо.
День 3. Эдем. Зал совещаний. Утро.
Совещание собралось быстрее, чем Василий успел допить свой чай – на третьей странице блокнота значилось «план на день», и он его уже не видел.
Рамирес стоял у стены «СИСТЕМЫ» со сложенными руками. Клаус сидел с планшетом, Мария – напротив, Наталья принесла термос с кофе, который не пах кофе, и это всех устраивало.
– Итак, – начал Василий. – Первая сортировка у нас закончена. Военные вывозят своих и специалистов системы. Там, наверху, это называется «мобилизацией». Здесь я хочу, чтобы это называлось честно: это первая сортировка. Около двадцати тысяч военных с семьями. Вторая – специалисты системы, ещё тысяч десять с семьями. Дальше – пусто. И дальше начинается то, о чём мы говорили вчера: у нас остаётся около тридцати тысяч мест, и ни одного списка под них.
– Есть списки от разведки, – сказал Рамирес. – Сто пятьдесят тысяч человек на станциях метро, и это только те, кто добрался. Каждый второй принесёт бумажку с печатью. Половина бумажек настоящие.
– Бумажки нам не нужны. Нужны фамилии от тех, кто уже внутри.
Василий положил на стол стопку бланков – размноженных ночью, тонких, с небольшой таблицей.
– Каждый, кто уже зачислен, – специалист, офицер, сержант, медик – заполняет сегодня один бланк. «Назовите от пяти до десяти людей, которые могут пригодиться общине. Любым ремеслом. Любыми руками». Это анонимно. Никто не узнает, кто что написал. Вы уже прошли – вам ничего не будет, ни за что. Вписывайте честно: не родственников из жалости, не начальника из страха. Тех, кто умеет делать что-то, что здесь понадобится.
– И что будет с теми, кого вписали? – спросила Мария.
– Считаем повторы. Если фамилию вписали независимо пять человек и больше – она идёт в первую очередь на рассмотрение. Меньше пяти – в общую очередь. Рассматриваем по остаточному принципу: здоровье, проверка умением. Никто не узнает, что его вписали и почему. Никто не узнает, что его не вписали и почему.
– Вы даёте людям право решать за других, – Рамирес повернулся от стены. – Анонимно. Это заговор.
– Это рецензирование, – ответил Василий. – Вы никогда не смотрели, как работает наука, майор. Ни одна статья не печатается по приказу. Её читают анонимно, несколько человек независимо, и если все пятеро говорят «дельный» – значит, дельный. Мне двадцать лет внушают, что это самая честная система из придуманных. Сегодня я хочу проверить, работает ли она для пекарей.
– Работает для тех, у кого есть знакомые. Кафедральная братва вытащит своих. Два соседа впишут друг друга – и оба окажутся «проверенными пятью голосами».
– Частично – да, – согласился Василий. – Но голос показывает только, что человек дельный в глазах других. Он не показывает, что дельный на самом деле. Это делает второй фильтр: каждый рекомендованный проходит комиссию и проверку руками. Хочешь быть электриком – собери щиток. Хочешь быть поваром – свари. Хочешь быть каменщиком – положи стену. Не можешь – в очередь, и очередь закрыта.
– Но как быть с теми, кто вписывает друг друга по договорённости?
– Во-первых, пусть. Значит, они, как минимум, могут договориться впятером. Во-вторых, вы представьте, если в планируемую плотность населения заселять нелюдимых? В лучшем случае, они покончат с собой. В худшем – заберут ещё кого-то. Просто не имея возможности уединения 24/7.
– Двадцать четыре часа на бланки. Хорошо. Но канцелярия – моя. Считать повторы будут мои люди, по ночам, вручную. Если я увижу, что один и тот же человек появляется в списке трижды с тремя разными почерками, – я это запомню.
– Запомните, – согласился Василий. – Но бланки анонимны. Для всех, даже для вас.
– Даже для меня? – Рамирес усмехнулся уголком рта. – Доктор, в армии нет анонимности. Есть нераскрытая тайна.
– Тогда считайте повторы, а не почерки.
Наталья подняла руку – жест, который в зале совещаний выглядел так, будто она спрашивает разрешения выйти, хотя она не выходила из этого зала уже двое суток.
