Хорошо было, а потом захотела она квартиру. Ну зачем ей квартира?! Я тогда так прямо и спросил, а она, моя осуществленная мечта, ответила, что надоело ей жить без удобств.

Расстроился я, спать неделю не мог, понимая, что счастье начинает трещать по швам. Попытался переубедить, напомнил, что десять лет назад обещали всё «провести и обустроить». Если чуток подождать, то обязательно дождемся этого «провести и обустроить».

Не захотела она ждать и пообещала расстроить брачные узы, если не одумаюсь. Пришлось сдаться, ведь она – это моя мечта и вполне осуществлённая. Как же можно отказаться от мечты?!

Стали думать, потом бумажки какие-то писали, деньги занимали, куда-то бегали и на тебе – квартира. В ней три комнаты, одна из них - наша. Моя осуществлённая мечта вся светилась от навалившегося счастья.

А потом стало совсем невыносимо. Мечта превратилась в вечно недовольную женщину, наполненную обидой и ненавистью ко всему живому, в том числе и ко мне, который так и не создал условий для идеального брака. Так и сказала: «Ты - не мой идеал».

Поняв, что рекламная скороговорка не долетает до моих ушей, нимфа стала лопотать как-то не совсем уверенно, вопросительно заглядывая в мои глаза. Мне захотелось сказать ей что-нибудь приятное. Я сказал. Наклонился к ушку и сказал. Сначала совсем тихо, затем повторил погромче. Девушка покраснела, помолчала и спросила, буду ли я покупать диван в кредит или сразу оплачу.

Не нужен мне диван, у меня и дома-то никакого нет, неужели непонятно?!

Утром без осадков и солнечно – сообщил ведущий новостей. Идём. Я радуюсь теплу и возможности подышать свежим воздухом, тело старается доковылять до лавочки, облюбованной в закоулках памяти, и что-то привычно бухтит, шаркая негнущимися ногами.

Я предусмотрительно сворачиваю туда, где дорожку протоптали ценители экопрогулок и нет никаких сидячих мест для разомлевших частей тела. Там пахнет землей, крупинками синеющих цветочков сквозь веер зелёных листьев, и еще чем-то загородным.

Тело старательно обижается, запинаясь о выступы корней постаревших деревьев, и падает, старясь разорвать кожаные заплатки на коленях. Заплатки не сдаются, а с ними не сдаюсь и я.

Смотрю, как скрюченные пальцы отряхивают земляные крошки, хватаются за кряжистый сук, чтобы помочь туловищу вытянуться вертикалью. Немного усилий и тело обретает устойчивость, основанную на силе притяжения и моем нежелании потакать его капризам.

Петляя, тропинка выводит к небольшому прудику, стремящемуся превратиться в болото с квакающими лягушками и ряской. Пока остатки мутной воды ещё отзеркаливают лучи солнечной погоды, можно полюбоваться шоколадными початками на зелёных палочках стеблей, обрамляющих мокрое нутро будущей трясины.

Чтобы отвлечь мою отстранённость, тело горестно всхлипывает, напоминая, сколько ему пришлось пережить и надо срочно возвращаться. Я вспоминаю о низине со склизкими шляпками грибов и пихаю тело в направлении перед собой, заставляя забыть о развороте в привычное.

Тело, протестуя, плетется по самым отсыревшим участкам пролеска, как будто не замечая комья глины, налипающие на матерчатую оболочку обуви. Я не сопротивляюсь, находя забавным погружение уставших ног в непригодность. Жалею только, что грибница еще не пустила на поверхность мое воспоминание, предложив подождать до августовских дождей.

Лёгкое разочарование не ускользнуло от тела, и оно захихикало, обнажив розовые десна с мелкими горошинами зубов. Делаю вид, что не заметила, и направляюсь к щербатым дорожкам запущенной аллеи.

Теперь можно и отдохнуть - подумала я, присев на деревянные рейки, когда-то соединявшие массивные опоры из бетона и эстетику минимализма. Тело плюхается рядом, запрокидывая голову и прикрывая тонкие веки с голубоватыми прожилками. Перемирие.

Хозяин и супруг по совместительству – мужчина в шортах с животом-приставкой для литровой пивной кружки. На кружке так и было написано – 1 литр и не миллилитром меньше. Он тоже был любителем пожирнее, посытнее и послаще.

Попугая Обормота держали в клетке подальше от холодильника, чтобы тот «желающих поесть всегда» не контролировал диким воплем: «Хватит жрать! Сдохнешь от ожирения!». Такой мерзкий и хамский вопль попугай услышал в передаче для худеющих, которую постоянно смотрела женщина, и теперь повторял при любом удобном случае.

