Змей Горыныч, Добрыня Никитич и примкнувший к ним Кощей
Книга 16+
Змей Горыныч давно отошел от дел. Постарел, слышал плохо, а видел еще хуже. Набрал вес, еле летал и предпочитал ползать. Огонь из пасти вырывался, только когда надо было раскурить трубку, что и неудивительно. Сейчас, чтобы выпустить испепеляющее пламя, пришлось бы напрягаться изо всех сил.
Горыныч жил тихо, красавиц не похищал и никого не тиранил, да его никто и не боялся. В молодости промотав награбленные сокровища папы, Змей теперь жил со своего огорода. Каждую весну впрягался в плуг, на себе пахал, сеял, а осенью собирал урожай. Как ни старался перейти на капусту-морковку-хлеб, но хищная порода сказывалась и требовала мяса. Горыныч разводил свиней, овец и коров, но молоко не пил, а продавал местным жителям. Еще по хорошей цене шла овечья шерсть, и дракон раз в году вел выгодную торговлю с купцами, регулярно заезжавшими к его пещере.
Ящер делал брагу и все прикидывал сварить пиво, но пока не решался. Он помнил, как однажды надумал развернуть пасеку, а потом спасался от пчел. Другой раз вырастил махорку, набил три трубки, но, затянувшись, горько пожалел о содеянном. Такая дрянь получилась! Дважды потерпев крах, дракон стал относиться к новым делам с подозрением и предпочитал старое, проверенное, то, что умел, то, что завещали предки. Еще дедушка Змей-старший учил непутевого змееныша, приговаривая: «Дурак ты, дурак, не понимаешь, что настанет день, когда придется тебе забыть о фигурах высшего пилотажа и заняться капустой да баранами». Змееныш не верил, грезил о полетах, пожарах и прочих безобразиях, но перечить боялся. Тяжелая лапа деда одним движением умудрялась отвесить подзатыльник сразу всем головам, нетвердо державшимся на слабых шеях.
Впрочем, дед был не слишком строг. Он-то знал, что такова судьба каждого змея: по малолетству мечтать о разбое, в зрелые годы наводить ужас на всю округу, сражаться с витязями, напиваться с молодыми Кощеевичами и лукаво подмигивать девкам-ягам, но на третьей тысяче лет жизни жрать капусту с мясом да покуривать табак с огорода, а в удачный год иногда покупать заграничные, жутко дорогие сигары. Еще ни одному ящеру не удалось этого избежать, не считая погибших в славных схватках с Иванами-царевичами и прочими неизбывными врагами.
Как ни пытались выведать змеи секрет бессмертия у Кощеевичей, как ни подливали им брагу, но даже в самом пьяном состоянии ни один из них не проговорился. Каждый Кощей уносил тайну в могилу. Да, могилу, ведь все знали про иглу, несущую смерть. Как ни прятали ее, все равно появлялся то один, то другой ушлый проныра, ломавший иглу. Тем не менее род Кощеев сохранялся. Каждый Кощеевич понимал, что сначала надо обзавестись потомком и только после выходить на большую дорогу. Змеи очень интересовались, где они такую иглу берут, но попытки узнать регулярно оканчивались ссорой. И все же Змеевичи и Кощеевичи оставались лучшими друзьями все время, что Земля вертится вокруг солнца. По первому зову приходили друг другу на выручку, вместе били добрых молодцев, вместе и получали от них по шее.
Горыныч рос под строгой опекой не только отца и матери, но и деда с бабкой, живших в двух днях полета и часто наведывавшихся к детям. Старый змей хоть и почти выжил из ума, но оказался хорошим воспитателем. Успел вложить в три головы глубинную мудрость: придет день, когда не останется сил лихо пикировать и улетать с богатой добычей, весело гогоча и показывая фиги.
Горыныч живо припомнил курс садовода и животновода-любителя, когда одряхлел, и теперь не уставал благодарить деда за науку. Вот так, в сельских заботах, между трубкой, брагой и коровами проходила последняя тысяча лет одинокого ящера, не встретившего любимую змеиху, а потом и вовсе решившего остаться холостяком.
В целом Горыныч был доволен жизнью, кабы не страшная скука. Ему до сих пор хотелось приключений, душа рвалась в походы, и воспоминания о бурной молодости одолевали дракона даже во сне. Порой сны бывали такими яркими, что Горыныч рычал и царапал пол пещеры. Как-то приснился ему полет над замком, три головы выпускали реки огня, лучники отвечали стрелами, ящер уворачивался, закрывался непробиваемым крылом, делал виражи и вдруг начал задыхаться. Оказывается, во сне Горыныч подпалил деревянный стол, занимавший чуть ли не половину пещеры. Дым и огонь охватили помещение, так что дракону пришлось со всех лап бежать на улицу. Но такое бывало крайне редко, и обычно все ограничивалось старческим рычанием. Поначалу, услышав ночью дребезжащий, но все еще грозный рык, местные жители пугались, но вскоре поняли, что бояться нечего.
