MrAudley

— Блять! — Лиза отдергивает руку.

Иннокентий Львович молча поднимает телефон. Хмыкает. Устало смотрит на нас.

— Экран заблокирован, — зевает.

Я выдыхаю.

— Пароль ноль-восемь-двенадцать! — орёт Ваня.

Мы все замираем.

Подождите.

Его пароль — мой день рождения?

Львович четыре раза тычет в экран телефона.

А так можно было?

Кеша сводит брови к переносице. На лбу проступает пот.

— Наш учитель ОБЖ… — читает он вслух.

— Ходит в колледж… — переходит на шепот.

Беззвучно двигает губами. Чешет две волосины на подбородке.

— Иннокентий Львович, я ничего не… — закусываю нижнюю губу.

Мне пиздец. Теперь окончательно.

— Это ты написал, Тупицын? — краснеет. Дергает ремень, переминается с ноги на ногу. Поправляет брюки.

— Он! — вопит Добрынин из-под Лизы.

— Да помолчи ты… — шипит Антон.

— Зайди ко мне. Один.

Кеша уходит в кабинет. Дверь оставляет открытой.

Захожу внутрь. Смотрю на друзей, будто в последний раз в жизни.

Закрываю за собой дверь. В мыслях молюсь Богу, в которого не верю.

***

Львович сидит в учительском кресле, крепко сжимая Ванин телефон в руках. Молчит и смотрит в окно.

— Знаешь, Саша… — вздыхает.

— Иннокентий Львович, я…

— Не перебивай, — поворачивается ко мне.

— Хорошо.

Пауза. Где-то секунд пять. Может десять.

— Твой последний год в колледже?

— Да.

Усмехается.

— Как ты смог дожить до четвертого курса?

Опускаю глаза.

— Хрен знает, Иннокентий Львович, — вожу ногой по полу.

Учитель встает с кресла и близко подходит ко мне. Расстояние между нами — сантиметров пятнадцать.

— Из тебя ничего не выйдет, — цедит он сквозь зубы. — Вообще ничего.

Не поднимаю взгляд. Молчу.

— Закончишь в тюрьме.

Спасибо, блять, за комплимент.

— Или… Будешь до конца своей жизни работать уборщиком.

Почему-то именно в эту секунду мне стало до чертиков обидно.

Сжимаю губы.

— Я уже… — шепчу.

— Ты что-то сказал?

— Уже уборщиком работаю.

Блять, что я несу?

— Прости? — Львович приподнимает бровь, делает два шага назад.

Я вздыхаю.

— Моя бабушка при смерти, — всхлипываю. — Нужны деньги на операцию.

Все мои бабули, правда, давно мертвы.

Одна слеза все-таки падает на пол.

— И что в этом постыдного, Иннокентий Львович?

Блять, остановите меня. Кто-нибудь!

Стою и рыдаю.

— Черт… — Львович садится обратно в кресло. — Я не знал… Ты это… — достает мятый носовой платок из кармана брюк. — Успокойся, Саша, — сует его мне.

Аккуратно беру в руки. Ткань на ощупь затвердевшая от соплей. Фу, блять.

Закрываю ладонью рот, пытаясь сдержать рвотные позывы.

— Вы меня простите… — отворачиваюсь. Делаю глубокий вдох. Слез становится еще больше. — Я просто переживаю за нее.

Рассматриваю платок.

Учитель смотрит на меня, раскрыв рот. Ждет, пока я утру слезы.

И я вытираю. Из вежливости.

— Все совершают ошибки, Саша, — произносит учитель уже тише. — Давай забудем об этом казусе.

Киваю, размазывая по лицу чужие сопли.

— Как вы выступили сегодня? — спрашивает он осторожно.

— Мы? — тереблю платок в пальцах. Поднимаю глаза на Львовича.

— Просто… — учитель сглатывает. — Просто оставь это себе.

— Хорошо, — пожимаю плечами и сую тряпку в карман.

— Так… как?