– Третий фильтр, – сказала она. – Психика. Бланк, руки, медкомиссия – и никто не спрашивает, как человек выдержит полгода под землёй. Я забираю себе интервью. Анкеты. Красные флаги – агрессия, апатия, панические реакции. И одно предупреждение, которое я прошу всех услышать. Самые спокойные на собеседовании – не самые надёжные. Человек, который уверен, что справится с концом света, – это человек, у которого с концом света что-то не так. Слишком спокойных я буду отмечать отдельно.
– Отмечайте, – сказал Клаус и впервые поднял глаза от планшета. – А теперь я скажу то, что вам не понравится. Возраст. Верхняя граница – шестьдесят пять. Без исключений.
– Что значит «без исключений»? – спросила Мария.
– Именно то. У нас нет слота на «очень умного, но с одышкой и геморроем». Шестьдесят пять – граница, после которой организм начнёт сдавать раньше, чем закончится зима. Мы не можем позволить себе мест со сроком годности.
– Нельзя ставить границу без комиссии по исключениям, – сказал Василий. – Есть люди, чья голова стоит десяти здоровых рук. Ботаник, который знает, как вырастить что-то съедобное в искусственном свете. Инженер, который строил эти самые тоннели. Если мы режем всех по цифре – мы режем и их.
– Мы. Трое: ты, я, старший медик. Комиссия по исключениям. Каждое имя – отдельно. И да, Клаус, я знаю, как это выглядит. Шестьдесят пять – для всех, а для важного – семьдесят пять. Пусть выглядит. Лучше несправедливая комиссия, чем справедливая ошибка.
Клаус смотрел на него несколько секунд, потом коротко кивнул и записал что-то в планшет.
– Рамирес, – Василий повернулся к нему. – О пределе. Сколько всего мы можем принять? Реально?
– Шестьдесят тысяч. Свыше шестидесятипяти – начнётся очередь за водой в столовой, и тогда забудьте про психологов: они не справятся с этим. Шестьдесят – граница. Дальше – третьей сортировки не будет, дальше будет просто «нет».
– Значит, арифметика такая, – Василий взял мел. – Военные с семьями – около двадцати тысяч. Системные специалисты – десять. Остаётся тридцать тысяч мест. Рекомендующих у нас около семи тысяч. Семь тысяч бланков по пять-десять фамилий – от тридцати пяти до семидесяти тысяч записей. После схлопывания повторов и отсеивания на комиссии как раз и должно остаться около тридцати.
– Должно, – сказал Клаус. – В науке слово «должно» – это извинение и допущение.
– В науке – да, – согласился Василий и повесил на стену «СИСТЕМЫ» ещё один лист. На нём было одно слово: «РЕКОМЕНДАЦИИ». – Здесь это план.
День 4. Эдем. Зал. Вечер.
Карточки лежали на столах горами – бланки Мендосы сдал к десяти вечера, и теперь канцелярская армия майора – четыре сержанта с калькуляторами и красными карандашами – сводила фамилии в таблицу.
Мария сидела за дальним столом. Она взялась проверить выборку – просто так, из любопытства, как проверяют чей-то дайджест. Листала карточки, ставила галочки, записывала фамилии, встречавшиеся пять и больше раз.
Её рука остановилась на середине стопки.
На карточке, среди аккуратного чужого почерка, стояла её фамилия. Фернандес, Мария. Общественное здоровье.
Она перевернула карточку. Пусто. Анонимно, как и было обещано.
Она посмотрела на следующую. Тот же почерк, та же фамилия. Третья. Четвёртая. Пять карточек подряд – пять человек, которые не знали о решении друг друга и никогда не узнают, – назвали её тем, кто «может пригодиться общине».
Она сидела над карточками до полуночи, держалась за голову и слёзы бесшумно текли по щекам. Пять человек посчитали её нужной. Наверное, это лучший комплимент для любого специалиста. Почему же тогда так страшно?
День 5. Эдем. Зал совещаний. Утро.
– Детей. В списках сорок детей до двенадцати лет. И, – он пролистал планшет, – ноль воспитателей. Ни одного. Ноль учителей. Ноль. Зиро. Нуль.
Для большей убедительности Клаус даже сложил из большого и указательного пальца ноль и посмотрел через него на окружающих.
– И что вы предлагаете? – спросил Рамирес. – Брать кого-то с улицы, потому что он умеет петь рождественские песни?