Каждый новый день был похож на предыдущий, и так бы все и шло, но однажды утром змея разбудил угрожающий и вместе с тем напряженный голос.
– Выходи, хвостатый, – сразимся.
Горыныч с трудом открыл глаз на левой голове, а остальные глаза оставил закрытыми. Головы болели от вчерашней браги и переизбытка выкуренного ночью табака. Сил не было никаких. Глаз закрылся, и ящер, свернувшись в огромный клубок, попытался заснуть. Но не тут-то было. Настойчивый голос упрямо требовал сражения.
– Выходи на бой, хвостатый, – повторил некто и громко постучал в дверь.
– Чего надо? – еле шевеля тремя языками, ответили с трудом очнувшиеся головы.
– Сразиться надо, – пояснил незнакомец, и тут же, словно в подтверждение, раздалось заливистое ржание.
– Богатырь на коне примчался, – подумал дракон.
– Тебе надо, ты и сражайся, а я сплю, – ответил Горыныч и вновь стал проваливаться в глубокий сон.
– Чертов змей, вылазь, – еще громче, но как-то уже растерянно прокричал настойчивый незнакомец, а Сивка-бурка презрительно фыркнул.
– Не выйду, – ответил Горыныч.
За дверью стало тихо, потом послышалось сопение. Незнакомец явно не ожидал такого оборота и, вежливо постучав, начал канючить.
– Ну выходи, поговорим.
Змей тихо подкрался к дверному глазку и сквозь мутное стекло разглядел очевидного витязя. Все как положено: Сивка-бурка, меч-кладенец, косая сажень в плечах, кольчуга на коренастом парне лет двадцати пяти. Таких он видел столько раз, что уже было тошно. Всегда, без единого исключения, победителем выходил Горыныч, но то была молодость, а что сейчас? Сейчас срубят головы – и прощай сытая старость. Конечно, можно еще разок собраться с силами да так жахнуть, что от врага костей не останется, но если промахнешься? Все, конец. Когда еще огненная железа сподобится выдать поток пламени? Известно когда – месяца через два, да и то при условии постельного режима и диетического питания.
Что делать? Три мозга заработали на полную мощность, и мыши, обитавшие в пещере, попрятались по норам, испугавшись скрипа, доносившегося из трех черепных коробок.
– Заходи, – вежливо, но без заискивания сказал Горыныч, открывая дверь. Незнакомец на секунду задержался у порога – чувствовалось, что опасается подвоха, но все же решительно вошел внутрь. Огляделся, стараясь не выдавать удивление. Никаких россыпей алмазов, золотых монет, лежащих горками, скелетов, в общем, ничего из ожидаемого не оказалось. В пещере было довольно сумрачно, что неудивительно, однако сухо и чисто. Сразу было видно, что здесь обитает крепкий хозяин, не богач, но достойно живущий старик. Конечно, богатырь ждал большего – роскоши, крикливой мебели, дорогих ковров и тому подобного. Его разочаровало убранство жилища, но главное заключалось совсем в другом. Перед ним стоял дряхлый-предряхлый ящер, победа над которым мало того что не сулила славы, так еще и грозила явным позором.
– Как зовут? – буркнул змей.
– Добрыня, – ответил незваный гость, а Сивка-бурка, оставшийся снаружи, вновь победно заржал и зачем-то начал рыть землю копытом.
– Зачем пришел, спрашивать ни к чему, – сказал Горыныч, посматривая сверху вниз на Добрыню. – Все ясно с самого начала. Пришел за славой и деньгами, как сотни таких же до тебя. Но ты опоздал. Раньше надо было приходить, лет семьсот назад.
– Да я вижу, – в отчаянье выпалил Добрыня. – Три месяца скакал, и все зря.
– Ну да, ни золота, ни алмазов, – сочувственно и вместе с тем язвительно прокомментировал змей.
– Я не грабитель.
– А, понятно, дракона убить и прославиться?
– Славы у меня хоть отбавляй. Пока сюда добирался, столько подвигов совершил, что на всю жизнь хватит. Хотя победить дракона никогда бы не помешало, – деловито сказал Добрыня. – Но главное – в другом. Есть у царя дочка, и мы друг друга любим. Пришел свататься, а Иван Двадцать первый возьми и заяви: «Царевну выдам замуж за того, кто змея одолеет. И никак иначе».
– Любовь, любовь, – понимающе закивали три головы.