— А-а-а… Отлично. Просто замечательно, Иннокентий Львович…

Я сегодня прям запизделся.

***

Бреду от метро «Коломенская» домой.

Заглядываю в каждый ларёк. Ничего не покупаю — просто рассматриваю.

Шлёпаю по карманам джинс. Вместо денег — зажигалка и пустая пачка от сигарет.

Жёлтые фонари освещают асфальт и детскую площадку слева. На скамейке сидят двое студентов. У девушки джинсы спущены на бёдра, из-под них торчит резинка от стрингов со стразами. Парень рядом закуривает. Оба пьют «Страйк».

Подхожу к ним.

— Привет, можно сигарету стрельнуть?

— Тебе лет-то сколько? — усмехается парень.

Кривлюсь.

— Семнадцать.

— Лады, — протягивает мне пачку красной «Явы».

Гадость, но хоть что-то.

— Спасибо.

Сажусь напротив. Медленно выкуриваю сигарету.

Телефон вибрирует в кармане: бзз-бзз-бзз.

Смс от Лизы.

«Ты как? Дома?»

Отвечаю:

«Нет пока. Тяну время».

Достаю из рюкзака пакетик зелёного чая, который неделю назад взял в столовой на всякий случай. Рву оболочку и разжёвываю несколько листьев. Дышу на ладонь — так меньше пахнет табаком.

Подхожу к подъезду. На третьем этаже на кухне горит свет. Мама уже дома, но пока не спит.

Прикладываю таблетку к домофону. Открываю дверь и поднимаюсь по лестнице.

Захожу в квартиру и снимаю обувь. Гитара уже стоит в углу. Беру её в руки, чтобы отнести в комнату.

Мама выходит в коридор.

Молчу.

— Что это сегодня было?

— Мне стало плохо. Отравился сосисками в столовой.

— Врешь.

— Нет.

Ладонь прилетает по щеке. В ухе звенит. Пиздец больно.

— Позорище, — выдёргивает у меня из рук гитару. — Больше ты её не увидишь.

— Мам…

Прижимаюсь к стене.

Это самый худший день в моей жизни.

***

На моё двенадцатилетие отец подарил мне акустическую гитару. Как потом выяснилось, по наводке мамы.

Помню, папа пришёл в костюме и с чехлом за спиной. Улыбался весь вечер и учил меня играть «Кузнечика». Пока родственники пили водку, я дёргал пальцами по нейлоновым струнам.

Через неделю я узнал, что у папы новая женщина.

Первое время я проводил с отцом все выходные. Потом — раз в две недели. Сейчас — каждые полгода.

На прошлый день рождения папа поставил мне Guns N’ Roses. Дал денег на электрогитару и комбоусилитель Hiwatt. Больше он меня не учил играть. Зато отчим показал несколько новых аккордов и Rammstein.

Играть я всё ещё учусь. Тексты песен кривые.

Но сейчас у меня группа.

Куда без гитары?

Сегодня утром я с трудом оторвал лицо от подушки. Домашний арест на эти выходные — почти подарок. Есть повод не выходить из комнаты.

Разглядываю муху на подоконнике. Она умывает мордочку волосатыми лапками. Отдыхает на солнечном участке размером в пару сантиметров.

Слышу вибрацию и отвлекаюсь от насекомого.

Тянусь за телефоном и листаю смс одну за другой.

Антон, 09:05

«Эй, ты там в порядке?»

Лиза, 10:08

«Пойдём, прогуляемся?»

Антон, 11:03

«Может, я заеду?»

Лиза, 11:08

«Ты чо не отвечаешь?»

Еще три пропущенных от Лизы.

Перезваниваю.

— Наконец-то, — говорит она. — Я уже думала, ты умер.

— Прости. Телефон был на беззвучном.

— Как ты?

— Домашний арест на выходные.

— Треш.

— Ага. Гитару отобрали.

На том конце становится тихо.

— Блин…

— Ага.

Прислушиваюсь к шагам в коридоре. Мама проходит мимо двери и задерживается на секунду. Я говорю тише:

— Слушай… спасибо тебе за вчерашнее.