Мужчина никаких передач не смотрел. Ему было тоскливо. Жизнь текла своим чередом и выскочить из этой череды страждущих «простого человеческого счастья» - машина, квартира, путешествия, приправленное кучей барахла по акции - никак не удавалось.

Мужчине хотелось всего-то ничего: пойти куда глаза глядят, а потом вернуться с бутылочкой крафтового пивасика. На любимом диване завалиться тюленем, выброшенным на необитаемый остров, и тыкать мышкой, чтобы не сидеть за компом и бегать за танчиками, а именно лежа тыкать в танчики.

Мужчина считал, что очень любит расплывшуюся женщину и особенно ценил солидарность второй половины во всём поддерживать первую, с которой она делила метражи совместной жизни и редкие моменты соития в коленно-локтевой позе. Но иногда ему очень хотелось с кем-нибудь поговорить о наболевшем. Вот на этом желании Кукунюма и застукала мужчину, в очередной раз решившего куском холодного мяса с хлебом перекусить желание поговорить о наболевшем.

- Закрой холодильник, – проворчала Кукунюма и со всего размаха бряцнула дверцей гудящей махины так, что пивная кружка упала в обморок и покатилась к краю обеденного стола, намереваясь пасть ниц.

Мужчина проводил стеклотару удивлённым взглядом, но не стал мешать кружке получить экзистенциальное удовольствие от падения.

- Присаживайся, – теперь уже ласково прощебетал незнакомый мужчине голос где-то у холодильника.

- Бублик, это ты? – прохрипел мужчина, так и оставшись стоять на ногах, неожиданно сомкнувшихся в позе пашчимоттанасана – ноги готовы убежать, которую советовал тренер по хатха-йоги из рекламного буклета.

- Куда собрался? – насмешливо спросила Кукунюма, видя незатейливое желание мужчины избежать общения, о котором она так давно мечтала.

- Обормот, ты что ли? – прошелестел испуганно мужчина.

- Обормот, ты что ли? – передразнила ломким голосом Кукунюма и пакостливо захихикала. – Обормот спит давно под грязной тряпкой, который ты накрыл клетку несчастной птицы. Только ты всё шарашишься от безделья, – прошипела она, желая посильнее напугать любителя танчиков и пивасика, но передумала и надумала козырнуть знанием Фрейда. – Я – твоё альтер эго, – и снова пакостливо захихикала.

- Альтер… чё? – Мужчина попятился и плюхнулся на табурет, услужливо подставленный Кукунюмой, чтобы тот не разбудил сонное царство, которое, согласно закону о тишине, после 23 ч. по московскому времени будить строго-настрого воспрещалось.

- Теперь я понимаю, почему женщина тебя называет «Мужничё», – вздохнула Кукунюма и отбросила свою тень на заляпанную столешницу. – Ты почему всё время жрёшь? – незлобливо поинтересовалась она.

- Я не всё время… я ещё работаю, – невпопад ответил мужчина и громко икнул. Ему очень хотелось проснуться, чтобы весь этот кошмар одномоментно закончился, но как можно проснуться, если ты не засыпал…

- Соберись уже, – раздражённо прервала размышления мужчины Кукунюма, понимая, что вожделенное общение никак не клеится. – Расскажи мне свою мечту, – нежданно-негаданно душевно задышала она в побелевшее лицо собеседника, надеясь, что ещё не всё потеряно.

- Сейчас соберусь… Мечта… Да, мечта… Есть мечта… Похудеть… –  наконец-то, выдавил из себя мужчина, считая, что в такой ситуации предательскую ложь очень быстро выведут на чистую воду, поэтому только правда и ничего, кроме правды.

- А как же танчики и пивасик… на одиноком острове? – обалдела от неожиданного признания Кукунюма.

- После работы хочется залить будни и переключить извилины, – неуклюже попытался обелить себя мужчина и задышал, как учила хатха-йога при акклиматизации к условиям высокогорья: внешний аппарат дыхания, посредством изменения концентрации кислорода и углекислого газ…

- Престань! Задохнёшься! – веселилась Кукунюма, наблюдая, как мужчина закатил глаза и покраснел от натуги. – Выдохни уже! – и с силой дала леща затухающему сознанию любителю танчиков и пивасика.

