Дни после «первой крови» стали для Арсения тихим адом. Его не трогали физически — кровь, хлынувшая из носа Глеба, и его холодный взгляд послужили временным табу. Но издевательства лишь изменили форму. Теперь его не били — его игнорировали. На лекциях он сидел в самом дальнем углу, и соседние скамьи пустовали, будто вокруг него было заразное поле. В трапезной ему «забывали» положить пайку, а если миска с похлёбкой и оказывалась перед ним, то в ней плавали дохлые тараканы или комья земли. Мастера на занятиях не задавали ему вопросов, а когда он сам пытался что-то спросить, делали вид, что не слышат. Он стал невидимкой, призраком, чьё существование признавалось только для того, чтобы его отрицать.

Но это внешнее давление было ничто по сравнению с тем, что творилось внутри. Клич Предков не умолк, он превратился в постоянный, низкий гул на краю сознания. То был не голос, а ощущение. Ощущение глубокого, древнего Голода. Того самого Голода, о котором шептали призраки в его крови. Он глодал Арсения изнутри, обращая каждую насмешку, каждый презрительный взгляд в уголь, который подбрасывали в эту внутреннюю топку.

И вместе с Голодом росла Искра. Не ярость, которая слепа и горяча. Искра холодного, безошибочного гнева. Гнева, который видел. Его Взгляд из глубин работал постоянно, сканируя окружающих, выискивая слабости, страх, фальшь. Он видел, как дрожат пальцы у того, кто громче всех смеялся. Видел, как поблёскивают потом глаза у мастера, который слишком громко кричал, пытаясь скрыть неуверенность. Видел игру мускулов на лице обидчиков, предсказывая, кто готовится бросить очередную колкость.

Он был губкой, впитывающей их негатив, и эта отрава не отравляла его, а кристаллизовалась. Превращалась в твёрдую, алмазную уверенность: они боятся. Боятся не его, Арсения-оборванца. Боятся того, что он представляет. Проклятия. Падения. Собственной тени, которую они так тщательно загоняли в угол своего благополучного мира.

Пробуждение наступило не в ярости, а в тишине. На очередном практикуме по «Истории Воинских Домов Руси». Мастер, сухой, как гербарий, старик по имени Игнатий, разглагольствовал о доблести и чести княжеских дружин, нарочито обходя стороной все тёмные, неудобные страницы — наёмников из диких племён, ночные резни, отравленные клинки. И упомянул, как некий «один маргинальный род, чьё имя стёрто из летописей за недостойные методы», был использован как таран в одной из междоусобиц, а потом «благородно отстранён от дел за чрезмерную жестокость».

Всё в зале понимали, о ком речь. Десятки глаз украдкой скользнули на Арсения, сидящего в своей угловой тени. Он сидел неподвижно, глядя перед собой. Но внутри что-то щёлкнуло. Как будто последний кристаллик льда встал на своё место в сложнейшем механизме.

Голод внутри утих. Гул предков сменился звенящей, абсолютной тишиной. А Искра… Искра вспыхнула.

Это было не эмоциональное пламя. Это было осознание. Озарение, холодное и ясное, как лезвие. Он понял суть силы своего рода. Она не была в мускулах или в колдовстве. Она была в принятии. В принятии той самой «чрезмерной жестокости», того Голода, той Тьмы, которую все так боялись. Его предки не были монстрами. Они были прагматиками. Они взяли самое грозное оружие, какое только можно найти, — собственное вырожденное, дикое естество — и надели на него ошейник служения. И за это их возненавидели.

Мастер Игнатий закончил лекцию и, по старой академической традиции, предложил желающим «освежить знания» на учебных макетах оружия в конце зала. Это была формальность. Но сегодня…

— Волков, — неожиданно для себя самого произнёс Арсений. Его голос, тихий, но отточенный тишиной, разрезал воздух, как нож. Все замерли. — Я хотел бы освежить знания.

В зале повисло ошеломлённое молчание. Мастер Игнатий поморщился, будто унюхал что-то тухлое.

— Ты? Какие там у тебя знания, кроме драки как последний под воротный гопник?

— Знания моих предков, мастер, — ответил Арсений, вставая. Движения его были плавными, лишёнными прежней скованности. — Вы только что о них упомянули. Хотелось бы продемонстрировать… их методы.

Это был вызов. Открытый и смертельно опасный. Игнатий, краснея от злости, махнул рукой:

— Ладно! Хочешь позориться — твоё дело. Кто выйдет с ним? Чтобы показать, как надо по-настоящему?

На сей раз вызвался не Глеб (тот ещё ходил с шиной на носу), а другой — Степан, сын богатого купца, купившего для него место в Академии. Крепкий, самоуверенный детина, фанатично занимавшийся фехтованием и считавший, что честь и сила измеряются только красивым ударом. Он выбрал самый длинный и красивый тренировочный клинок, сделав несколько грациозных взмахов.

Арсений подошёл к стойке. Его рука, без дрожи, обхватила рукоять самого завалящего, кривого и потёртого деревянного меча. Он не сделал ни одного лишнего движения. Просто занял позицию.

— Начинайте! — рявкнул Игнатий, предвкушая скорый разгром.

Степан атаковал. Не как Глеб, с дикой яростью, а как обученный боец — технично, серией быстрых выпадов, стремясь задеть Арсения по рукам, плечам, выбить оружие. Он играл с ним, демонстрируя своё превосходство.

Арсений не блокировал. Он уворачивался. Казалось, он знал, куда придёт удар, ещё до того, как Степан его начинал. Его тело двигалось с минимальной амплитудой, но с пугающей эффективностью. Он не отступал, а как бы «стекал» с линии атаки, оставаясь всё время на критической дистанции.

Раздражённый неудачей, Степан начал злиться. Его удары стали сильнее, но менее точными. Он занёс меч для мощного рубящего удара сверху — красивого, зрелищного, того, что заставляет зрителей ахать.

И в этот момент Арсений сделал то, что не укладывалось ни в один учебник, ни в один канон «честного поединка».

Он не стал уворачиваться или подставлять меч для блока. Он сделал короткий, резкий шаг вперёд, прямо под замах. И его собственный, кривой и невзрачный деревянный клинок он направил не на противника, а на оружие противника. Но не для парирования.

Он нанёс короткий, хлёсткий, вертикальный удар сверху вниз. Не по мечу Степана. По его клинку. В самую середину, в то место, где дерево, испещрённое старыми ударами, было чуть тоньше.