— За что?

— Ну… что была рядом.

Лиза молчит. Потом тихо смеётся.

— Мы же лучшие друзья.

Лучшие, блять, друзья.

— Да, точно, — усмехаюсь.

— Ты отдохни, ладно? Увидимся на следующей неделе.

— Увидимся.

Сбрасываю вызов.

На экране появляется сообщение от Добрынина.

«Надо поговорить.»

— Здрасьте, — поднимает на меня взгляд, протягивает гитару. — Настрой.

— Ты ж на бубне играешь.

Вот оно! Бубенчик.

Лиза усмехается. Антон снова берет в руки барабанные палочки, готовясь к атаке.

— Настрой, Саша, — сквозь зубы цедит Добрынин.

— Нет.

Только не при Лизе.

Бубенчик встаёт со стула и выпячивает грудь. Смотрит на меня сверху вниз.

— Тебе напомнить?

— Я помню.

— Действуй.

Чувствую себя тараканом, которого вот-вот раздавят.

— Тюнер мой, я и настрою, — Лиза подходит к Добрынину и выхватывает у него инструмент.— Дай сюда.

Блин, за меня только что вступилась девушка.

— Какого хуя происходит? — Антон встаёт со своего места. — Ему надо, пускай сам делает. Почему ты позволяешь ему так с собой разговаривать? — смотрит на меня с недоумением.

Лиза тихо настраивает гитару Вани.

— У меня на него компромат. Будет сопротивляться — сдам.

Молчу. Сказать нечего.

— Какой компромат?

— Мои стихи про Кешу… — опускаю глаза в пол. Ну вот и что меня дёрнуло тогда это сделать?

— Написал и написал. Кто из нас хернёй не страдал? — Антон убирает палочки в рюкзак. — Мне на пару пора. Удачи с выступлением.

Вскоре за нами спускается Елена Сергеевна. Выходим из колледжа, идём в сторону метро.

Бубенчик прилепился к Дирижаблю с разговорами, а мы с Лизой плетемся сзади.

— Ты не должен был выбирать меня, — нарушает молчание подруга. — Теперь расплачиваешься за это.

— Хм?

— Ты знаешь.

Знаю. С Ваней мы знакомы с детского сада. Наши мамы — лучшие подруги.

Год назад Лиза перевелась в колледж на курс младше нас. В первый же день я подошёл к ней в курилке, потому что она была одета в футболку с логотипом Motörhead и кепку как у Иззи Стредлина. Вскоре я познакомил её с Ваней. Так и начали гулять втроём.

Добрынин по уши влюбился в Лизу. Красиво ухаживал за ней, дарил цветы, водил в кино. Лиза согласилась с ним встречаться.

Их отношения закончились спустя пару месяцев. Лиза решила, что они не подходят друг другу, и рассталась с Ваней. Бубенчик был настолько оскорблен, что публично унизил её. А я вступился.

С тех пор Добрынин меня ненавидит. Считает, что я предал нашу дружбу. Наверное, ревнует Лизу, хоть мы и не встречаемся.

Пока.

Но вряд ли будем.

А может?

— Саш? — голос Лизы отвлекает меня от мыслей.

— Да?

Слышу, как бурлит мой желудок.

— Почему ты тогда так поступил?

Ну вот зачем она спрашивает? Особенно сейчас.

— Он несправедливо оскорбил тебя.

Лиза отворачивается. Молчит. Я тоже.

Вижу — ёжится от холода.

— Подержи, — сую Лизе чехол с гитарой. Стягиваю с себя балахон, отдаю Лизе, забираю гитару. — Прохладно сегодня, простудишься.

***

Еще спустя какое-то время…

Мы сидим в огромном наполненном зале на последних сидениях. Я рядом с Лизей, которая так и осталась в моём балахоне. Ваня рядом с Еленой Сергеевной.

Шумно, тесно и душно.

— Жарко… — жалуюсь я.

