На жмура (часть 8)
День выдался холодным. Как-то разом золотой сентябрь сменился морозным ноябрем, словно за одну ночь целый месяц прошмыгнул мимо. Поле было голо. Только каменные тумбочки дольменов выглядывали из седого сухостоя.
Одни женщины отпирали свои старые, заросшие паутиной и пропахшие небылью избы, другие же, прихватив детей, шли в лес собирать хворост для костров. Необходимо было как-то перекантоваться этот день без Первых Матей и их заботы; снова вспомнить, как это – самостоятельно добывать тепло и еду. Но один день в году перетерпеть можно. Завтра снова поднимутся на Лугу терема, снова столы будут ломиться от яств, а они, женщины, оденутся в меха, и уши их будут оттягивать дорогие каменья.
Немногочисленная же мужская часть общины всё утро прогваздалась с останками павших. Сначала отыскивала их в зарослях, то и дело оглашая округу ругательствами и неконтролируемыми приступами рвоты. Потом пыталась хоронить, но в поле земля умудрилась за одну ночь промёрзнуть так, что у них ушли бы все силы на то, чтобы расковырять имеющимися за́ступами даже неглубокие ямки. Но неглубокие не годятся. Людям тут еще жить и, вероятно, запинаться сафьяновыми туфельками и лаковыми сапожками за выпирающие из земли черепа и кости. Лесная же земля хоть и была мягче, податливей, но тоже не подходила. От павших осталось немного, но даже эти жалкие куски она не принимала, выплёвывая про́клятое мясо обратно в морды хоронящим. И снова раздавались матерные возгласы и плевки. Когда же изморозь на Поле, пригретая скупым солнышком, превратилась в сверкающую росу, мужики, сдавшись, стащили скорбную ношу к Склепу и вывалили там, прикрыв для приличия дерюжкой.
Потом, когда матери завершат свою Песнь, они спустят трупы вниз и оставят на попечение Первым Матям. Те их и приберут, как прибрали давеча забраненных детишек. С вечера относили в Святилище гробы с телами, а на утро – ни гробов, ни тел... ни светлой памяти, ни Царствия небесного.
Бабы же, наскоро управившись по хозяйству, потянулись в Святилище. Не глядя друг на друга и не пускаясь в обычные пересуды, они молча выстроились в шеренгу и по очереди спускались по скошенным ступеням вниз. Кто-то нёс жертвенное дитя на руках, кто-то вёл за руку, а кто-то и волок за собой упирающуюся и заливающуюся слезами кровиночку. Но таких было немного. В большинстве выбор снова пал на самых маленьких, которые еще ничего не соображают, не ведают страха и... всецело доверяют матери.
Клавдия осмелилась обернуться на Луг, только когда вошла под деревья. Лицо её еще больше осунулось и заострилось, помертвевшие глаза гуляли по заросшему бурьяном, неприглядному полю, машинально задержавшись на том участке, где еще пару часов назад возвышался ее дом. Тумбочку дольмена за высокой травой она разглядеть не могла, но знала, что он там. Как и тавро, тускло поблескивающее у его основания.
Дети, молчаливые и растерянные, двигались чуть поодаль, явно сторонясь матери.
- Что, Клавдия Сергеевна, покидаете нас?
Клавдия обернулась на голос и покрепче сжала ручку небольшого, но явно тяжелого саквояжика – единственного багажа Татищевых, который Клавдия почему-то не доверила старшему сыну.
- И всем того же советую, - ответила она без выражения мужчине с огромной вязанкой хвороста за плечами и отекшей физиономией, красноречиво объявляющей, чем он был занят на протяжении истекшей ночи.
- Куды там! У тебя там, гришь, богатая тётка имеется, приютит и копеечку оставит. А нам куда? Прямая дорога на паперть или на большую дорогу грабежами промышлять. А грабители из нас, сама знаешь - я да пятеро девок. Макар младший этой ночью... ну..., - глаза его забегали, кадык запрыгал, - Может, уговорю Авдотью, чтобы не клеймила меня в этом годе. Пока они тут, я бы пушниной занялся, продавал бы. Глядишь, через годок тоже бросим это срамное место. Ну, или через два...