Раздался звук, который никто в зале никогда не слышал на тренировках: К-Р-А-А-АК!

Не треск, а именно громкий, раздирающий хруст ломающегося дерева.

Красивый, длинный меч Степана переломился пополам. Верхняя часть с лезвием беспомощно отлетела в сторону, ударившись о стену. В руке у ошеломлённого барчука остался лишь короткий обломок рукояти.

Тишина в зале была абсолютной. Даже дыхание замерло.

Арсений стоял неподвижно, его собственный меч был опущен. Он не нападал дальше. Он просто смотрел на Степана, на его лицо, искажённое сначала недоумением, а затем — животным, бессильным страхом. Страхом перед чем-то, что не укладывалось в его картину мира. Перед тем, кого били, но кто вместо того, чтобы сломаться сам, сломал клинок обидчика.

Не силой. Знанием. Знанием слабого места. В оружии. В доспехах. В заученных, красивых приёмах. В самом человеке.

Мастер Игнатий онемел. Его сухая рука дрожала.

Арсений медленно опустил свой тренировочный меч на пол. Звук дерева о камень отозвался гулко в тишине.

— Вот так, мастер, — сказал он всё тем же тихим, ледяным голосом, обращаясь к Игнатию, но глядя поверх всех, в пустоту, где витали тени его предков. — «Методы моего рода». Мы не фехтуем. Мы ломаем. То, что можно сломать. Красивые клинки. Красивые принципы. Красивые жизни.

Он повернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь на остолбеневший зал. Его шаги были твёрдыми. Искра гнева не погасла. Она разгорелась в холодное, устойчивое пламя силы. Силы, которая наконец-то нашла свой фокус. Не в том, чтобы стать сильнее в их игре. А в том, чтобы сломать саму игру.

Они хотели унизить его, заставить играть по их правилам. Он только что показал им, что его правила — другие. Древние. Безжалостные. И первым, что сломалось об них, был не его дух, а их собственный, красивый и бесполезный, клинок.

Пробуждение завершилось. Зверь не просто оскалился. Он показал клыки. И все в этом зале вдруг, с ледяной ясностью, поняли: этот зверь знает, куда кусать.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.

Флигель для обслуги, куда его определил ректор, был не комнатой, а каменной конурой. Полуразрушенная постройка на задворках академического сада, пахнущая плесенью, мышиным пометом и вековой пылью. Здесь не было кровати — лишь груда заплесневелого сена в углу. Не было свечи — только луна, пробивавшаяся сквозь разбитое слуховое окно, рисовала на стенах бледные призрачные узоры.

Но Арсений не чувствовал холода. Не чувствовал усталости после дня унижений и того короткого, жестокого всплеска насилия. Внутри него всё горело. Волчья жажда, подпитанная болью от ударов и острым, солоноватым вкусом чужой крови (он невольно облизал губу, когда она брызнула ему на лицо), крутила в животе не голодом, а сгустком ярости. Ярости холодной, расчетливой, как отточенный клинок.

Он сидел на полу, прислонившись к сырой стене, и смотрел на свои руки. Руки, которые час назад держали деревянный меч и нанесли тот удар головой. В них не было ни сожаления, ни триумфа. Была странная, звенящая пустота. Как будто внутри него образовалась вакуумная полость, и туда теперь засасывало всё: звуки ночи за окном, лунный свет, отголоски смеха из главных корпусов, где пировали сытые, довольные ученики.

И сквозь эту пустоту начал пробиваться голос.

Сначала — как шорох. Едва уловимый, будто тысяча мёртвых листьев перетирается на ветру где-то глубоко, глубоко под землёй. Потом — как стук. Неровный, навязчивый, будто кто-то пытается выбить дверь изнутри гроба. Стук в его собственные виски.

Арсений зажмурился, прижал ладони к ушам. Бесполезно. Звук шёл не извне. Он поднимался из самых глубин его существа, из каждой клетки, хранившей память о предках, чьи кости истлели в склепе Черного Волкодава. Это был не один голос. Это был хор. Шепот десятков, сотен усталых, яростных, горьких душ. Они не говорили словами. Они вкладывали в его сознание образы. Вспышки. Осколки.

Лесная чаща, темнее ночи. Запах хвои, крови и озверевшего пота. Он (не он, но он) стоит над телом поверженного зверя с клыками длиннее кинжала. Вокруг — сородичи с горящими в темноте глазами. Не человеческие. Волчьи. Гортанный, победный вой, подхваченный десятками глоток. ЧУВСТВО: ПЕРВОБЫТНАЯ СИЛА. ЦЕНА: ЧЕЛОВЕЧНОСТЬ.

Пиршественный зал при тусклом свете факелов. На столе — кабанья голова. Он (другой он) в дорогих, но грубых боярских одеждах, с чашей в руке. Рядом — князь, хмурый, с тяжёлым взглядом. «Служить будешь, Волк? Или снова в чащобу?» Глоток вина, жгучего, как ненависть. КИВОК. ЧУВСТВО: УНИЖЕНИЕ, ПРИНЯТОЕ КАК НЕОБХОДИМОСТЬ. ЦЕНА: ГОРДОСТЬ.

Тёмная комната, пахнущая травами и кровью. Старая женщина с лицом, как морщинистая кора, водит его (ещё одного его) рукой над чашей с дымящейся жидкостью. «Сила рвётся наружу. Её нельзя дать. Её можно только ВЗЯТЬ. Украсть у Тьмы, что живёт в нашей же крови. Но она потребует платы…» РЕЗКАЯ БОЛЬ. ВСПЫШКА БАГРОВОГО СВЕТА. ЧУВСТВО: ТРИУМФ, СМЕШАННЫЙ С УЖАСОМ. ЦЕНА: ПРОКЛЯТИЕ.

Обрушивалось всё разом. Войны, клятвы, предательства, тёмные ритуалы в глухих лесах, когда род Волковых ещё был не боярским, а чем-то иным, более древним и страшным. Он видел, как его предки торговались с силами, которых боялось само княжеское войско. Как они становились незаменимыми «пограничными псами» — беспощадными, эффективными, внушающими ужас и врагам, и союзникам. Как их потом, когда нужда миновала, стали бояться, сторониться, шептаться о «волколаках» и «договорах с нечистью». Как их медленно, вероломно оттесняли, лишали земель, клеймили проклятыми.