— Серьёзно? — Лиза прикасается к моей шее ледяными пальцами. — А мне нормально.

— Так и не согрелась?

— Нет, но уже лучше, — подруга полностью, вместе с подбородком, зарывается в балахон. Рукава натягивает так, чтобы полностью спрятать руки.

Хочется сказать ей, как мило она смотрится в моей одежде на два размера больше её самой, но не решаюсь. Просто улыбаюсь.

Бросаю взгляд на Бубенчика: Ваня ёрзает по креслу, будто муравей заполз ему в задницу.

Вдруг встаёт с места. Берёт рюкзак. Наклонившись, что-то говорит Дирижаблю и направляется к выходу.

— Пойду умоюсь, — говорю.

— Угу, — кивает Лиза. — Не опаздывай.

Захожу в мужской (вроде бы) туалет. Пахнет хлоркой и алкоголем. Двери кабинок исписаны фломастерами. Возле раковины стоит старый потрёпанный стул со ржавыми ножками. Никто на нём не сидит.

Наклоняюсь: вижу кеды Добрынина.

— Эй, Бубенчик, ты там в порядке?

— Как ты меня назвал, придурок?

— Это твоё новое имя, говнюк.

— Напрашиваешься? — дверь кабинки открывается с противным скрипом. Я замечаю в руках Вани тамблер с фотовставкой его толстого рыжего кота.

— Блять, пьёшь чаёк из чашки с Барсиком?

— Да пошёл ты… — фыркает Добрынин.

— Или не чаёк? — подхожу ближе и принюхиваюсь.

— Бухаешь тут, а?

Ваня закатывает глаза. Вздыхает.

— Думаешь, только у тебя стресс?

И правда. Добрынин с первого класса боялся сцены.

— Что-то ты бледный, — Ваня всматривается в моё лицо.

— Не ел с самого утра.

— Чего так?

— Плохо спал, тошнит.

— Давно мы так не общались, с глазу на глаз, — улыбается Ваня.

— А жаль, — пожимаю плечами.

— Глупо вышло, да? — Добрынин сжимает тамблер ещё сильнее.

— Так бывает… — наклоняю голову. Вслушиваюсь в голос ведущего, объявляющего выступающих. В туалете всё отлично слышно.

— Вы, надеюсь, не встречаетесь? — Бубенчик теребит нитку, торчащую из колледжной эмблемы.

Аплодисменты. Аккорды гитары, очень приятные.

— Не-а.

— А будете?

— В каком смысле?

— Ну… — выдёргивает нитку. — Она тебе нравится?

Кусаю щеку изнутри. Больно. Во рту привкус крови.

— Да, думаю да…

Добрынин отводит взгляд, стучит пальцами по пластмассовой крышке.

— Выпьешь? — протягивает мне тамблер. — Для смелости.

Чешу затылок.

Думаю пару секунд.

Выдыхаю.

— Да, давай.

Выхватываю тамблер и делаю несколько больших глотков.

Знакомый вкус. Крепкий, не разбавленный.

Морщусь.

— Посиди, я пока освежусь, — Добрынин подходит к раковине, дёргает кран и сует ладони под струю воды. Я заползаю в кабинку и сажусь на крышку-стульчак.

— Виски? — делаю ещё глоток.

— Нет, портвейн «Три топора».

— Дешёвка. Как-то раз я им отравился.

Добрынин смотрит на меня сверху вниз. Вытирает руки длинным куском туалетной бумаги.

— Помню, — смеётся.

Закрывает дверь перед моим носом.

Слышу скрежет ржавых ножек по кафелю.

Щелчок.

Звук удаляющихся шагов.

— Вань? — дёргаю дверную ручку. Никак. Дверь не поддаётся. Ручка упирается во что-то железное. Наклоняюсь и смотрю в щель под дверью. Вижу край стула.

— Добрынин, блять, открой! — кричу. — Эй!

Ещё раз. Она не двигается. Стул с той стороны стоит насмерть.