- Счастливо оставаться, - прервала его разглагольствования Клавдия, кивнула детям и зашагала прочь.
- И тебе, матушка, счастливого пути, - поклонился мужчина и двинулся к Полю, - Паша вас уже заждался.
Спустя четверть часа Татищевы вышли к просеке, где их ждал фургон.
- Поместимся? – безразлично поинтересовалась Клавдия, когда Павел подошёл помочь.
- Ясно, поместитесь. Хохоряшки музыкальные на крышу умастили..., - он по очереди закинул детей в фургон к оркестрантам, обедающим водкой, салом и хлебом, потом повернулся к Клавдии и спросил, - Демьян, значит, не выбрался...?
- А должен был?
- Я думал, ты ему шепнёшь... в память о былом.
- Не осталось у меня, Паша, памяти, - произнесла женщина, - Ни памяти, ни души, ни Бога! Сначала обрадовалась, что он так вовремя нарисовался, а сейчас думаю, что это мне в наказание Господь его прислал, не дал смертью грех искупить, заставляет жить с ним дальше...
- Не сочиняй... Если б не Демьян, жребий мог пасть и на Андрейку или старших девочек. Так что всё к лучшему...
Он подал ей руку, чтобы помочь забраться в фургон, но она вдруг исступленно поглядела на него, оттащила в сторонку и зашептала:
- Я только тебе, Паша, как на духу прямо сейчас исповедаюсь! Если бы выпало мне самой, или даже кому-то из детей... я бы всё равно не воспользовалась ложной дверью и детям её не указала. Чтоб остальные не пронюхали. Все, что тут творилось – не просто грех, а что-то за гранью греха. Нечто, от чего, я уверена, сам Диавол слезьми горючими умывается! - она задохнулась, стиснула зубы и затряслась. Из носа вдруг закапала кровь, - Что-то... запредельно плохое. И если ещё указать им лазейку, как избежать расплаты... Нельзя этого допускать.
Павел полез в карман за платком, и, пока она вытирала кровь, украдкой разглядывал женщину. Ему всегда нравилась жена друга. Нравилась и в годы деревенской задорной юности, и в степенные годы материнства, и даже во времена нежданно нагрянувшего на Демьяна богатства, когда она так забавно строила из себя аристократку... Да и в последний год на этом чертовом Луге, когда она, казалось, стала кем-то другим. Женщиной, презревшей и жалость, и совесть, и сострадание, и Бога. Он никогда бы себе ничего не позволил, но крамольные мыслишки всё же порой настигали его. Особенно когда Демьян пропал, но сейчас...
Сейчас перед ним стояла иссушенная, выпотрошенная изнутри старуха с лицом молодой женщины. Или так крестьянская одёжа ее изменила? Клавдия, как и дети, была сейчас одета в то, что он привез им из города. Добротно, практично и тепло, но очень уж скромненько. Это после мехов-то...
А потом он мысленно покачал головой. Нет, не в одёжке дело, а в том золоте, на которое эта одёжка куплена. Золоте, которое Клавдия на протяжении года каждую ночь таскала в его избу. Таскала крошечными горсточками, но как тяжело оно ей доставалось, он не мог даже вообразить... Это золото превратило цветущую женщину в бездушную старуху.
- О какой двери речь? – промямлил он, глядя на тяжелый саквояж, в который она вцепилась мертвой хваткой. Полный золота.
- Та, по соседству с входной.
- Так за ними же нет ничего! Сколько простукивали, даже ломать пытались....
- Есть. В ночь расплаты есть... И там можно укрыться и спастись, и по-прежнему можно желать и получать желаемое. Даже после смерти забраненных. Но только в эту последнюю ночь Года.
Павел почесал затылок, в который раз горько порадовавшись, что Таисья успела преставиться до того, как закрутилась эта карусель. И сама убереглась, и дитёнка, которого носила. И самого Павла уберегла своей смертью.
Он вдруг принял решение не возвращаться. Отвезет Клавдию с детьми в город и постарается забыть это место. Поедет на Север. Там, говорят, мужские руки нужны...
- Я в этом ничего не понимаю, но ты не думаешь, что они и сами докуме́кать могут? Письмена-то уж не загадка боле, научились читать их. А год длинный...
- Много их в Святилище ходило этот год?! – неожиданно резко вопросила Татищева, - То-то и оно! Сидели в своих хоромах и из фарфоровых блюдец чай хлебали. Это я! Одна я весь год там на коленках со свечой ползала! Ответы искала, как Яшку выручить, как остальных спасти! Я!
Она затыкала себя пальцем в грудь и по-змеиному зашипела, трясясь в приступе ярости:
- Так что пусть все поголовно передо́хнут! И ты молчи! Ты обещал! На писании божился, помнишь?! И про золото, и про дверь!
- Помню-помню..., - успокаивающе забормотал Павел, - Ни единой живой душе... Вот те крест!
Он размашисто перекрестился, вынул из-за ворота верёвочку с крестом и коснулся его губами. Приступ ярости у купчихи прошёл так же внезапно, как и начался, и она опять вся помертвела. Он подал ей руку, помог забраться в фургон и укрыл ноги ей и детям рогожей. Кинул последний взгляд на женщину, которая сидела в полумраке прямая и твёрдая, словно каменное изваяние, и с облегчением понял, что крамольные мысли его больше не посещают.
Павел завязал тесёмки полога, подоткнул его, чтобы сильно не поддувало, и, забравшись на ко́злы, понукнул заскучавших лошадей.
...
Экран потемнел, а потом явил знакомую каждому бабушку в окошке с расписными ставенками, которая с уютной, но хитренькой улыбкой вдруг произнесла:
Вот и сказочке конец.
А кто слушал – всем ПИЗДЕЦ!
От неожиданности Рома подскочил на сидении, от чего кабриолет опасно закачался, и вытаращился на девушку. Та тут же открыла глаза.
- Что?
- А без этого нельзя было?!
- Я, кажется, задремала... В чём дело?
Осознав, что Мара тут не при чём, он принялся озираться и вскоре засек демона. Еще очень далеко, но приближаясь на глазах, их догонял детский Москвич с педальками. Юноша вдавил пальцем кнопку газа, и кабриолет взревел, увеличивая скорость.
Проем в «конской голове» стремительно рос. Уже можно было различить посадочную площадку подле.
- А он быстрый, хоть и на Москвиче! – нервно воскликнул Ромка, вцепившись в руль и ежесекундно оглядываясь.
- Успеем, - Мара глянула на его запястье с часами, которые миновали половину пятого. Еще полтора часа...
- Так откуда все-таки здесь золото? В твоем фильме об этом тоже ни слова!
- А оно... течёт в жилах забраненных детишек, Ромео. Пока они ещё живы, конечно...
- Вот оно что-о! – протянул Роман, - Настоящее золото?!
На языке крутилась тысяча вопросов, но он понимал, что сейчас для них не время. Криво и неумело «пришвартовавшись», он выбрался на площадку и подал Маре руку, но она была куда ловчее и проворнее его, и через мгновенье снова взяла управление на себя. В угольной черноте за дверным проемом по очереди стали зажигаться огни, подсвечивая пустой бетонный коридор с гирляндой лампочек Ильича под потолком. Ромка хмыкнул и с глумливыми интонациями Гориллы произнес: «Заметьте! С фантазией у Тамары по-прежнему не ахти..»
- Знаешь, я тоже поначалу воротила тут средневековые крепости, пока, в прошлом году, чуть не попалась, - раздраженно отозвалась девушка, - Перегруженное воображение отказало именно в тот момент, когда Динка загнала меня в угол.
- И как же выкрутилась?
- В последний момент всё, что мне пришло в голову – это дедова лопата, которой он навоз на грядки кидал.
- И? Ты убила зомбака говённой лопатой?
- Сестру. Это сестра моя была. Дина, - отрывисто произнесла Мара, останавливаясь.
- Прости... я, не подумав, ляпнул...
Мара еще несколько секунд буровила его колючим взглядом, потом расслабилась и двинулась дальше.
- Их нельзя убить, Ромео. Но можно затормозить ненадолго. И да. Мне это удалось с помощью говённой дедушкиной лопаты, - она быстро заморгала, губы её затряслись, и Ромка смущенно отвел глаза. Плакать девчонке на фоне общего обезвоживания явно не стоило.
Некоторое время они шли молча. Сил уже у обоих не оставалось. Экономя энергию, Мара «зажигала» лампочки всё реже и только там, где без них было не обойтись. Вскоре Ромка заметил, что и в стенах начали появляться бреши. Изначально монолитный тоннель тут и там стал зиять провалами аспидной черноты, а потолок пропал вовсе. Но там, сверху, словно след недавней Ромкиной фантазии, чернота хотя бы слабо мерцала ванильными разводами.
В какой-то момент Мара развела руки в стороны, и тоннель тотчас начал сужаться. Она шла так вперед, пока ее пальцы не коснулись стен, а потом тяжело опустилась на колени и, ухватившись за кольцо в полу, открыла очередной люк.
- Помнишь лощёного мужичка, с которым вы сегодня ручкались на выносе? Это «риелтор». Их тут много... И этих людей не интересуют воображаемое благосостояние посреди дремучей тайги, иначе они привезли бы сюда собственных жен и детей. Их интересует настоящее золото, которое можно вынести за пределы Поля и продать.
Рома припомнил приветливого мужичка, пихающего Цы́гану в пакет толстые пачки денег, и кивнул, а Мара продолжила:
- Они сюда ездят, как на вахту. Наши матери считают себя хозяевами и этого места, и жизни в целом. Но, на самом деле, они ничто – просто рабыни своих слабостей и страстей. Настоящие хозяева здесь – риелторы. Это они рыщут в ближайших городах и селах и отыскивают перспективных рабов. Как правило, это неблагополучные многодетные семьи на грани выживания. Привозят их, обрабатывают, отправляют в склеп, тем и живут. А эти пропащие, разбаловавшись, уже не могут спрыгнуть, привыкают, что здесь не нужно ни думать, ни работать, ни решать проблемы, и таскают по очереди своих детей в склеп. А с риелторами за право здесь жить расплачиваются золотом...
- Но все-таки как они его... ну, достают-то?! – воскликнул Роман и тут же умолк, вспомнив несчастного Яшу, покрытого старыми и свежими шрамами..., - Ё-маё...
Он спустился вслед за Марой в неотличимый от первого коридор и увидел, что она двигается обратно, считая шёпотом шаги.
Делает петлю! – догадался Роман, увидев, как возле дальней стены выросли скобы-ступеньки. Девушка забралась по ним, приоткрыла очередной люк и, удовлетворенно кивнув, сказала:
- Этот отрезок мы должны пробежать быстрее ветра. Я расставила ловушки, которые должны его задержать, - она погладила выступающий из стены рядом со скобами рычаг, - Но имей в виду, если застрянешь хоть на секунду, сам в них и угодишь. Пошли наверх. Будем ждать.
Идя по коридору, Ромка задрал голову и увидел в потолке едва различимые пазы, из которых выглядывали острые стальные копья. Не зря она упоминала недавно средневековые за́мки. На ум пришли крепостные опускающиеся ворота.
Он торопливо минул опасный участок и снова полез вслед за девушкой на верхний ярус.
- Кто первый добирается до рычага, тот его и опускает, - наставляла Мара, - Не дожидаясь второго! Помни, что чем Алёша ближе, тем сильнее. Если замешкаемся, он переделает пространство под себя, и в ловушке окажемся мы сами.
Мара устало прислонилась спиной к стене и сползла вниз.
- Теперь главное – не прозевать его, - произнесла она. Голос у неё был уже совсем хриплый и с надрывом.
Роме очень не нравился слабо освещенный коридор, из которого они должны были ждать явления демонического дитяти, и он, в который раз вспомнив просмотренные американские боевики, «перекрыл» проход стеклянной панелью, а по ту сторону вообразил мощный прожектор .
- Что ещё за херня? – борясь с зевотой, спросила девушка.
- Это одностороннее зеркало, как в допросных комнатах! Мы его увидим, а он нас - нет. Но, если вдруг... мало ли... то услышим, когда он его разобьёт, и тут же дадим стрекача! А теперь расскажи про золото!
- Ну, хорошо..., Мара облизнула сухим языком сухие же, растрескавшиеся губы и подтянула колени к груди, - Помнишь ту дурочку, которая первой забра́нила ребёнка?
- Варвару. Ага.
- Так вот, её дочка однажды упала и разбила лицо. Матери сначала показалось, что у той из носа потек гной, и она страшно испугалась, ведь этот ребенок был средством существования всего поселения на целый год! Что с ними будет, если он умрёт раньше времени? Пробираться по зимней тайге несколько недель до стоянки бурятов – верная смерть!
А потом она поняла, что на воздухе этот «гной» застывает и превращается во что-то иное, напоминающее... Впрочем, золота она прежде в глаза не видела, поэтому побежала за Клавдией, которая к тому моменту стала кем-то вроде сельского Головы. И та подтвердила. Так и есть. Золото!
Памятуя о том, что все дары забраненных испаряются за пределами поля, Клавдия, конечно же, пошла проверить. Ушла далеко в лес, но золотишко никуда не делось...
- И стали они не только проклинать, но и калечить их..., - задумчиво произнес Рома, усаживаясь рядом с девушкой.
- Нет. Клавдия убедила Варвару, что золото пропало за периметром, как и всё остальное. Скрыла истину и от остальных, так как опасалась, что, дорвавшись до настоящего золота, оставшиеся в поселке бессемейные мужики, вроде Игната, устроят побоище. Порубят и «золотую» дочку, и, за компанию, всех остальных. Но для самой себя уже всё решила, и, когда настало её время спустить сына в склеп, она, понимала, что если хочет дать остальным детям шанс, надо окончательно умертвить собственную душу и «выжать» Яшку досуха. Она ведь не опытна была и уверена, что сама и попадет под жребий, оставив детей круглыми сиротами без гроша за душой и надежды на будущее. Вот и копила в тайне ото всех им «наследство» и, конечно, никак не ожидала, что в последний момент вернется Демьян.
Мара снова зевнула и устало опустила голову на Ромкино плечо.
- А ты откуда ты все это узнала? Ну... в таких подробностях. Не из наскальных же рисунков?
- Я знаю историю Татищевых, потому что Клавдия, вернувшись в мир, написала мемуары. Дети, конечно, не стали их обнародовать, но и не уничтожили. А здесь, как ты понял, можно получить все, что душа пожелает. В том числе, и её дневники. Только они здесь мало кому интересны...
- А, риелторы, значит, заманивают сюда многодетных, нищих и неблагополучных, обещают сладкую жизнь, а когда матери скармливают своих детей древним демонам, начинают трясти с них золото?
- Вроде того. Но здесь не только нищие и неблагополучные. Порой сюда забредают и нормальные семьи... просто попавшие в беду..., - пробормотала девушка и умолкла. По ее дыханию он понял, что она вот-вот уснет, но не стал ее тормошить, размышляя над услышанным.
Попавшие в беду семьи, в надежде переждать лихие времена, по приглашению харизматичных и дружелюбных риелторов, приезжают в этот Рай земной, где исполняются любые желания. Хочешь шубу из чернобурки – просто представь её! Хочешь каждый день обжираться белужьей икрой и шампанским – говно вопрос! Всего-то нужно – спеть песенку своему ребенку. А подробности и условия ты узнаешь потом, когда выбраться из этой душегубки ты уже не сможешь... Нельзя разве что получить живое – вроде дубликата Леонардо Дикаприо для плотских утех. Ну, и не доступны какие-то абстрактные вещи – вроде красивой внешности или... ума. А когда сделка совершена и деваться, в сущности, некуда, харизматичные и дружелюбные риелторы, вдруг ставят перед фактом: проклятие – лишь часть оплаты. Либо режете и до́ите своих чад и отдаете нам полученное, либо... пошли прочь за забор... А за забором мгновенная смерть для всего семейства...
Можно ли тут сохранить хоть частичку своей души? Хоть кто-нибудь покидал это место с пустыми руками, отказавшись и от золота, и от беззаботной жизни? Что-то ему подсказывало, что если и были такие, то крайне мало.
- Спишь? – пролепетала Мара, едва ворочая языком, - Если почувствуешь, что засыпаешь, просто толк...
Она умолкла на полуслове, голова, покоящаяся на Ромкином плече, отяжелела.
- Я в порядке, - шепнул юноша, боясь шевельнуться, чтобы не потревожить девушку, скосился сначала на прозрачную перегородку и виднеющийся за ней ярко освещенный коридор, потом на часы. Начало шестого. Осталось около часа до рассвета...
«Как там Кучер?», - подумалось ему. Уцелел ли? Шанс есть, ведь у каждого из забраненных своя цель. Если только дорогу никому не перебежит...
Юноша вздрогнул, осознав, что начал клевать носом. Понимая, что это худшая из идей, он все-таки решил дать отдых глазам.
Всего на несколько минуточек...
...
Проснулись они одновременно, как от толчка, и напряжённо уставились на стекло, за которым мерцал и искрил прожектор. Обычный, сценический софит на треноге, который Ромка недавно там «установил», изменился. Теперь в полумраке скорчилась искривленная, многосуставчатая конструкция. И, судя по бледным, влажно блестевшим суставам, сделана она была отнюдь не из железа, а из плохо обглоданных костей... Круглая лампа в её навершии напоминала истерично подмигивающий выпученный красный глаз.
- Где он? Ты видишь его? – едва слышным шепотом спросил Ромка.
Девушка кивнула куда-то наверх.
Ромка проследил за её взглядом и остолбенел. Ребёнок стоял на потолке, напоминая уродливую летучую мышь, и с явным интересом разглядывал себя в зеркале.
Не-ет... принять его за обычного ребёнка можно было только с пьяных глаз или в кромешной темноте. Мальчонка не был мёртв, ибо от его дыхания то и дело запотевало стекло, но и живым его трудно было назвать. Обвисшая, как сырое тесто, кожа на лице, приоткрытый в бессмысленной гримасе рот, но больше всего поражали глаза - два серых бесформенных пятна, словно их неряшливо намалевали простым карандашом поверх закрытых век, а потом так же неряшливо размазали. Волосы сухой паклей свешивались вниз, а белые, пухлые ладошки без конца гуляли по зеркалу, ощупывая, и казались живущими какой-то собственной, независимой от остального тела жизнью.
Мара тихонько подёргала Ромку за рукав, и он испуганно скосился на неё.
- Помоги мне, - одними губами произнесла она и кивнула на свой хвост. Их движения им самим казались совершенно бесшумными, но дьяволёнок всё равно их услышал. Ладошки застыли, лицо прижалось к стеклу, расплющив нос, а из приоткрытого рта вдруг вывалился толстый, серый язык и лизнул поверхность зеркала. Звук был такой, словно по стеклу провели металлической щеткой для мытья посуды, и ребята, как по команде, скривились.
Юноша с трудом оторвал взгляд от прилипшей к стеклу фигуры, поднялся и, изо всех сил стараясь не издать ни звука, аккуратно подобрал хвост. Девушка встала и снова шевельнула губами: «Отходим..»
Несколько метров до люка показались им длиной в километр, и Ромка, отступая, почти физически ощущал, как утекает драгоценное время. Сколько они проспали?! Который час? Пока была возможность узнать это, он и не вспомнил про часы, а теперь никак не посмотреть, не потревожив охапку помоечных побрякушек.
Мара скользнула в люк, и, конечно, в тот же миг, какой-то шальной колокольчик все-таки звякнул.
Они замерли. Демонёнок их явно услышал и теперь энергично ползал на четвереньках по стеклу, как гигантская улитка. Под его коленками оно покрывалось паутиной трещин, грозясь в скором времени лопнуть.
Девушка заторопилась и, уже не заботясь о тишине, спрыгнула. Хвост вырвался из Ромкиных рук и оглушительно загрохотал. Стеклянная панель тут же взорвалась и разлетелась осколками, а ребёнок шлёпнулся на пол с противным звуком, словно камень упал в грязь.
Ромка нырнул в люк и захлопнул крышку. Мара уже приплясывала в конце коридора, схватившись обеими руками за рычаг, и Ромка испугался, что она не выдержит и дёрнет его раньше времени. По верхнему ярусу протопало так, что с потолка посыпалась воображаемая штукатурка. Ромка кинулся к девушке, а позади него обрушилось что-то массивное, тут же рванув за куртку, окатив спину резкой болью.
Юноша вскрикнул, шустро выкрутился из куртки, оставив ее в лапах монстра и подготовился было к последнему рывку, но в тот же миг почувствовал, как худший из его кошмаров сбывается – ноги начали утопать в бетоне, словно тот превратился в густой обойный клей. А следом коридор поплыл, и считанные метры до Мары начали стремительно растягиваться.
Высунув язык и хрипя, он толкал всеми конечностями трясину, а потом ощутил на раненной, полыхающей огнем, спине противную тяжесть, словно на хребет запрыгнула крупная собака. Он вздрогнул и тут же завопил, когда не то когти, не то зубы стали рвать его плоть. Мозг затопило осознанием близкой смерти, похожим на смирение, но тело продолжало бороться. Инстинктивно он откинулся на спину, придавливая своего мучителя и погружая его в кисель. Тот, начав тонуть, тут же разжал хватку.
Уже почти без сил Ромка продолжал месить ногами клей, а руками – искать опору, хоть и понимал, что из этой западни не выбраться. В далеком далеке он видел девушку, которая отчаянно что-то кричала ему, но он слышал лишь шум крови в ушах и собственное суматошное сердцебиение.
Он уже открыл рот, чтобы крикнуть ей: «Уходи!», но топь вдруг пропала, и он кубарем полетел вперед. Больное колено вновь взорвалось жуткой болью, а запястье хрустнуло. Он взвыл от боли и попытался ползти.
- Быстрее! – вопила где-то Мара, но Ромка не мог быстрее. Вообще никак не мог. Сдаваясь, он просипел: «Жми!» и развернулся лицом к демону, готовый вступить в последнюю схватку, но тут же почувствовал под мышками дрожащие ледяные руки, которые крепко обхватили его и дёрнули.
А через пару секунд раздались тяжелые, лязгающие удары.
Первая решётка, упав, оторвала демону руку, вторая промазала, а третья смяла и пригвоздила его копьями к полу, превратив в кучу тряпья и бескровного, бледного мяса. Невредимой осталась лишь голова.
Ромка кое-как сел и понял, что коридор, кружащийся каруселью перед глазами, сжался до первоначальных размеров. Краем глаза он уловил уползающий вверх помоечный Марин хвост. Она что-то кричала, торопливо поднимаясь по скобам, но он не слышал, целиком сосредоточившись на демоне.
- Папа? – захныкало существо, как-то невпопад собственным словам разевая ротик, словно в дублированном фильме, - Я упа-ал...
- Быстрее, дурной, он сейчас очухается! – вопила сверху Мара.
- Томка зла-ая! – канючил Алёша, - А папа добрый... папа помо-ожет... Подует на ва-авку...
- Я не папа..., - прохрипел Рома, глянул вверх на лестницу и на мгновенье зажмурился, борясь с головокружением, - Но я помогу, если ты мне поможешь...
- Замётано! – тут же, отставив никчемную плаксивость, бодро произнес мальчуган и осклабился, демонстрируя совершенно беззубый рот. Зубы от удара рассыпались и лежали перед ним, как бисер перед свиньей.
- Как нам остановить всё это?
- Ты дурак совсем?! – верещала сверху Мара, - Беги!
- Остановить? – переспросил демоненок, пошевелился и вдруг выпростал из-под кучи собственного мяса и тряпья ручонку. Ту самую, что минутой раньше оторвало..., - А зачем?
Юноша, не веря своим глазам, посмотрел на дальнюю решетку. Нет... Оторванная рука по-прежнему болталась там, нанизанная на копье, как рулька на шампур. Но... как?!
- Это не важно, - произнес он, понимая, что Мара права и нужно торопиться, - Скажи, что я должен сделать, чтобы нарушить этот... цикл?
- Дай минутку подумать, - с задумчивой, и даже томной медлительностью ответило существо, выдернуло из-под себя вторую руку и, поставив локти на пол, кокетливо положило на скрещенные кисти окровавленный подбородочек.
- Нет у тебя минутки, - быстро произнес Рома и ухватился за первую скобу, - Сейчас говори!
Существо закряхтело и рывком сдвинулось немного вперёд, издав отвратительный звук рвущегося мяса. У Ромкиного колена клацнули зубы.
Не может быть! Ведь они по-прежнему валялись на бетоне...
Он подтянул ногу и, встав на здоровое колено, поглядел вверх на коротенькую лестницу, которая ему показалась бесконечной.
- Никак, папуля! – прогнусавил тот, - Это называется взаимовыгодный обмен. Общество потребления – наверху. Общество потребления – внизу. Ты ведь не сможешь уничтожить ни одно, ни оба общества, а значит...
Существо снова дёрнулось, сдвинулось и замельтешило скрюченной ладошкой у Роминого лица, но не достало. Демон щерился молочными зубами, которые снова отросли, но наспех, как попало, не заботясь о правильности расположения. С одной стороны челюсти – целая куча, с другой – ни одного...
- ... А значит, никогда «не зарастет сюда народная тропа»..., - пропыхтел забраненный и, прицелившись, снова взмахнул ладошкой. На этот раз Ромка не успел увернуться и почувствовал, как ему мазнуло тёплым по носу. Вроде бы слегка, но нос тут же с хрустом свернуло на бок, хлынула кровь. Он вцепился в перекладины и начал подниматься, едва ли обращая внимание, что скобы успели превратиться в острые лезвия.
- Вы так хотели золота и исполнения желаний! И не остановили вас ни плач детей, ни мольбы матерей! – орало существо ему вслед, - Но даже в наше время было известно, что за ВСЁ НУЖНО ПЛАТИТЬ!
Ромка выбрался в верхний коридор и, хватаясь за стены, побрел прочь. Джемпер, словно пропитанный сиропом, противно лип к изорванной спине, перед глазами то темнело до полной черноты, то вдруг вспыхивало яркими вспышками.
Он без особой надежды взглянул на часы и понял, что у него есть только полчаса. Если бы его не потрепало так, может, он и успел бы... Впрочем, сдаваться монстру он не планировал. Ему бы только добраться до своей космической парковки, а там он просто сиганет вниз. Геройски умереть в открытом космосе – не самый плохой конец.
Он преодолел последний поворот, и впереди вспыхнули небеса.