– Не с улицы, – сказала Мария. – Она у нас уже есть. Смотрите. – Она развернула таблицу. – Здесь сорок девять лет, начальная школа, у неё астма. Её вписали пятеро. И на словах за неё просил инженер Сантос из первого эшелона. Его детей она учила четыре года, до того, как школа закрылась. Но она не пройдёт медкомиссию по лёгким. Я это знаю. Клаус это знает.
– Мария, я тебя понимаю. Но у нас лимит на людей с хроническими болезнями лёгких. Каждый такой человек – это дополнительный объём лекарств, дополнительная нагрузка на вентиляцию, на медиков. Мы на пределе.
– Я знаю, что мы на пределе. – Мария говорила тихо, без нажима, как будто отвечала на экзамене. – И поэтому я спрошу. Сорок детей в бункере. Кто будет с ними сидеть? Кто будет их учить, кормить, укладывать, выслушивать, пока родители работают по сменам? Инженер Сантос? Он на приточной шахте. Кто научит наших детей читать, майор? Ваших. Потому что у половины из вас есть дети.
Рамирес молчал. Василий смотрел на стену, где висело слово «РЕКОМЕНДАЦИИ», и думал, что Мария только что сделала то, чего он не сумел за две недели: перевела функцию обратно в человека.
– Вписываем, – сказал он. – Клаус, астма у неё лёгкая, комиссия это подтвердит или нет – но место в списке она получила честно, пятью независимыми голосами. Я не могу отменить систему в первый же день, потому что результат мне не нравится. Если я это сделаю один раз – система закончится, и нам останется только приказ. А приказ, майор, – он у тебя уже есть.
Клаус ничего не сказал, но записал имя в планшет – так медленно, как, наверное, записывал только самые спорные решения.
– Теперь регламент, – Василий взял мел. – Детская – в Саду 5, рядом с теплицей: ребёнок в бункере без света и зелени – это не ребёнок, это бомба с часовым механизмом. Школа – с восьми до четырнадцати. После обеда – окно тишины, два часа, младших смотрят дежурные, чтобы смены родителей не ломались. Подростки с двенадцати – на дежурства по Саду: у них есть время, руки и желание быть нужными. Если желания нет, то оно должно появиться. Используйте их, это честнее, чем оставить их целыми днями висеть на стенах от безделья. И, Наталья, – он повернулся к ней, – они твои. Взрослые и дети. Всё.
Наталья кивнула. Потом добавила:
– И ещё одно. Человек с функцией – это половина терапии. Если кто-то здесь, в списке, вдруг «не нужен» – лучше дать ему мести пол или убирать огород, чем оставить без дела. Без работы психика ломается быстрее, чем от сажи. Это не про лень. Это про то, что человек без функции начинает думать, что он лишний и ищет чем бы заняться. И это далеко не всегда будет полезным делом.
Мендоса, молчавший до этого у стены, кашлянул.
– Доктор. Раз уж мы про функции. Хочу зафиксировать правило, которое предложил моим строителям ещё вчера, чтобы потом не было «мне не сказали». Член семьи проходит медкомиссию в первую неделю и получает функцию. Любую. Здоровый – на дежурства, хроник – на лёгкие работы. Кто не получил функцию – идёт на третью сортировку, если она случится. Я не буду спрашивать, кем он был «в прошлой жизни». Я буду спрашивать, что он умеет делать и готов делать.
– Зафиксировано, – сказал Василий. – И добавь к этому, что у нас нет членов семей. Есть люди, ещё не распределённые. Ими мы будем затыкать дыры.
День 6. Эдем. Кабинет Василия. После обеда.
Мендоса и Рамирес пришли вместе – и по тому, как вошли, Василий понял, что они уже договорились между собой и пришли теперь договариваться с ним.
– Пожар, – сказал Мендоса без предисловий. – Я строил в этом бункере вентиляцию и понятия не имел, что строю пожарную ловушку. Один человек с сигаретой – и мы горим. Дерево, кабели, изоляция, краска, люди. Дым без вытяжки в замкнутом помещении убивает быстрее радиоактивной сажи снаружи. И чем тушить? Воды на руки жалко. Пены нет.
– Три вещи. Первая: все личные зажигалки, спички, свечи – на склад. Курение – только в двух отведённых местах у вытяжки, и это не наказание, это протокол. Вторая: огнетушители – изъять у всех, распределить по секциям, дежурный по секции отвечает за свой. Третья – и это главное: тот, кто будет уличён, что курит вне отведённого места, не получает пайку три дня.
Василий посмотрел на него.
