Деревня Гнилушка получила своё имя неспроста. Основали её беглые раскольники да староверы, что ушли в самые глухие, Богом забытые места — подальше от царской власти и никонианских нововведений. Место выбрали гиблое: с одной стороны - дремучий, непроходимый лес, что даже днём был сумрачен, как подземелье; с другой - обширное, зыбучее болото, вечно курящееся ядовитыми испарениями. Воздух здесь всегда был тяжёлым, влажным, с кисловатым привкусом гниющей коры и стоячей воды. Дома строили на единственном пригорке, который как гнилой зуб торчал из трясины. Дерево для срубов брали тут же, из болотной чащи. Брёвна крепкие, смолистые, но пропитанные сыростью и вековой тоской места. Отсюда и пошло — Гнилушка. Не от гнили телесной, а от гнили душевной, от тихой, медленной порчи, что въедается во всё вокруг год за годом.

Семья Безпаловых была здесь одной из первых. Их предок, некий Безпал — то ли без пальца на руке, то ли без страха в духе, поставил сруб на самом краю пригорка, вплотную к болотной гриве. Дом получился на диво крепкий, пятистенный, переживший не одну бурю и лихолетье. Но с самого начала в нём было неладно.

Бабка Фёкла, прапраправнучка того самого Безпала, а теперь матриарх рода, знала все семейные предания наизусть. По её рассказам, ещё прадед её, будучи отроком, впервые узрел «хозяина». Не видел, а именно узрел — почувствовал его присутствие в том самом углу за печью, где сходились два толстых, чёрных, будто обугленных бревна. Стояла там тогда пустота, да такая густая и тяжёлая, что взгляд в неё не впивался, а соскальзывал. А по ночам оттуда доносилось тихое-тихое посвистывание, похожее на звук, каким ветер играет в пустой бутылке, зарытой в землю.

Тогда же и пошли первые пакости. Мелкие, досадные, но злые. Молоко в крынке за ночь скисало, даже зимой. Только что испечённый хлеб в печи покрывался липкой плесенью. Иголка, воткнутая в одежду для починки, к утру оказывалась согнутой в тугой узел. А один раз новорождённого младенца, спавшего в зыбке, невидимая рука принялась щекотать — дитя хохотало во сне до икоты, а проснувшись, весь день плакало без причины.

Прадед был мужик сметливый и, помня старинные заветы, попробовал договориться. Он поставил в угол на чурбак глиняную миску с парным молоком, да ещё и ложку мёду туда капнул. Утром миска была пуста и вылизана так чисто, что даже мыть не надо было. И — о чудо! — молоко в погребе перестало киснуть, хлеб стал румяным, а младенцы засыпали спокойно. Так и повелось: лучший кусок со стола — в угол. Это стало не суеверием, а частью хозяйственного уклада, как кормить скотину. Хозяин угла оказался существом пакостливым, но с чёткими, почти деловыми повадками: заплатишь — и будет тихо. Не заплатишь — жди беды.

Пакости его со временем стали тоньше и изощрённее. Он прощупывал почву, изучал своих жильцов. Он не устраивал погромов, не кричал по ночам. Его искусство было в малом, досадном вреде, подрывавшем самую основу быта.

Он путал сны. Человек, ложившийся спать с лёгким сердцем, мог увидеть кошмар такой силы и ярости, что просыпался с ощущением, будто не отдыхал, а таскал камни. А сны добрые, напротив, высасывал из головы, оставляя поутру чувство пустоты и тяжелой тоски.

Он воровал воспоминания. Бабка Фёкла могла часами искать свой напёрсток, который всегда лежал на одном месте, а находила его в углу, на том самом чурбаке. И вместе с напёрстком у неё из головы стиралось полдня. Она не могла вспомнить, что делала утром. Кто-то вырезал кусок времени аккуратно, без остатка.

Он портил радость. Если в дом приходило письмо с хорошей вестью, он мог сделать так, что чернила на нём расплывались в одно нечитаемое пятно. Если девушка наряжалась на посиделки, лента в косе могла развязаться и потеряться самым чудесным образом, а на новом платье невесть откуда появлялось маленькое, но заметное пятно смолы.

Он «играл» с пространством. В доме, всегда известном до последней щели, вдруг появлялась лишняя ступенька на лестнице, о которую спотыкались. Дверь в горницу могла внезапно стать уже, так что в неё надо было входить боком. А однажды, в сильный мороз, из щели между тех самых чёрных брёвен в углу вдруг полез зелёный, сочный росток папоротника. В январе. Его выдернули, а на его месте ещё неделю сочилась тёплая, как кровь, земляная жижа, пахнущая болотом.

Самым страшным было его молчание. Он никогда не подавал голоса, не показывал облика. Его присутствие угадывалось по косвенным признакам: по внезапному холоду в углу, по ощущению пристального, тяжёлого взгляда в спину, по тому, как пламя лучины наклонялось в сторону печи, оттягиваемое невидимым дыханием. Он был как закон природы Гнилушки — необъяснимый, неотвратимый, но с которым можно было сосуществовать, соблюдая ритуал.