– Да, но такая победа мне не нужна. Ну, отрублю я тебе головы, представлю их перед папашиными очами, но себя не обманешь. Я же вижу, какой из тебя Горыныч. Не дракон, а черт знает что.
Глаза ящера вспыхнули красно-желтым светом.
– Ты, это, выбирай выражения, – резко сказал старик. – Пришел в гости, так веди себя прилично.
– Прошу прощения. От безнадеги вырвалось, – извинился Добрыня. – Но коли я в гостях, так и принимай гостя как положено. Слышал Баба-яга и кормит, и баню топит, и спать укладывает.
Ящер опешил от такой наглости и уже открыл три пасти, чтобы обругать незваного гостя, объяснив разницу между ягами и змеями, но передумал. Ни разу за всю свою жизнь не встречал он человека, желавшего посидеть с ним за одним столом. Кощеи, особенно раньше, приходили регулярно. Девки-яги, а потом и Бабы-яги, бывало, заглядывали, и даже Водяной в бочке на колесах прикатывал. Но чтобы человек?!
– Ладно, жди здесь, я в погреб, – все еще в недоумении ответил Горыныч и выполз на свет. Сивка-бурка с опаской посмотрел на дракона, но быстро успокоился, сообразив, что бояться старика нечего.
«Даже лошадь не боится», – с горечью подумал змей и нарочно прошел вплотную с жеребцом, едва не наступив ему на ногу. Сивка-бурка слегка отступил и насмешливо заржал. Ящер плюнул с досады и пополз к погребу, располагавшемуся неподалеку.
Горыныч по праву гордился своим погребом, который правильнее было бы называть подземными катакомбами. Вход накрывала тяжеленная дубовая крышка, окованная железом, а на глубине начинались ветвящиеся ходы, где лежали глыбы льда, дававшие такой холод, что продукты сохранялись даже летом. Змей с трудом поднял крышку и ринулся внутрь, стараясь не пустить весеннее тепло в свои закрома. А в них лежали колбасы, сыры, окорока и много всего прочего, да в таких количествах, что можно было пережить долгую осаду.
Минут через пятнадцать Горыныч вылез, увешанный всевозможной снедью. На обратном пути его опять осмеял-оржал Сивка-бурка, но это была защитная реакция. Жеребец втайне завидовал Змею, он и сам был не прочь хорошенько закусить. Конечно, не колбасой, а овсом, но ему не предлагали, и оставалось делать вид, что не очень-то и хочется.
Когда Добрыня увидел гору еды, понял, что если съест свою половину, то помрет от обжорства. Змей устроился за столом лежа, а богатырю предложил один из дубовых стульев. Были они волшебные: сядешь и прирастешь навеки. Понятно, что на Кощеев и прочих друзей Горыныча магия не действовала, но человеку, чтобы противостоять колдовству, надо было быть сильным магом. Змей об этом забыл, а когда спохватился, Добрыня уже сидел на стуле, нарезая кинжалом колбасу и нахваливая хозяина за столь вкусный и обильный завтрак.
Ящер конфузливо слушал болтовню витязя. Ему было стыдно. Сейчас стул захватит богатыря – и что делать? Конечно, с точки зрения змеев, в коварстве нет ничего зазорного. Еще прадед-дракон не раз проделывал с добрыми молодцами подобные штуки и побеждал без боя. Но тут же гость!
«Так нельзя», – тревожился Горыныч, но время шло, а Добрыня не проявлял никаких признаков оцепенения.
– Чего ерзаешь, ящер? – спросил богатырь. – Наслышан я о ваших стульчиках, вот и приготовился. Защищающий перстень не заметил? – сказал Добрыня, вытягивая безымянный палец. Горыныч прищурил подслеповатые глаза и только сейчас увидел камень в серебряной оправе.
– Кто тебя надоумил?
– Яга еще деду моему проболталась.
«Старая дура», – пронеслось в трех змеиных головах, но от сердец отлегло.
– Вот и хорошо! – облегченно проговорил дракон. – Я забыл о мебельном заклятии и ничего плохого не имел в виду.
– Может, оно и так. Может, и нет, – недоверчиво ответил добрый молодец. – Про ловушки дурная слава веками идет. Драконам присуще коварство.
– Это правда, – самодовольно почесав пузо, прошипел Горыныч, и левая, легкомысленная, голова уже открыла пасть, чтобы похвастаться гуслями-плясунами, затанцовывавшими до смерти, одеялом-убивалом и ложкой-наедашкой. Только начни такой ложкой суп хлебать, он сразу станет ядовитым. Горыныч вовремя спохватился, а две другие головы осуждающе покосились влево.
Это отрывок из книги "Змей Горыныч, Добрыня Никитич и примкнувший к ним Кощей", есть на бумаге