– Три дня. И это мягче трибунала. Майор, вы со мной?
– С вами, – сказал Рамирес. – Я добавлю: за нарушение – не пайка, а перевод на самые тяжёлые работы в бригаду Мендосы на неделю. Пайку отнимают у тех, кто плохо умеет в дисциплину. А кто курит в тоннеле – тот не плохо умеет в дисциплину. Он враг остальным шестидесяти тысячам. Пусть копает.
– Согласен, – сказал Василий. – И ещё одно. Угарный газ не прощает ошибок. Кто жжёт горелку или свечу в жилой секции без вытяжки – тот не нарушает правила. Он убивает соседей, просто медленно. Пусть об этом скажут на каждом собрании в каждой секции. Словами, не бумажкой.
– Оружие, – сказал Рамирес и положил на стол ладонь. – Спор простой. Мои солдаты носят стволы. Дома, в жилых секциях. Я это понимаю. И я хочу обсудить то, что вы, должно быть, уже думали.
– Что оружие в жилых секциях – это риск, – сказал Василий.
– Что оружие в жилых секциях – это факт, – ответил Рамирес. – Вопрос только в том, кто его несёт. Слушайте меня. Оружие не создаёт порядок. Порядок создаёт порядок. Оружие его защищает. Поэтому: стволы – только у офицеров и сержантов, вне жилых секций. В секциях – никак. Никто. Ни у кого. И если хоть один из моих начнёт спорить – пусть приходит ко мне. Я объясню.
– Винтовка рождает власть? Хороший ответ, – сказал Василий. – Неправдоподобно хороший. Но правильный.
– Я старый, – сказал Рамирес без улыбки. – Я в Каракасе при перестрелках видел, что делает паника с человеком, вооружённым пистолетом. Мой дед говорил: трусливый человек с оружием – это не человек с оружием, это оружие, у которого человек в руках.
Василий записал и это. Потом спросил следующее.
– Узел работает. Слушаем эфир круглосуточно, по графику – три солдата с радиостанциями, посменно. Внешние сообщения – сорок минут назад поймали одно сообщение.
Рамирес молчал. Потом достал из папки лист, положил перед Василием и перевернул к нему.
На листе было рукой оператора связи: «21:40. 7.2 МГц. Русский язык. Помехи. Слова разобраны частично: «…повторяю… восточнее Урала… выжившие…». Дальше – обрыв.
Василий прочитал три раза.
– Это не могло быть с Российского корабля. Это не могло быть с антенны на спутнике. Это живой человек в радиоэфире, – сказал он, не отрывая глаз от листа. – На другом конце континента. В это время.
– Да, – сказал Рамирес. – Я не знаю, что это. Мы не знаем, что это. Это может быть помеха. Это может быть старая запись на повторе. Это может быть правдой.
– Почему вы не сказали раньше?
– Потому что вы бы начали спрашивать, что это, и я бы не знал, что ответить. – Рамирес забрал лист обратно. – Будет время – разберёмся. Сейчас нам надо выжить.
Василий хотел забрать листок себе, но потом понял, что смысла нет. Это в глубине континента. На другой стороне планеты. Не долететь, не доехать, не докричаться. А как отправить сообщение можно будет решить и потом.
– Рамирес, один вопрос. Это реально, радиосвязь с Россией в таких условиях? Я думал, что она вся оборвана.
Рамирес задумался и ответил, цедя ответ будто боясь сказать неправильно.
– Связисты сказали, что эти частоты – единственный способ связи. И то только в ночные часы. Когда пепел закроет небо, есть вероятность обрыва связи.
– Спасибо, ясно. Думать будем об этом после закрытия ворот и спасения людей.
Рамирес вышел, а Василий ещё какое-то время смотрел в пустоту перед собой с каменным выражением лица. Наталья тихо вышла из кабинета оставив его наедине с самим собой.
День 7. Эдем. Кабинет. Вечер.
Мам, это снова я. Пять дней не писал – не потому, что не было времени, а потому, что не было новостей. А писать «всё нормально» стало стыдно: всё нормально – это когда можно спросить, как у тебя картошка.
Здесь всё крутится вокруг списков. Карточки считают уже четвёртую ночь: четыре сержанта, калькуляторы, красные карандаши. Фамилия, которую назвали независимо пятеро, переезжает из стопки «очередь» в стопку «рассматриваем». Потом комиссия и проверка руками: хочешь быть электриком – собери щиток, хочешь поваром – свари. Рамирес стоит над этим всем, как экзаменатор, и, кажется, наконец поверил, что анонимная бумажка может быть честнее ведомости с печатями.