Клич Предков. Это был не зов к подвигу. Это был стон. Стон ярости, обиды, жажды мести, закопанной вместе с ними в сырую землю. Они не звали его восстановить честь рода. Они кричали из небытия, требуя воздаяния. Их сила, вырванная у тьмы и обращённая на службу свету, была отвергнута. Их кровь объявлена нечистой. И теперь их последний отпрыск, жалкая тень, должен был стать их орудием.

Стук в висках превратился в грохот. Арсений скрипнул зубами, ощущая, как его рассудок вот-вот треснет под напором этого ледяного, безумного потока. Он упал на колени, упёршись лбом в холодный камень пола, пытаясь удержаться в реальности.

— Хватит… — прохрипел он, и его голос потонул в рёве хора мёртвых. — Оставьте меня…

Но они не оставляли. Наоборот. Поток сконцентрировался. Образы сменились знанием. Не словами, а инстинктами, вбитыми в плоть и кровь.

Знание первое: Кровь помнит боль. Чужую боль можно сделать своим топливом. Улови миг страха в глазах врага, вдохни запах его крови — и его слабость станет твоей силой. На краткий миг. Это было не умение, а озарение. Он понял, почему после того удара головой ярость не утихла, а стала холоднее и острее. Он подсознательно впитал шок и боль Глеба.

Знание второе: Тени служат тем, кто не боится собственной тьмы. В местах, где лилась кровь твоего рода, ты не гость. Ты хозяин. Приди. Возьми. И перед его внутренним взором всплыла не крипта, а другое место. Где-то здесь, в самой Академии или под ней. Место силы, отмеченное насилием Волковых. Забытое всеми, кроме камней и крови в земле.

Знание третье, самое страшное и манящее: Сила не даётся. Она берётся. Первый шаг — признать Голод. Второй — найти Источник. Третий… разорвать его и проглотить. Это было уже не воспоминание. Это был ритуал. Обрывки древнего, запретного знания о том, как его предки «подпитывали» свой род, черпая мощь не из молитв или тренировок, а из чего-то иного. Из боли, отчаяния, самой жизненной силы поверженных врагов. Именно за это их и прокляли.

Голос стих так же внезапно, как и появился. В конуре воцарилась тишина, теперь звенящая и тяжёлая, как свинец. Арсений лежал на полу, весь в холодном поту, дрожа как в лихорадке. В ушах стоял оглушительный звон, но стук в висках прекратился.

Он медленно поднялся. Лунный свет теперь падал на него иначе, будто освещая не нищего боярина, а что-то другое. Он подошёл к луже воды, скопившейся в выбоине на полу, и заглянул в своё отражение.

Глаза. В них горело то же холодное пламя, что и в образах предков. Но теперь в глубине зрачков, казалось, шевелилась тьма. Не пустота. Живая, древняя, голодная тень его рода.

«Запретное знание стучится в виски», — подумал он. И это было не метафорой. Оно уже было внутри. Оно ждало, когда он отважится им воспользоваться.

Клич Предков был услышан. Он не звал его к славе. Он звал его в бездну. В ту самую бездну, из которой Волковы когда-то добыли свою силу и в которую в итоге рухнули.

Арсений выпрямился. Дрожь прошла. На её месте осталась та же ледяная, нечеловеческая решимость, что и в зале после боя.

Они хотели сломить его насмешками и побоями. Его предки предлагали нечто иное: сломаться, чтобы стать сильнее. Отказаться от последних остатков того, что делало его «благородным», и принять свою суть. Суть волка, загнанного в угол. Суть тени, которая помнит, как быть когтем и клыком.

Он посмотрел на луну в разбитом окне.

— Хорошо, — прошептал он в тишину, обращаясь и к призракам в своей крови, и к врагам за стенами этой конуры. — Вы хотите тень? Вы хотите зверя?

Его губы растянулись в подобие улыбки, в которой не было ни капли тепла.

— Когда вы его получите. И тогда вы вспомните… почему боялись нас.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.

Приёмная ректора пахла дорогим деревом, лавандой и безразличием. Сам ректор, старый князь Воронцов, с лицом, напоминающим высохшую пергаментную карту, выслушал его молча, не поднимая глаз от какого-то свитка. Его пальцы, унизанные перстнями с потускневшими гербами, медленно перебирали четки из черного нефрита.

— Арсений Волков, — произнес он наконец, и имя в его устах звучало как диагноз. — Ты жив. Любопытно. Твоё место в Академии… оспорено. Твой род исключён из реестра боярских фамилий. Ты не внёс плату за обучение за последние три семестра. По всем законам и уставам, ты здесь — никто.

Он поднял на Арсения глаза. В них не было ни злобы, ни страха. Только усталое, холодное равнодушие камня, на который упала неприятная, но мелкая соринка.

— Однако, — Воронцов вздохнул, — формально, до объявления тебя мёртвым или до официального указа об окончательном упразднении рода, твой студенческий статус в подвешенном состоянии. Изгнать тебя силой… не по-христиански. Да и лишнего шума не нужно.

Арсений молчал, стоя посреди ковра с вытканными драконами. Он чувствовал, как Взгляд из глубин цепляется за детали: потёртую нить на мантии ректора, едва заметную дрожь в левой руке, слишком тщательно подобранные слова. Воронцов боялся. Не его, Арсения. А чего-то большего. Проклятия? Скандала? Или, возможно, тех, кто приказал «убрать» последнего Волкова и теперь мог быть недоволен провалом?

— Ты будешь допущен к занятиям, — вынес приговор ректор. — Но на особых условиях. Твоя стипендия аннулирована. Жить будешь в старом флигеле для обслуги. На еду, одежду и книги — не рассчитывай. И помни: одно нарушение, один малейший повод, и ты будешь выброшен за ворота как бродяга. Понял?

Это был не шанс. Это была пытка. Медленная, изощрённая. Его оставляли здесь не для учёбы, а для демонстрации. Чтобы все видели, во что превратился некогда грозный род. Чтобы он сам, день за днём, вкушал унижение и в конце концов либо сбежал, либо сломался.

— Понял, — хрипло ответил Арсений.

— Прекрасно. Первый звонок уже прозвенел. Ступай в зал боевых искусств. У тебя пропущено три практических занятия по «Основам честного поединка». Мастер Брячислав будет… рад тебя видеть.