— Чтоб тебя, ёбаный бубен! Ненавижу! — врезаюсь плечом в дверь. Больно. Как это делают в фильмах? Точно не как я.

Снова слышу голос ведущего. В этот раз он объявляет наш колледж. Нашу песню.

— Выпустите меня!

Хватаюсь за ручку, тяну на себя. Трясу, что есть силы.

Стул сдвигается с места.

Аплодисменты из зала.

Дёргаю ещё сильнее. Опираюсь руками о стены и со всей дури вышибаю ногами ручку вместе со стулом.

Дверь открывается. Бинго!

Слышу знакомую до боли мелодию. Когда он успел всё подобрать? Ну, конечно, четыре аккорда всего. Подбирать-то и нечего.

Вылетаю из туалета. Несусь по коридору.

Сбиваю на ходу ведро с тряпками и грязной водой. Извиняюсь перед уборщицей.

Забегаю в зал.

На сцене — Бубенчик. Пританцовывает. Неуклюже шевелит плечами, лаская мою гитару. Как будто трахает при мне мою жену, простите.

Рядом — Лиза. Оглядывается по сторонам, выискивая что-то в толпе. Крепко сжимает скрипку, тихо подпевает Ване.

Кто-то хлопает в ладоши, кто-то снимает всё это на телефон.

— Это моя песня… — хриплю. — Я её написал! — кричу.

Никто, кажется, не слышит.

Пру сквозь ряды, распихивая людей локтями. Один парень роняет телефон — провожает меня злобным взглядом. А дедуля в третьем ряду даже не оборачивается — топает ногой в такт.

Добираюсь до сцены.

Лиза, играющая соло на скрипке, останавливается и медленно опускает смычок.

— Саша, ты здесь, — читаю по губам.

Добрынин продолжает играть на гитаре, но его лицо уже не кажется таким самодовольным.

Забираюсь на сцену, покачиваюсь.

Люди перестают хлопать в такт. Но телефонов, снимающих происходящее на камеру, становится больше. Дедуля не с первого раза, но садится на своё место.

Подхожу к стойке. Микрофон пахнет чужой слюной. Мерзость. Меня сейчас вывернет.

— Лживый ублюдок, — цежу я сквозь зубы.

— Это я её… Я! — тяжело дышать.

В груди — кислая жидкость.

Сдираю шапку, которую почти никогда не снимаю. Подставляю её себе под нос и выблёвываю портвейн «Три топора».

Вытираю рот.

Поднимаю голову.

В первом ряду — мама. Сидит рядом со своей лучшей подругой — мамой Добрынина.

Её щёки — красные. Глаза — охуевшие.

Ваня, грёбаный маменькин сынок.

Лиза кладёт скрипку и смычок на пол, снимает с себя мой балахон и накидывает его мне на плечи.

— Ваня, убери скрипку, пожалуйста, — тычет пальцем в чехол, валяющийся за кулисами.

— Пойдём, у меня была вода в рюкзаке… — быстро уводит меня со сцены.

***

Спустя минут пятнадцать…

Елена Сергеевна и Добрынин вернулись в колледж. Лиза осталась, чтобы привести меня в чувства. Мама тоже здесь. Не сводит с меня глаз. Каждые тридцать секунд благодарит Лизу за помощь.

Вот они и познакомились. Не так, как мне хотелось бы, конечно.

— Отвезу её домой, — мама убирает мою гитару в чехол. — Мне ещё нужно на работу.

Я забыл свой рюкзак в музыкальном кабинете.

— Я присмотрю за ним, — кивает Лиза. — Провожу до квартиры, если нужно.

— Спасибо, Лизочка! — мама забирает гитару. Не смотрит на меня. Не прощается со мной. Уходит.

— Тебе пиздец вечером, — усмехается подруга.

— Знаю, — обнимаю пластиковый стаканчик с водой.

***

Едем вместе обратно в колледж.

В метро, где всегда полно людей, находим местечко в углу и садимся рядом.

— Как ты? — Лиза рассматривает моё лицо, заглядывает в глаза.