Бланк мой так и лежит в ящике. Срок сдачи истёк три дня назад. Никто не напомнил – и я подозреваю, почему: не будят того, кто делает вид, что спит.
День 9. Эдем. Кабинет Василия. Вечер.
Рамирес принёс папку сам – без стука, как приносил всегда, когда дело было срочным.
– Первая партия. Двенадцать тысяч человек из метро в Сады. Пять дней. Начиная с завтрашнего утра.
– Двенадцать тысяч за пять дней?
– Две с половиной тысячи в день. Это предел. Шлюзы, медосмотр, размещение. Больше – не успеем по койкам и по воде.
– Сто пятьдесят тысяч. Вода по талонам. На нижних уровнях уже плохо – освещение мерцает, свечи, газовые горелки, керосинки, духота. Там внизу сейчас восемь тысяч человек, которые ждут своего места в списках, и не дождутся: у нас есть только сорок три тысячи свободных слотов на всех. Кто-то из них получит. Кто-то – нет.
Рамирес достал из папки вторую бумажку – от Мендосы, на фирменном бланке строительной компании, что выглядело в этих стенах почти непристойно и крайне избыточно.
– На самых глубоких уровнях вентиляция работает с перебоями. Мендоса пишет – старое оборудование, насосы держат, но не на пике. Он рекомендует срочную проверку. Я поставил в очередь.
Василий прочёл, кивнул и положил бумажку в стопку «на потом». Там уже лежало столько, что стопка держала форму сама, без скрепок.
День 9. Эдем. Кабинет. Ночь.
Бланк лежал перед ним с восьми вечера. Графа была одна, строк было десять.
Сдать его полагалось ещё на четвёртый день. Никто не напомнил. Василий подозревал, что майор прекрасно понимал, что Василию вписывать некого, но раз заведено, что все должны давать список, то и ему выдали для заполнения.
В девять он написал первую фамилию. Хорхе вписывать не пришлось – он и так здесь. Он вписал соседа по общежитию студенческих лет, который умел чинить всё на свете и умер в двадцать третьем от того, что сердце после ковида не выдержало второй работы; вписал его племянника, который, судя по всему, унаследовал руки. Вписал медсестру, которая ставила ему капельницу в горах в четырнадцатом и чей голос он мог узнать в толпе, так он ему запал в душу. Вписал учительницу по биологии, у которой когда-то учился сам. Благодаря ей он полюбил экологию. А вот учительницу русского и литературы, она же его классная руководительница… Он не вписал. Но подумал о ней. Вот уж точно, кого-кого, а вот её вряд ли бы кто-то вписал в подобный список, по крайней мере, из его одноклассников.
Василий хотел по привычке погрызть кончик карандаша, но остановил себя сам.
Кто ещё? Друган ещё закадычный, который в компьютерах шарил ого-го как. И в пиве, кстати, тоже, шарил. А ещё преподавательницу с кафедры радиоэкологии. Вот уж кто разбирается в радиации и сопутствующем. Она очень пригодится тут, в надвигающейся зиме.
Осталось четыре строки. Он закрыл глаза и увидел спину Вити из восьмого отряда – ту самую, уходящую от списка фамилий на экскурсию в Кремль.
Толку писать этот список? Никого из прошлой жизни уже нет тут, на этой планете. Они буквально испарились из его жизни. А все, кого он узнал тут, в Венесуэле, те и так уже в бункере. Ну в самом деле, не вписывать же того пекаря, у которого он покупал арепу тем солнечным утром, казалось бы, вечность назад?
Но заполненный листок надо было сдать, Рамирес был непререкаем. Оставшиеся строки Василий зачеркнул большой закорюкой и отложил листок в сторону.
Открыл блокнот на странице «маме» и в сумерках кабинета написал:
«Мам. Сегодня я понял, чем отличаюсь от вожатой Марины Сергеевны. Она писала список, потому что так было положено. Я пишу, потому что больше некому. Если это не наука – то я не знаю, что такое наука. Спокойной ночи. Завтра в шесть утра шлюзы открываются, и в них входят две с половиной тысячи человек, которые будут считать, что их спасли. Пусть считают. Кто-то же должен считать это спасением. Проклясть нас они всегда успеют. Люблю тебя».