И ритуал соблюдался неукоснительно. Перед каждой трапезой бабка Фёкла, с важным и серьёзным видом, отбирала кусок: самый румяный блин, самую хрустящую шкварку, сердцевину пирога. Её мозолистые, трясущиеся от старости руки совершали это действие с автоматической точностью. Она несла тарелку к углу, ставила на чурбак, иногда даже кивала, говоря: «Вот, держи. Теперь отстань». И угол на время становился просто углом. Пакости прекращались. В доме воцарялся хрупкий, купленный мир.

Так жили десятилетиями. Обитатель угла стал частью семьи, её самым капризным, самым древним и самым нелюдимым членом. О нём не говорили, но всегда помнили. Его кормили, его боялись, с ним мирились. Пока в дом, где законы были не физические, а мифологические, не вошла новая сила — сила чистого, неверующего разума в лице внучки Кати. Она приехала из мира, где дважды два всегда четыре, а привидения — это следствие повышенного уровня углекислого газа в помещении.

Катя приехала в Гнилушу накануне рождества. Её поезд из областного центра опоздал на четыре часа, и потом пятнадцать километров она тряслась в кузове попутного «ЗИЛа», водитель которого без умолку ругался на разбитую дорогу и рассказывал мрачные байки про то, как «в этих болотах и следы теряются, и техника глохнет». Вместо лирики зимнего леса Катя с досадой оценивала КПД этого вида транспорта и думала о том, что пятилетний план по развитию сельских дорог здесь явно провален.

Дом Безпаловых встретил её знакомым, с детства въевшимся в память запахом: тёплого хлеба, сушёных грибов и старого, пропахшего дымом дерева. Но теперь этот запах вызывал не ностальгию, а лёгкое раздражение. Ей, студентке четвёртого курса физмата, всё здесь казалось пережитком. Даже лампочка под потолком, прикрытая жестяным колпаком с серпом и молотом, мигала с такой нестабильной частотой, что, Катя машинально прикидывала параметры местной электросети.

Бабка Фёкла обняла внучку костлявыми, но сильными руками. Её лицо, изрезанное морщинами, как топографическая карта трудной жизни, расплылось в редкой улыбке.
— Катюша, наша учёная! Наконец-то! Совсем городская стала, — прохрипела она, разглядывая Катю в очках с практичной оправой и в коричневом костюме-тройке.
— Бабуль, — сухо поцеловала Катя её в щёку, — у вас тут, я смотрю, научно-технический прогресс ещё не победил полностью. Освещение ниже всякой санитарной нормы.
— А нам и так светло, — отозвался с печи отец, Трофим, не поднимая головы от починки хомута. Он был председателем отстающего колхоза «Болотный» и вечно хмурился. — Главное, чтоб пятилетку выполняли. А у тебя, дочка, лекции по научному атеизму были?

За ужином и случился первый акт драмы. Катя уже заметила странный ритуал: бабушка отложила самый лучший, пропитанный соком кусок жареной картошки кусок хлеба на отдельную, с отбитым краем тарелку. Но Катя, увлечённо рассказывая о последних достижениях в освоении космоса и о преимуществах кибернетики над «лженауками, не придала этому значения. Пока бабка не встала, взяв эту тарелку и, с видом человека, выполняющего важную работу, понесла её в тёмный угол за печью.

— Стоп! — невольно вырвалось у Кати. Все взгляды устремились на неё.

— Бабуль, а это что ещё такое? Бесполезное расходование продовольственных ресурсов?
Фёкла даже не обернулась, поставила тарелку на чурбак, перекрестила воздух перед углом (жест быстрый, почти крадущийся, как будто она боялась, что её заметит парторг) и вернулась к столу.
— Не твоё дело, умница, — сказала она спокойно, но как-то уж очень устало. — У нас свои правила.
— Правила-то как раз должны быть обоснованными! — оживилась Катя. — Основы марксистско-ленинской философии, если конкретно. Материя первична! Этот кусок картошки обладает определённой пищевой ценностью. Если его не употребит человек или животное, он разложится... Но он просто исчезает! Это иррационально!

Отец Трофим тяжко вздохнул и отложил шило.
— Катька, не умничай. Так заведено. Для спокою.

— Спокою? — Катя засмеялась, но смех вышел нервным. — Это же чистейшей воды пережиток прошлого! Вы кормите вымысел, порождённый темнотой и невежеством! У нас в общежитии как-раз прошла лекция «Суеверия и их социальные корни»!

Наступила тягостная пауза. По стене, рядом с портретом вождя, тикали дедовские ходики. Наталья, мать Кати, с испугом смотрела то на дочь, то на свекровь. Бабка Фёкла медленно обмакнула хлеб в сметану.
— Умная ты очень, внучка, — сказала она беззлобно, но как-то уж очень устало. — Книжки все перечитала. А простой вещи не знаешь: есть знание книжное, советское, а есть — житейское. Наше — от жизни, от этой самой земли и от этого дома. Оно, может, в твои знания не лезет, зато работает.

Катя сдержала язвительный комментарий о классовом сознании. Но зёрнышко обиды за «прогресс и просвещение» упало в благодатную почву.

Наткнулся сегодня....

Ну а в Хайфе видимо так: