— Блять! — Лиза отдергивает руку.

Иннокентий Львович молча поднимает телефон. Хмыкает. Устало смотрит на нас.

— Экран заблокирован, — зевает.

Я выдыхаю.

— Пароль ноль-восемь-двенадцать! — орёт Ваня.

Мы все замираем.

Подождите.

Его пароль — мой день рождения?

Львович четыре раза тычет в экран телефона.

А так можно было?

Кеша сводит брови к переносице. На лбу проступает пот.

— Наш учитель ОБЖ… — читает он вслух.

— Ходит в колледж… — переходит на шепот.

Беззвучно двигает губами. Чешет две волосины на подбородке.

— Иннокентий Львович, я ничего не… — закусываю нижнюю губу.

Мне пиздец. Теперь окончательно.

— Это ты написал, Тупицын? — краснеет. Дергает ремень, переминается с ноги на ногу. Поправляет брюки.

— Он! — вопит Добрынин из-под Лизы.

— Да помолчи ты… — шипит Антон.

— Зайди ко мне. Один.

Кеша уходит в кабинет. Дверь оставляет открытой.

Захожу внутрь. Смотрю на друзей, будто в последний раз в жизни.

Закрываю за собой дверь. В мыслях молюсь Богу, в которого не верю.

***

Львович сидит в учительском кресле, крепко сжимая Ванин телефон в руках. Молчит и смотрит в окно.

— Знаешь, Саша… — вздыхает.

— Иннокентий Львович, я…

— Не перебивай, — поворачивается ко мне.

— Хорошо.

Пауза. Где-то секунд пять. Может десять.

— Твой последний год в колледже?

— Да.

Усмехается.

— Как ты смог дожить до четвертого курса?

Опускаю глаза.

— Хрен знает, Иннокентий Львович, — вожу ногой по полу.

Учитель встает с кресла и близко подходит ко мне. Расстояние между нами — сантиметров пятнадцать.

— Из тебя ничего не выйдет, — цедит он сквозь зубы. — Вообще ничего.

Не поднимаю взгляд. Молчу.

— Закончишь в тюрьме.

Спасибо, блять, за комплимент.

— Или… Будешь до конца своей жизни работать уборщиком.

Почему-то именно в эту секунду мне стало до чертиков обидно.

Сжимаю губы.

— Я уже… — шепчу.

— Ты что-то сказал?

— Уже уборщиком работаю.

Блять, что я несу?

— Прости? — Львович приподнимает бровь, делает два шага назад.

Я вздыхаю.

— Моя бабушка при смерти, — всхлипываю. — Нужны деньги на операцию.

Все мои бабули, правда, давно мертвы.

Одна слеза все-таки падает на пол.

— И что в этом постыдного, Иннокентий Львович?

Блять, остановите меня. Кто-нибудь!

Стою и рыдаю.

— Черт… — Львович садится обратно в кресло. — Я не знал… Ты это… — достает мятый носовой платок из кармана брюк. — Успокойся, Саша, — сует его мне.

Аккуратно беру в руки. Ткань на ощупь затвердевшая от соплей. Фу, блять.

Закрываю ладонью рот, пытаясь сдержать рвотные позывы.

— Вы меня простите… — отворачиваюсь. Делаю глубокий вдох. Слез становится еще больше. — Я просто переживаю за нее.

Рассматриваю платок.

Учитель смотрит на меня, раскрыв рот. Ждет, пока я утру слезы.

И я вытираю. Из вежливости.

— Все совершают ошибки, Саша, — произносит учитель уже тише. — Давай забудем об этом казусе.

Киваю, размазывая по лицу чужие сопли.

— Как вы выступили сегодня? — спрашивает он осторожно.

— Мы? — тереблю платок в пальцах. Поднимаю глаза на Львовича.

— Просто… — учитель сглатывает. — Просто оставь это себе.

— Хорошо, — пожимаю плечами и сую тряпку в карман.

— Так… как?

— А-а-а… Отлично. Просто замечательно, Иннокентий Львович…

Я сегодня прям запизделся.

***

Бреду от метро «Коломенская» домой.

Заглядываю в каждый ларёк. Ничего не покупаю — просто рассматриваю.

Шлёпаю по карманам джинс. Вместо денег — зажигалка и пустая пачка от сигарет.

Жёлтые фонари освещают асфальт и детскую площадку слева. На скамейке сидят двое студентов. У девушки джинсы спущены на бёдра, из-под них торчит резинка от стрингов со стразами. Парень рядом закуривает. Оба пьют «Страйк».