Мужчина выдохнул и заплакал, размазывая биологическую жидкость глазных яблок по пухлому лицу. Ему стало очень жалко себя – трусливого неумёху, который цепляется за гиблое существование в надежде поймать за хвост свою давнюю мечту похудеть. Да, похудеть. Вот так просто...

- Чтобы что? – резко прервала самобичевание рыдающего Кукунюма, которая не рассчитывала на сеанс с полным разоблачением подноготной, а всего лишь хотела завязать разговор.

- Чтобы понравится Зое, – мгновенно успокоившись, печально произнес мужчина и снова икнул.

- Так ты совсем не любишь расплывшуюся женщину? – второй раз за вечер обалдела Кукунюма.

- Люблю, очень люблю! – клятвенно заверил примерный семьянин. – С ней удобно… она, ну как мама: ухаживает за мной… постирать, погладить… ужин, обед… всегда на столе…

- И в холодильнике тоже, – подхватила Кукунюма.

-  Да, и в холодильнике тоже, – быстро согласился супруг расплывшейся женщины, покосившись на закрытую дверцу хранилища для еды. – Но я не хочу так, я хочу быть мужчиной, и чтобы она - женщиной. Я хочу, чтобы она была маленькой и хрупкой… Чтобы можно было по-разному – на подоконнике там, в ванной… –  на лице несостоявшегося Казановы появилась мечтательная улыбка от мелькающих картинок интимного свойства. – Супруга не может так. Ей тяжело… и либидо закончилось под тяжестью веса. Зато в соседнем подъезде живёт Зоя. У неё собака – Литиция. Борзая. Худая, как мне нравится. В смысле Зоя мне нравится, не собака, – зачем-то уточнил тайный эротоман и тяжело вздохнул.

- Если я похудею, то предложу Зое погулять вместе… с собаками, конечно, первый раз, а там – слово за слово... – продолжал описывать свои фантазии преданный супруг.

- А если откажет? – вклинилась в эротические грёзы Кукунюма недоверчивым голосом.

- Не, не откажет. Я узнавал. Зоя предпочитает худых, поэтому и деньги не берёт. Вроде как по-любви получается.

- Тебе не кажется, что любовь у Зои какая-то странная – всеобъемлющая? – усмехнулась Кукунюма.

- Женщины всякие бывают, – пожал плечами мечтающий о клубничке. – Моя, например, постоянно ест. Даже ночью… – и мысленно добавил – а потом ложится в кровать и, чавкая, заглатывает непрожёванные куски, думая, что я ничего не слышу, а я-то всё слышу. Хочется её удавить в этот момент, чтобы заткнулась, наконец, и перестала чавкать – закипал мужчина, представляя себе жующую женщину, которая сейчас похрапывала на супружеском ложе.

- Мне ли не знать, мне ли не знать… – вторила его мыслям Кукунюма, брезгливо поглядывая на говорящего и всё больше раздражаясь от невыносимых трелей храпящей. – Вот и побеседовали, познакомились так сказать... Как там у Булгакова – люди, как люди… – Начитанная Кукунюма собрала в кучу разметавшуюся хламиду своего образа и отправилась обратно за холодильник. – А ещё меня называют нечистью, – продолжала она бухтеть, устраиваясь поудобнее за тарахтящей махиной.

Мужчина попытался вспомнить, зачем пришёл в кухню. Задумчиво посмотрел на холодильник и решил, что пойдет спать, а обдумает всё завтра, всё будет завтра…

– Ну, что? Куда пойдем? – снова спросил мужчина, прерывая её горькие размышления.

– Прямо. Пойдем прямо. – Женщина поднялась с лавочки, небрежно подхватила сумочку и не торопясь направилась вдоль аллеи. Незнакомец последовал за ней, с интересом разглядывая невысокую фигурку, тёмные густые волосы, хрупкие запястья рук и узкие ладошки, сжатые в маленькие кулачки.

Маленькая, так и есть – маленькая. Ему очень нравились такие женщины. Было что-то чарующие в их немного детской внешности, которая вызывала желание защитить такую девочку, окружить её вниманием и заботой. Он приблизился, чтобы ещё раз почувствовать еле уловимый аромат духов.

– Пришли, – произнесла женщина, указывая на свободный столик, стоявший неподалёку. – Я не хочу идти в зал кафе. Там много людей и душно, – пояснила она свой выбор. – Лучше здесь, на веранде.

– Согласен. – Они присели и стали просматривать меню в ожидании официанта. – Я предлагаю выпить вина, – мужчина прочитал название и вопросительно посмотрел на незнакомку.

– Можно и вина, – равнодушно ответила та, думая о своём.

– Маленькая, что случилось? – мужчина коснулся пальцев незнакомки, нервно теребивших салфетку.

Какая тёплая рука, – промелькнуло у неё в голове. У того тоже всегда были тёплые руки… – ком подкатил к горлу и слёзы навернулись на глаза. Не нужно вспоминать об этом. Всё кончено. В моей жизни его больше нет. Женщина всхлипнула.

– У каждого из нас случаются тяжёлые моменты, – уклончиво проговорила она осипшим голосом. – Надо просто пережить.

– Пережить что, маленькая? – мужчина нежно взял руку женщины в свои ладони и дотронулся губами до кончиков тонких пальцев.

И тут она заплакала, уткнувшись лицом в шею незнакомца, ещё не зная, что колесо фортуны провернулось и теперь всё будет хорошо.

Она тщательно продумывала и готовилась к освобождению, к тому, как её ненависть развернется во всю ширь малогабаритной квартиры. Представляла, как мать, любившая до беспамятства этого забулдыгу, и не понимавшая, почему на старости лет должна остаться одна, прогонит отца из дома. Вышвырнет, как мусорный мешок, забитый до отказа останками биологического существования. И она поможет этой неумехе, такой сердобольной и всепрощающей. Она поддержит её своей ненавистью. Она будет смаковать каждую минуту, наполненную упоительным ощущением власти, её власти, даруемой ненавистью.

Позднее, вспоминая испуганные глаза отца, оказавшегося в тот день трезвым, и с неподдельным ужасом наблюдавший за её перевоплощением, она с упоением думала, что эффект оказался более впечатляющим, нежели она рассчитывала: он пятился, открывал беззвучно рот, пытался ухватиться руками за дверь…

– Наташа, Наташа, пусть он останется, — вдруг робко попросила мать.

– Останется?! Останется?! — громко выкрикивала она, щедро сдабривая словами матери топку всепожирающей ненависти.

Отца больше нет в их жизни, может его вообще больше нет. Освободившись от подавляющей нелепости, она стала настоящей хозяйкой. Хозяйкой у матери, слепо исполняющей все её прихоти, хозяйкой панельного метража, раскидав по крошечным комнаткам ворох палящих эмоций. Брат не в счёт. Он такой же бесхарактерный, как и мать.

Вскоре появился муж. Она сразу поняла, что этот парень с мягким взглядом, краснеющий от собственной неловкости и неповоротливости, будет беспрекословно подчиняться ей. Он спал у её двери, как преданная собака. Вымаливал свидания. Он просил у неё прощения за то, что когда–то в его жизни была одна — другая. Он бросал работу, мчался, чтобы выяснить, почему она не отвечает на телефонные звонки. Чем больше он старался укутать её в ощущение тепла от пушистого и мягкого пледа, тем больше она ненавидела мужа. Его добродушие большого плюшевого медведя позволяло ей безнаказанно выплескивать свою ненависть. Его неспособность защищаться и нежелание причинять боль подстегивали её воображение, заставляя придумывать всё более изощренные способы унижения.

Она, громко смеясь и извиваясь все телом, изображала его конвульсивные подергивания во время близости. Она с радостью наблюдала, как его голос застревал в гортани, не в силах ответить на её обвинения в мужской несостоятельности. Она могла поклясться, что в такие минуты его мужское начало распадалась на кусочки неопределенной формы, а в глазах появлялись прозрачные капельки солоноватой жидкости.

Первый ребенок стал ещё одним поводом, чтобы подпитывать ненависть к мужу. Сын рос болезненным, вялым мальчиком, поздно начал ходить и разговаривать, и конечно, виноват в этом был муж. Она каждый день напоминала о вине, которую он никогда не сможет искупить. Ведь он изначально никудышный и никчемный. Она просто пожалела его, а теперь вынуждена страдать, и он должен быть благодарен. И он был благодарен. Он заискивающе заглядывал ей в лицо своими одутловатыми щеками. Он отдавал ей заработанное и радовался как ребенок, если она позволяла ему купить несколько порций любимого пломбира.

Она долго не решалась на второго – младенец слишком отвлекает, заставляя ухаживать за собой. Но чем старше становился первенец, тем всё больше она хотела дочку, чтобы передать ей свою силу, убивающую и возносящую. Она расценивала себя как нечто уникальное, поэтому была уверена, что её ненависть настолько бесценна, что не может исчезнуть вместе с ней, она должны воплощаться снова и снова.

На УЗИ сказали, что будет мальчик. Она ответила докторше, что мальчик ей не нужен, у неё уже есть мальчик, а потом всю ночь представляла себе, как умирает этот ненужный. Но он не умер, его пришлось нести домой.

Где-то полгода спустя, она увидела, что муж очень привязался к мальчишке. Именно увидела, на фотографии. Во взгляде этого недотепы было столько любви и нежности, что её даже передернуло от накатившей брезгливости. Впервые за пятнадцать лет семейной жизни в голове промелькнула мысль, что муж начал ускользать от неё. Нет, он её не бросит. Но он перестал принадлежать ей. Что могло произойти? Неужели этот орущий кусок мяса смог отобрать его?!

Она, такая умная и правильная, хитрая и изворотливая, обязательно что-нибудь придумает. Её ненависть подскажет верный ход, её ненависть направит в нужное русло, как это было прежде.

Как–то вечером, когда муж пришел с работы, она объявила ему, что хочет развестись. Раньше при этих словах у мужа начинали трястись руки, в округлившихся глазах появлялся ужас загнанного животного…

Сейчас он продолжал неторопливо раздеваться. Он игнорировал её, он стал безразличен. Впервые за много лет ненависть замкнулась в животе, впиваясь в розовую мякоть утробы своей хозяйки.

– Ты оглох? Я развожусь с тобой!

Её слова повисли, а затем просто растворились в воздухе. В голове пульсировало – он стал как отец, он стал как отец!

Раздавленная и обессиленная, она лежала на кровати. Она перестала быть хозяйкой. Как могло случиться, что это тупое и примитивное существо заняло её место. Место, которое принадлежит только ей, и никто не имеет право присваивать его. Она не сможет дальше с ним жить, как не могла жить с отцом. Но и одна она жить не сможет, она никогда не жила одна. У неё дети, у неё старая и ни на что негодная мать. Он загнал её в угол, он во всем виноват, он предал её…

Новая волна ненависти впилась в сердце и начала сдавливать его. Сначала потихоньку, затем сильнее, еще сильнее… Ненависть как будто наслаждалась тем, что могла причинять невыносимую боль. Она из всех сил старалась угодить своей хозяйке!

- Мы половинки, я так чувствую. А что чувствуешь ты?

- То же, - соглашаешься ты и целуешь мои пальцы.

- Мне не хватает воздуха от счастья, я задыхаюсь от счастья!

- Дыши глубже, - улыбаясь произносишь ты.

- Я заполняюсь пузы́риками счастья!

- Пузырьками, - поправляешь ты.

- Нет, пузы́риками, - настаиваю я.

Мне смешно. Я смеюсь очень громко, звонко хлопая в ладоши. Ты смотришь в мои глаза и улыбаешься.

Пальцы переплетены, крепко, не разомкнуть.

Пожелтевшая трава, опавшие листья… Они ложе для слияния наших тел, для слияния наших душ. Я кладу голову тебе на грудь, закрываю глаза. Ты перебираешь мои волосы, украдкой целуешь макушку, как будто я ребёнок. Я хочу, чтобы этот день длился вечно.

- Всё когда-нибудь проходит, - уверяешь ты.

- Всё когда-нибудь проходит, - очень тихо повторяешь ты, прижимая меня к своему телу.
Похолодало. Мы идём по мощёной дорожке. Каблук застревает в маленькой прорехе между плитками, устилающими ступеньки. Я опираюсь на твою руку, высвобождаю каблук. Ты - моя опора. Я так чувствую.

Пальцы переплетены, крепко, не разомкнуть.

Вдруг разломилось целое, очень быстро и безвозвратно. Я не понимаю, в какое мгновение разлетелась на осколки несбывшаяся жизнь. Я пытаюсь заглянуть тебе в лицо.

- Только не плач, я не могу видеть твои слёзы, - хрипло произносишь ты. Тебе больно. Я вижу, как исказились твои губы.

- Что мне делать?

Молчишь.

- Что мне делать? - кричу я или не кричу. Не понимаю. Надо звонить, вызывать, повторять, что всё плохо, непоправимо плохо. Слушают. Не могу объяснить, глотаю слова, захлебываюсь воплем.

- Ожидайте. - Будничный голос разрывает барабанную перепонку.

Не понимаю. Опять ничего не понимаю, только гудки доносятся из трубки.

Пальцы переплетены, крепко, не разомкнуть.

Всё когда-нибудь проходит - любил повторять ты. Я спешу к тебе и к себе, но больше к тебе. Сегодня праздник. Сегодня солнечный день и праздник. Ты помнишь?