Зал боевых искусств «Светоча» был огромным, с высоким потолком, устланным дубовыми матами и пропахшим потом, маслом для доспехов и амбициями. Когда Арсений, в своих лохмотьях, переступил порог, гул голосов стих, сменившись сначала изумлённым шёпотом, а потом — откровенным, громким смехом.

В центре зала, на главном мате, уже шли спарринги. Молодые барчуки и княжичи в лёгких тренировочных кожаных дублетах фехтовали на деревянных мечах или отрабатывали приёмы борьбы. Увидев его, многие прервались.

Мастер Брячислав — грузный, как медведь, мужчина с седыми усами и лицом, изуродованным старым шрамом от щеки до подбородка, — обернулся. Его маленькие, свиные глазки сузились.

— А, — прохрипел он голосом, похожим на скрежет телеги по булыжнику. — Возвращение пропавшего без вести. Волков. Решил вспомнить, как держать оружие? Или просто пришёл помыть полы?

Хохот прокатился по залу. Арсений стоял, сжимая кулаки. Голод в животе, усиленный Волчьей жаждой, скрутился в тугой, болезненный узел злости.

— Мастер Брячислав, — глухо отозвался он. — Ректор велел явиться на занятие.

— На занятие? — Брячислав фыркнул, подойдя ближе. Он был на голову выше и вдвое шире в плечах. — Смотрите-ка, всё по правилам. Ну что ж. У нас как раз практика. «Дружеские» спарринги для восстановления навыков. — Он окинул взглядом зал. — Кто хочет помочь боярину Волкову вспомнить азы?

Рука взметнулась вверх мгновенно. Это был Глеб Зарецкий. Отпрыск богатого, хоть и не самого знатного рода, известный задира и любимец мастера. Высокий, рыжеволосый, с самодовольной ухмылкой на румяном лице. Он давно уже считал травлю последнего Волкова своим хобби.

— Позвольте мне, мастер! — выкрикнул Глеб, выходя на мат. В руке он держал тренировочный деревянный меч, тяжёлый, с тупыми, но болезненными гранями.

— Почему бы и нет, — ухмыльнулся Брячислав. — Только помни, Глеб, о снисхождении. Противник явно не в форме.

Снисхождение. Это был пароль. Поединок-издевательство. Не для победы, а для того, чтобы выставить его на посмешище, чтобы он уполз отсюда с новыми синяками и сломанной волей.

Арсению всучили в руки такой же деревянный меч. Он казался непомерно тяжёлым. Мускулы, ослабленные днями скитаний и годами недоедания, дрожали. Он принял самую простую стойку, какую помнил.

Глеб даже не стал церемониться. Он не сделал поклон, не занял позицию. Он просто ринулся в атаку, размахивая мечом с явным намерением не фехтовать, а бить.

Первый удар пришёлся по попытке блока. Дерево со скрежетом ударило по дереву, и Арсения, несмотря на всю ярость Волчьей жажды, отбросило на шаг назад. Боль, острая и знакомая, отдалась в запястье.

— Ой, — с притворным сочувствием протянул Глеб. — Слабоват, боярин? Не наелся, должно быть?

Второй удар — низкий, подсекающий, по ногам. Арсений едва отпрыгнул, потеряв равновесие. Он споткнулся, едва не упал. Хохот в зале стал громче.

— Смотрите, как скачет! — крикнул кто-то.

— Как заяц перед гончими!

Глеб играл с ним. Наносил несильные, но унизительные удары: шлёпал плашмя по бедру, тыкал рукоятью в грудь, заходил сбоку и бил по спине, когда Арсений поворачивался. Это не был бой. Это было избиение, прикрытое маской учебного поединка. Каждый удар сопровождался язвительным комментарием, каждый пропущенный блок — взрывом смеха.

Кровь стучала в висках Арсения. Унижение липкой, горячей волной подкатывало к горлу. Но вместе с ним, из той самой глубинной пустоты, выползало нечто иное. Холод. Ледяная, безэмоциональная ясность. Его Взгляд из глубин перестал быть просто зрением. Он начал анализировать.

Он видел не просто противника. Он видел шаблон. Глеб атаковал размашисто, с замахом, любуясь своей силой. Его левая нога при широком ударе всегда была чуть впереди, перегружена. Его глаза следили не за оружием Арсения, а за его лицом, выискивая страх. Он дышал ртом, уже немного запыхавшись от собственной прыти.

Слабость.

Арсений пропустил очередной удар по плечу (глухая боль, он крякнул), откатился по мату, делая вид, что совсем потерял силы. Он опустил меч, словно не в силах его держать, склонил голову, изображая полное поражение.

— Ну что, Волков? Сдаёшься? — издевательски спросил Глеб, приближаясь, чтобы «добить» ударом плашмя по голове — финальное унижение.

В этот момент, когда Глеб занёс руку для широкого, размашистого удара, переступив на ту самую, перегруженную левую ногу, Арсений рванулся.

Не назад. Не в сторону. Вперёд. Коротко, резко, как пружина, которую до предела сжали. Он не стал поднимать меч для блока. Он бросил его.

Деревянный клинок с глухим стуком ударил Глеба по голени, не причинив серьёзного вреда, но вызвав неожиданную, рефлекторную боль. Глеб ахнул, инстинктивно перенеся вес на другую ногу. Его идеальная стойка нарушилась на долю секунды.

Этой доли хватило.

Арсений, продолжая движение, проскочил внутрь дистанции Глеба, туда, где деревянный меч был беспомощен. Он не бил кулаком — у него не было силы пробить дублет. Он ударил головой. Со всего размаха, как таран, вперёд.

Лоб Арсения со всей силы встретился с переносицей Глеба.

Раздался отвратительный, хрустящий треск.

Глеб взвыл — не от боли, а от шока и невыносимой, взрывной агонии. Он отлетел назад, руки вцепились в лицо, из которого уже хлестала тёмная, алая струя, заливая рот, подбородок, дублет. Он рухнул на маты, забился в немой, сдавленной истерике.

В зале воцарилась мёртвая тишина. Смех, улюлюканье — всё исчезло, срезанное одним звуком ломающегося хряща. Даже мастер Брячислав замер, его свиное лицо обезобразила гримаса изумления и ярости.

Арсений отступил на шаг. На его лбу осталось кровавое пятно — своя кровь смешалась с чужой. Он стоял, тяжело дыша, глядя на корчащегося на полу Глеба. Внутри не было триумфа. Не было и страха. Был только всепоглощающий, первобытный холод. И ощущение… правильности.

СИТУАЦИЯ ПРОАНАЛИЗИРОВАНА: ПРИМЕНЕНИЕ НЕТРАДИЦИОННОЙ ТАКТИКИ ПРОТИВ ПРЕВОСХОДЯЩЕГО ПРОТИВНИКА.

РОДОВОЙ ИНСТИНКТ «ВОЛЧЬЯ ЖАЖДА» РЕАГИРУЕТ НА ПЕРВУЮ КРОВЬ.

ЭФФЕКТ: ВРЕМЕННЫЙ ПРИРОСТ К ЯРОСТИ И БОЕВОМУ АЗАРТУ. БОЛЬ ПРИТУПЛЕНА. ВОСПРИЯТИЕ УСКОРЕНО.

Мастер Брячислав пришёл в себя первым.

— ТЫ… ТЫ УБИЙЦА! УБЛЮДОК ПРОКЛЯТЫЙ! — заревел он, срываясь с места.

Но Арсений уже повернулся к нему. Его взгляд, полный того самого ледяного, нечеловеческого спокойствия, заставил старого воина на миг замереть.

— Это был поединок, мастер, — произнёс Арсений тихо, но так, что слова упали в гробовую тишину зала. — Вы сами сказали: «дружеский спарринг». Он атаковал. Я защищался. Он пренебрёг защитой, полагаясь на силу. Это — его ошибка. Не моя вина.

Он посмотрел на свою окровавленную руку, потом на лицо мастера.

— Первая кровь пролита. Но не последняя.

С этими словами он развернулся и пошёл к выходу, оставляя за собой море ошеломлённых лиц, хлюпающие звуки, которые издавал Глеб, и тяжёлый, медный запах крови, впервые за много лет пропитавший тренировочные маты Академии «Светоч».

Издевательство должно было сломить. Но что-то пошло не так. Они хотели увидеть тень, ползущую в страхе. Они увидели нечто иное. Не боярина. Не тень.

Они увидели зверя, который, загнанный в угол, забыл про честь и правила и вспомнил только один закон — закон выживания. И этот зверь только что впервые оскалил клыки.

Первый звонок отзвенел. Теперь в воздухе висел иной звук — звон тишины, звенящей от страха и ненависти, и сладкий, терпкий запах первой крови. Игры кончились.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.

Путь от Черного Волкодава до стен Академии «Светоч» занял три дня. Три дня блужданий по забытым тропам, три ночи, проведенные в тревожном полусне под открытым небом, где каждый шорох заставлял его вздрагивать и сжимать найденную в развалинах сторожки старую, ржавую кочергу — его первое «оружие». Система Наследия молчала, но её пассивные эффекты работали. Волчья жажда превращала спазмы в желудке в тлеющий, назойливый гнев, который придавал шагу упрямую твердость. Взгляд из глубин рисовал мир в мрачных тонах, подсвечивая следы насилия на земле — бурые пятна крови, обрывки одежды, стрелы, воткнувшиеся в деревья. Этот мир за стенами был жесток, и он видел его без прикрас.

И вот, на четвертое утро, он стоял перед ними.

Стены «Светоча». Не крепостные, конечно, но высокие, из белого тесаного камня, украшенные гербами знатных родов, преподававших здесь или щедро жертвовавших на её содержание. Ворота, отлитые из бронзы с серебряной инкрустацией, изображали восходящее солнце, озаряющее раскрытые свитки. Символ знания, света, благородства. Арсений чувствовал, как его собственная, серая тень падает на этот сияющий металл, словно пятно.

Он был в тех же погребальных одеждах, теперь покрытых дорожной пылью и пятнами от болотной воды. Волосы спутаны, лицо бледное, с темными кругами под глазами, в которых, однако, горела не усталость, а та самая, новая, ледяная внимательность. Он был похож на призрака, на нищего бродягу, забредшего не в те ворота.

Стража у ворот — двое сытых, бравых парней в лакированных кирасах с гербом Академии — сразу насторожилась. Копья скрестились с лязгом, преграждая путь.

— Стой! Место, оборванец! Здесь Академия Вельмож, не богадельня. Проходи мимо, — бросил старший, глядя на него сверху вниз.

Арсений поднял голову. Он не сказал ни слова. Просто посмотрел. Его Взгляд из глубин, непроизвольно активировавшийся, скользнул по стражникам. Над ними не всплывали руны, как в Системе, но он видел. Видел мельчайшие детали: поношенный ремень у одного, крошечную трещину в лакировке кирасы у другого, каплю пролитого хмельного на рукав. Видел в их глазах не столько бдительность, сколько скуку и привычное презрение ко всему, что ниже их положения. Он видел их слабость — самодовольную, укоренившуюся.

— Я здесь учился, — произнес Арсений наконец. Голос был тихим, хрипловатым, но без тени просьбы. Констатация.

Стражи переглянулись. Младший фыркнул.

— Учился? Тут княжеские да боярские отпрыски учатся. Не видать тебя ни боярином, ни отпрыском. Ступай, пока по шее не отведали.

— Мое имя — Арсений Волков, — сказал он, и в тишине утра это имя прозвучало как удар хлыста по натянутой коже.

На лицах стражей промелькнуло сначала недоумение, затем — узнавание, и следом, как волна, — отвращение, смешанное со страхом. Волковы. Проклятый род. Тот, о котором шептались по углам, которого боялись упоминать вслух. И этот оборванец — последний отпрыск? Живой?

— Волков? — старший стража бледнел. — Ты… тебя же…

— Думали, я мертв? — Арсений закончил за него. — Ошиблись. Пропустите. У меня есть право вернуться. По уставу Академии.

Он не знал устава. Но сказал это с такой ледяной уверенностью, что стражи замешкались. Открывать ворота такому? Но и трогать последнего (пусть и проклятого) боярина, пусть и в лохмотьях… Последствия могли быть непредсказуемы. Проклятия — штука серьезная.

Пока они препирались шепотом, у ворот стали собираться первые ученики. Молодые люди и девушки в дорогих, хоть и скромных по академическим меркам, кафтанах и платьях. Их утренний смех и болтовня смолкли, сменившись шепотом и указательными пальцами.

— Смотри-ка, это кто?

— Да это же Волков! Тот самый…

— Боже, во что он превратился? Словно из могилы вылез!

— И запах… от него разит болотом и смертью.

— Как он посмел сюда явиться? Его же изгнали де-факто!

Взгляды. Десятки взглядов. Они впивались в него, как иглы. В них не было простого любопытства. Было презрение. Горячее, ядовитое, отточенное годами убеждения в своем превосходстве. Он был для них олицетворением падения, позора, живым напоминанием о том, что даже боярский род может скатиться в грязь. И они, отпрыски процветающих домов, боялись этого падения как чумы, а потому ненавидели его всеми силами.

Арсений стоял, принимая этот град взглядов. Его Волчья жажда отозвалась на унижение не болью, а приливом странной, холодной ярости. Он не опустил глаз. Он смотрел в ответ. И его взгляд, острый, бездонный, лишенный былой робости, заставлял некоторых отводить глаза первыми.

Ворота со скрипом приоткрылись ровно настолько, чтобы мог пройти один человек.

— Проходи, — пробурчал старший страж, избегая смотреть ему в лицо. — Но к ректору. Сразу. Решать твою участь будут.

Арсений шагнул в щель, проскользнув мимо холодного бронзового литья. Он вошел в Академию.

И здесь, в сияющем чистотой внутреннем дворе, вымощенном белым мрамором, контраст стал еще невыносимее. Он был черной, живой кляксой на безупречном полотне. Ученики, идущие на лекции, замирали, образуя вокруг него молчаливый, враждебный круг. Шепоток уже не скрывали:

— Тень. Настоящая тень.

— Как он посмел осквернить своим присутствием «Светоч»?

— Должно быть, пришел просить милостыню. Или ищет, где украсть.

— Надо бы дворникам сказать, вымести этот мусор.

Он шел по центральной аллее к главному зданию — массивному сооружению с колоннами и витражными окнами. Его шаги отдавались глухо по камню. Он чувствовал на спине жар сотен глаз. Он был не боярином. Он был тенью. Призраком прошлого, явившимся, чтобы смутить их сытое, упорядоченное настоящее.

Но внутри, в той самой пустоте, которую он принес из склепа, что-то шевельнулось. Не страх. Решимость. Они видят тень? Пусть. Но они забыли одну простую вещь.

Даже тень появляется только тогда, когда где-то есть свет. И если он — тень, то значит, где-то здесь, среди этого сияющего мрамора и надменных лиц, все еще горит огонь, который отбросил его. Огонь их страха, их ненависти, их вины.

И он пришел, чтобы сначала почувствовать его тепло.

А потом — чтобы погасить.

Дверь в приемную ректора была перед ним. Он протянул руку, чтобы толкнуть тяжелое дубовое полотно, покрытое резьбой. Его рука, исхудавшая, бледная, на мгновение замерла в воздухе.

Он глубоко вдохнул. Запах воска, старого пергамента и высокомерия.

Он вошел. Не как проситель. Как напоминание. Первый шаг в этой сияющей цитадели лжи был сделан. Самый унизительный — позади.

Теперь начиналось самое интересное.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.

Hello, World! это Марк, глава уже здесь.

Я позволил себе постоять несколько минут, просто наслаждаясь открывшимся живописным видом. А после стал планомерно изучать видимые мне окрестности. Вопреки моим опасениям это место было достаточно густонаселено. С моего ракурса я не видел всего, но прямо вдоль лавовой реки, по широкому центральному проспекту на самом дне, двигалась целая процессия.

Даже с такого расстояния я мог различить яркие цвета их одежд, контрастирующие с почти черным камнем, и услышать отголоски музыки – гулкий бой барабанов эхом разносился по всему гроту, а аккомпанементом им служили массовые гортанные песнопения.

Местный праздник? Вполне возможно, что именно там собрался вообще весь город, а мне просто повезло попасть в самый бедный квартал, населённый исключительно нищуками. Все хоть сколько-то зажиточные граждане явно жили прямо в гроте, а вот избытки населения расселялись в таких штольнях, вырубленных прямо в породе.

Что же, это мне только на руку, вряд ли хоть кого-то из местных будут беспокоить россказни мальчишки из бедного квартала – ненадежный источник информации. Мне же стоит первым делом привести себя в порядок. Капитанский китель, измазанный в грязи и пахнущий как общественный нужник, прямо кричит, что для этого места я чужак. Я бы предпочел разведать обстановку привлекая намного меньше внимания.

Штольня, из которой я пришел, выходила на широкий рукотворно выдолбленный в скале выступ-балкон, который под небольшим уклоном уходил вниз, в противоположную от окна грота сторону. Я пошел именно туда. По пути каждые метров тридцать виднелся темный проход, по все видимости, ведущий в аналогичные штольни-улочки исключительно для бедняков. Это было очевидно по медленно вытекающим открытым канализационным каналам.

Улица-балкон, по которой я шел, закончилась, сменившись резкими поворотом вниз, что вёл на уровень пониже. Всё это сильно напоминало спуск в карьер, идущий зигзагом. Поток нечистот, к слову, не сворачивал, а уходил дальше, стекая прямо вниз с обрыва. Дёшево и сердито.

Уровень ниже уже выглядел намного богаче. Это было заметно, потому что отдельные вырезанные прямо в скале «здания» имели прямой выход на эту улицу. Были у таких домов и окна, как правило с металлическими, а иногда и деревянными резными ставнями. Уверен вид из этих окон был просто волшебным. Сама темная стена уже не была такой безликой, местами были видны элементы декора, вырезанные прямо в скале.

Кое-где наблюдались и уходящие в глубь, куда более широкие и к тому же хорошо освещенные туннели. Каждый вход был украшен, подобно арке, а также имел свою собственную «табличку» прямо над входом. На этих табличках были изображены уже знакомые мне символы для обозначения чисел, всё та же неудобная угловатая система, напрямую из разговорника языка Мкая.

Например, сейчас я проходил у тоннеля под номером восемнадцать. Меня порадовал явный прогресс в развитии местной культуры. Да число десять – всё ещё круг, но вот цифра восемь больше не восьмиугольник, а перечеркнутый квадрат – почти настоящая арабская восьмёрка. Полагаю, в таком виде выскребать число в камне попросту проще, от того и началась эволюция в правильном направлении.