Подхожу к ним.

— Привет, можно сигарету стрельнуть?

— Тебе лет-то сколько? — усмехается парень.

Кривлюсь.

— Семнадцать.

— Лады, — протягивает мне пачку красной «Явы».

Гадость, но хоть что-то.

— Спасибо.

Сажусь напротив. Медленно выкуриваю сигарету.

Телефон вибрирует в кармане: бзз-бзз-бзз.

Смс от Лизы.

«Ты как? Дома?»

Отвечаю:

«Нет пока. Тяну время».

Достаю из рюкзака пакетик зелёного чая, который неделю назад взял в столовой на всякий случай. Рву оболочку и разжёвываю несколько листьев. Дышу на ладонь — так меньше пахнет табаком.

Подхожу к подъезду. На третьем этаже на кухне горит свет. Мама уже дома, но пока не спит.

Прикладываю таблетку к домофону. Открываю дверь и поднимаюсь по лестнице.

Захожу в квартиру и снимаю обувь. Гитара уже стоит в углу. Беру её в руки, чтобы отнести в комнату.

Мама выходит в коридор.

Молчу.

— Что это сегодня было?

— Мне стало плохо. Отравился сосисками в столовой.

— Врешь.

— Нет.

Ладонь прилетает по щеке. В ухе звенит. Пиздец больно.

— Позорище, — выдёргивает у меня из рук гитару. — Больше ты её не увидишь.

— Мам…

Прижимаюсь к стене.

Это самый худший день в моей жизни.

***

На моё двенадцатилетие отец подарил мне акустическую гитару. Как потом выяснилось, по наводке мамы.

Помню, папа пришёл в костюме и с чехлом за спиной. Улыбался весь вечер и учил меня играть «Кузнечика». Пока родственники пили водку, я дёргал пальцами по нейлоновым струнам.

Через неделю я узнал, что у папы новая женщина.

Первое время я проводил с отцом все выходные. Потом — раз в две недели. Сейчас — каждые полгода.

На прошлый день рождения папа поставил мне Guns N’ Roses. Дал денег на электрогитару и комбоусилитель Hiwatt. Больше он меня не учил играть. Зато отчим показал несколько новых аккордов и Rammstein.

Играть я всё ещё учусь. Тексты песен кривые.

Но сейчас у меня группа.

Куда без гитары?

Сегодня утром я с трудом оторвал лицо от подушки. Домашний арест на эти выходные — почти подарок. Есть повод не выходить из комнаты.

Разглядываю муху на подоконнике. Она умывает мордочку волосатыми лапками. Отдыхает на солнечном участке размером в пару сантиметров.

Слышу вибрацию и отвлекаюсь от насекомого.

Тянусь за телефоном и листаю смс одну за другой.

Антон, 09:05

«Эй, ты там в порядке?»

Лиза, 10:08

«Пойдём, прогуляемся?»

Антон, 11:03

«Может, я заеду?»

Лиза, 11:08

«Ты чо не отвечаешь?»

Еще три пропущенных от Лизы.

Перезваниваю.

— Наконец-то, — говорит она. — Я уже думала, ты умер.

— Прости. Телефон был на беззвучном.

— Как ты?

— Домашний арест на выходные.

— Треш.

— Ага. Гитару отобрали.

На том конце становится тихо.

— Блин…

— Ага.

Прислушиваюсь к шагам в коридоре. Мама проходит мимо двери и задерживается на секунду. Я говорю тише:

— Слушай… спасибо тебе за вчерашнее.

— За что?

— Ну… что была рядом.

Лиза молчит. Потом тихо смеётся.

— Мы же лучшие друзья.

Лучшие, блять, друзья.

— Да, точно, — усмехаюсь.

— Ты отдохни, ладно? Увидимся на следующей неделе.

— Увидимся.

Сбрасываю вызов.

На экране появляется сообщение от Добрынина.

«Надо поговорить.»

Далее есть Белуга за 36 и Серый Гусь за 25 производства Франции

Далее идет недорогая водка за 5.50 за литр под названием "Русская вода" со вкусом клубники, персика или мяты.

И напоследок набор водок Климат с разными добавками по цене 4 евро за 0.7 л.

Вот так обстоит дело с русской водкой в Западной Европе, как мы видим - все торгуется, ничего не запрещается и не цензурируется.