Семнадцатый проход встретил меня обновлённой семёркой – тот же перечёркнутый квадрат, но правый нижний угол был скруглён. Можно было и лучше, но это тоже прогресс. У шестёрки скруглено уже два угла – простая понятная любому логика. А вот пятёрка меня порадовала: она так и была пятиугольником, но теперь это был условный «алмаз». Развитие – это хорошо, предполагаю свою лепту внесли всякие пришлые из более развитых миров. Но вековую культуру в одночасье не сломать, такие вещи меняются постепенно – шаг за шагом.

Напротив пятнадцатого прохода с балкона, с небольшим уклоном шел подвесной цепной мост, что вёл по всеё видимости в центр города. Стоит ли пойти туда в поисках лавок, или лучше поступить аккуратнее и попросту вломиться в один из домов и стащить необходимые мне одежды, пока город почти обезлюдел?

Почти, потому что, я уже видел несколько теней в туннелях. Предполагаю различные преступные элементы не постеснялись воспользоваться шумихой и стащить что-нибудь. Что же я последую их примеру…

Но мне не дали. Прямо из прохода возникла массивная фигура, вооруженная чем-то напоминающим гвизарму. Явно местный хранитель правопорядка, и он не доволен тем, что увидел меня здесь. Вырубить его прямо тут? Не вариант, слишком открытое пространство, а у всяких стен есть глаза. Закосить под дурачка?

– Кэ йо катеба тук, кирли кода? – злобно выплюнул мужик, в кривом шлеме без забрала, тыча в меня острым концом своей палки. Его бронзовое лицо растянулось в гримасе, как у полицейского, что поймал мальчишек, ворующих яблоки в чужом саду.

По сути, он со слегка кривым говором спросил меня: «что ты делаешь здесь, (вероятно ругательство, так как кирли – замусоренный/грязный)?». Так надо правильно разыграть карты, закосить под безобидного дурочка, пойти с ним, а как он расслабиться устроить допрос с пристрастием в тёмном переулке.

– Я шел туда – ответил, имитируя голос Мкая, указывая в сторону главной улицы. На более сложную фразу мне не хватает знания языка, к тому же я не знаю, что там происходит. Некое событие собравшее весь город, но что это конкретно? Праздник? Похороны? Жертвоприношение? Хрен угадаешь, да и слов на этом языке я таких не знаю.

Стражник мне явно не поверил, что не удивительно. Поди, принял меня за местного воришку. Он неприятно, но не стремясь реально навредить, уколол меня в грудь наконечником своего палки. Показал на пятнадцатый проход, и не опуская своего оружия повел меня прямо туда.

Когда мы оказались в проходе, ситуация обострилась – там ждал его напарник. Чего и следовало ожидать. Справится сдвумя сразу вполне реально, главное поймать правильный момент. Я шел, пятясь как рак, пока сзади за руку меня не схватил его напарник, и больно заломав руку, упер меня лицом в ближайшую стену. Больше острый наконечник не угрожал мне, но правильный момент всё ещё не наступил.

Стражник ждать не стал, достал мой клинок из ножен и отбросил его в сторону, а после начал рыть в моих карманах, под надзором своего напарника. Я же продолжал ждать, главной проблемой были не стражники, а любопытная пара глаз, что с интересом наблюдала за процессом из глубины туннеля. Свали уже наконец, мне свидетели не нужны.

Рыскающий по моим карманам ублюдок залез уже в подсумок с «Кровью земли». Достав сразу горсть, он с радостью в глазах показал их своему напарнику. Оба находкой были довольны и явно радовались халяве. Оба явно знали, что это и какую высокую ценность представляет.

Наконец случилось то, чего я так ждал. Стражник с гвизармой наконец увидел любопытный взгляд из глубины коридора и грубо что-то гаркнул в ту сторону. Свидетель обыска наконец свалил, «развязав мне руки». Бедолага собственноручно подписал свой смертный приговор.

Я почувствовал, как уголки моих губ сами по себе поползли вверх, растягиваясь в холодной, хищной ухмылке. Стражник, обыскивавший меня, заметил это. Его пальцы на мгновение замерли, а в глазах мелькнуло недоумение. Он почувствовал, что что-то не так. Но было уже поздно. Моя кисть уже неестественно изогнулась, а коннектор-ручка, что вживлена в мой палец, уже воткнулась в руку стражника. Секунда и нейрощупы быстро прожигают себе дорогу сквозь тело стражника, устремившись к его мозгу.

Бедняга успел лишь едва гаркнуть, как потерял связь с собственным телом. Я не стал отключать его слух и зрение, он должен увидеть то, что сейчас будет собственными глазами. Должен прочувствовать липкий страх, что сделает его куда более сговорчивым в будущем.А дальше дело за малым.

Выскальзываю из ослабшей хватки оседающего тела, а затем одним рывком сокращаю дистанцию с его напарником. Тот, едва успев среагировать, опускает лезвие своего оружия, но уже поздно, я был быстрее. Толстая костяная игла уже вонзается прямо в глаз ублюдка, с отвратительным влажным хрустом. Крови нет, лишь стон, сорвавшийся с уст. Он умер сразу, даже не успев понять, как именно это случилось.

Я бросаю взгляд на его парализованного друга, он лежал на спине в грязи. Он видел всё, его лицо, радостное от лёгкой добычи ещё несколько секунд назад, теперь было искажено гримасой первородного ужаса. Ему хотелось кричать, но выходило лишь тихое мычание.

Не теряя времени, выбиваю замок на ближайшей двери и затягиваю оба тела внутрь. Вернувшись на улицу, я на всякий случай осматриваюсь, вроде никого. Подбираю трофейную гвизарму и выроненные камушки, а затем возвращаюсь во тьму к стражникам.

Помещение было жилым. Уже знакомые, выдолбленные прямо в скале уступы, застеленные каким-то тряпьем. Узкие полки заставлены различным бытовым скарбом. В стене даже виднелась небольшая дверь, либо дополнительная комната, либо чулан. Я прислушался. Тишина. Идеальное место. Достаточно уединенное, чтобы никто не услышал криков, которых, впрочем, и не будет. В комнате было достаточно светло. Источником света служил небольшой огонёк, вмурованный прямо в стену. А к нему была небольшая металлическая задвижка, призванная выключать свет, по всей видимости.

Ладно, я ещё успею всё тут осмотреть, а сейчас меня ждёт сладкое, в лице паникующего стражника. Его друга я поспешил высушить, не пропадать же добру. Вставил кристалл «Кровь земли» прямо в теперь уже пустую, чуть кровящую глазницу, а дальше он справится сам.

– Жижа, а общаться с его мозгом напрямую ты можешь? Как это происходит с моим?

– Долго/сложно/дорого, нужно учиться.

– Как долго?

– Двадцать восемь часов.

«Удивительно точная оценка» – подумал я. Вероятно столько времени ей потребовалось, чтобы понять, как общаться лично со мной. Я и раньше задумывался о подобном методе коммуникации, но проверить времени не было. Не удивительно, что на исследование и интерпретацию сигналов из чужого мозга необходимо время, а вот то, что на это нужно чуть больше суток меня поражало.

В будущем, когда у меня наконец будет время, следует поучиться этому на большой выборке не слишком враждебных индивидов. Почти наверняка, можно выявить конкретные паттерны, что при регулярной практике позволит общаться с чужим мозгом напрямую, тратя на адаптацию метода сущие часы, а может и минуты.

Суток у меня не было, а значит придётся действовать по старинке. Страх, угрозы и базовое знание языка. Первым делом я вернул стражнику возможность говорить, предварительно проведя быструю "операцию" на его связках. Я не повредил их, нет. Я просто временно ограничил их амплитуду, наложив несколько зажимов из субстанции. Лишний шум мне был не нужен, хватит и тихого, зловещего шёпота.

– Алям, аляяяям. – первое, что попытался сказать бедолага, как только понял, что его челюсть вновь обрела способность шевелиться. Вышло, естественно, жалко, никаким криком и не пахло.

Я наблюдал за комичными потугами позвать на помощь, с нескрываемым удовольствием. Зрелище что надо, попытка истошно вопить сменилась гнетущим пониманием, что никакой помощи ждать не стоит. Его упитанные щеки дрожали от страха, зрачки бегали, ища спасения, но его не было.

– Ну, ну. Отвечай на вопросы и ты умрешь. – Сказал я, и лишь потом понял, что неправильно построил фразу, по сути констатировав его скорую смерть. Нет, это конечно правда, но сказать я хотел не это.

– Отвечай или ты умрёшь. – поправил я себя, предварительно сделав вид, что вспоминаю нужное слово. Просто для того, чтобы тот явно понял, что я просто ошибся.

В ответ тот лишь покачал головой. Несговорчивый значит? Ну это мы быстро исправим. Сущая щепотка нестерпимой боли и чесотки – развяжет язык любому. Вообще, пытал саркофаберскими штучками я впервые, на своей команде такие штуки не потренируешь, но порой такое случалось по ошибке…

В первый раз я явно перегнул палку и от болевого шока стражник просто потерял сознание. Пришлось приводить его в чувство, а уж потом действовать более чётко. С болью стражник ещё справлялся, а вот чешущиеся кости сводили его с ума. Жалкие пару минут экзекуции и стражник был готов отвечать на все мои вопросы. Лишь бы кости больше не чесались. Я, между прочим, в таком состояние целый ужин просидел и никак себя не выдал, а стражник – неженка.

Наконец начался наш допрос. Стражник был покладистым и как на духу выкладывал вообще всё, что знал по конкретному вопросу. Иногда подробности были полезными, а иногда пустой трёп. Но перебивать его я не стал, пусть тянет время сколько хочет, с его же слов оно у нас было, процессия на весь день. А если сюда залезет воришка, то одним языком станет больше.

Иногда он выдавал всякую муть: Этот город звался Вармзог, что дословно переводилось как «Рот червя», а если сделать поправку на местного «Китайского дракона», то получалось более поэтичное «Драконья пасть». И наиболее подходил именно второй вариант, так как, со слов стражника, снаружи этот грот напоминал голову древнего чудовища. Острые выступы по краям напоминали зубы, а из «пасти» лилась огненная речка – почти настоящий дракон.

Город состоял из семи районов. Торговый находился ближе к окну грота, там был целый, мать его, воздушный порт. Не я один рассекаю по воздуху. Центральный район – он буквально центральный, там жили все местные сливки общества. По два района с каждого края, один из них для среднего класса и один для бедняков. И в самой глубине был район Храма.

Но хватало и достаточно полезной информации. Например, Саркофаберов конкретно здесь боялись до усрачки: ими буквально пугают детей, а их «дары» считаются грязным, не богоугодным делом. Если кого-то подозревают в ношении такого дара, то казнят без суда и следствия, принося тело в жертву. Это несколько портило мой план, по оккупации города из-под полы. Жаль.

А причина такого отношения связана с местной религией. «Церковь Вседающего глаза» – мой вольный перевод названия этой организации. Эти уроды поклонялись тому самому глазу, что затягивал сюда фрагменты иных миров. Религия их была кровавенькой, много людских жертв и камней «Кровь земли» приносилось в каждом просительном ритуале, ради получения щедрых божественных даров.

Забавный факт, камушки они именно так и звали – Кровь земли. Что не удивительно, ведь сам я просто почувствовал, что это название верное. Очевидно, такой я был не один и название закрепилось, а звучало оно как «Кри-Аш». Но иногда их просто звали «Вал» – деньги, так как это была достаточно популярная валюта с большим номиналом. Это объясняет записи из журнала караванщика.

Ритуалы жертвоприношений под надзором некого божьего помазанника и правда приносили свои плоды. Например воду! Это объясняло почему местные относительно спокойно живут в столь жарком месте и даже организовали свою канализацию. У них было целое подземное озеро, почти всегда в кипящем состоянии. Пополняли его раз в некий большой промежуток времени, который местные использовали в качестве летоисчисления. Например, стражнику было всего пять циклов.

Собственно, сейчас был праздник водяного цикла, на котором и приносят в жертву часть местного населения, что объясняет опустевшие бедные кварталы. Бедняков неспособных оплатить местный налог на воду забирали в жертву силой. Нищуки часто в счёт налога отдавали своих многочисленных отпрысков, что, как правило, спасало плодовитых женщин, поддерживая численность на нужном уровне.

Но приносили в жертву не только местных, но и рабов которых покупали у караванщиков или ловили по всей округе. Вот на этой информации, я резко напрягся.

Мне надо спешить, если я хочу увидеть Сергея ещё раз.

Книга на АТ: https://author.today/work/542604 (там глав больше, это не я злодей, так получилось)

Первый том: https://author.today/work/531424

Если захотите поддержать Автора: https://boosty.to/markreverse

Ну или просто поставьте сердечко на АТ или плюс на пикабу, этим вы очень помогаете в продвижении книги:3