— Лучше, — не отворачиваюсь.

Подруга берёт мою ладонь. Крепко сжимает её. Опускает взгляд в пол.

— Ужасный концерт.

— Определённо, — опираюсь на спинку сиденья и выдыхаю.

— Добрынин сказал, что ты напился и попросил его заменить тебя на гитаре.

— Так и было, — вру. Буду ещё ей рассказывать, как он запер меня в кабинке туалета. Я и так жалок. — Не думал, что он присвоит себе мой текст.

— Где ты вообще взял портвейн?

— У Вани.

— Чо?

— Он протащил его в тамблере для чая.

— Пиздец.

***

Выкуриваем по сигарете в курилке.

Спускаемся в подвал.

Я открываю дверь музыкального кабинета.

Слышу звонкий, противный смех.

Запах капусты и сосисок смешивается с ароматом дешёвого пойла.

На пороге — Антон. Снова репетировал? Поправляет очки с умным видом.

— Саша, это правда? — крепко сжимает лямку рюкзака.

Мы с Лизой заходим внутрь.

— Он сблевал себе в шапку, представляешь? — гогочет Ваня. Он не выпускает из рук тамблер с Барсиком.

— О, вот и наша рок-звезда!

Свинья пьяная. Ненавижу его.

Чувствую — Антон уже держит меня за плечи.

Лиза прижимается к стене в ожидании пиздеца.

— А хорошо мы с ней на сцене смотрелись, да?

Помутнение.

Срываюсь с места и ору:

— Я убью тебя, сука! — кидаюсь и тявкаю, как разъяренный щенок перед овчаркой. — Тебе не жить!

Лиза прижалась спиной к стене.

По лицу вижу — напугана до смерти.

— Прекратите! — кричит она.

Пытаюсь вырваться из рук Антона.

— Пусти!

Его рука ослабляет хватку, но предплечье тут же оказывается у моего горла. В следующий миг я теряю равновесие и лечу на пол. Антон нависает сверху, перекрывая свет.

— Он тебя убьёт, идиот! — его лицо в двух сантиметрах от моего: прищуренные глаза, раздутые ноздри, сжатые губы и запотевшие очки. Длинная баклажановая челка щекочет мой нос.

Он что, дзюдоист?

Пока соображаю, Лиза выдыхает где-то в стороне — с облегчением.

— Слава богу…

А я вдруг понимаю, что расстроен. Расстроен, что мне не проломили череп. Слабак.

— Я покажу твои поганые стишки Львовичу! — выплевывает Добрынин и вылетает в коридор.

Я не успеваю даже встать. Лиза и Антон срываются следом.

Лиза на ходу кричит Ване: — Только посмей, ублюдок!

Я поднимаюсь с пола, очумевший, выбегаю за ними.

Хотя зачем? Меня всё равно отчислят.

За несколько часов до этого…

В колледж я приполз невыспавшийся, потому что до пяти часов утра смотрел «Отбросы». Забыл позавтракать. Живот болит от голода. Курить не могу — тошнит.

Приходить не хотелось, но сегодня мы выступаем на конкурсе песен. Без Антона. Неловко.

Захожу в колледж.

Для начала нужно настроить гитару.

Спускаюсь вниз по лестнице и иду по тёмному коридору.

Напротив музыкального кабинета — столовая. Морщусь: мерзко пахнет компотом из сухофруктов и тушёной капустой с сосисками.

Слышу громкие неравномерные удары по тарелкам. Будто кто-то со всей силы долбит по ржавым кастрюлям.

Захожу внутрь кабинета — за барабанами сидит Антон. Весь красный и запыхавшийся. Он видит меня и прекращает играть.

— Привет, — останавливаюсь на пороге.

— Привет, — друг часто дышит, вытирает пот со лба тыльной стороной ладони.

— У тебя получается намного лучше, — вру я.

— Врёшь.

— Вовсе нет!

Антон громко вздыхает, кладёт мокрые деревянные палочки на малый барабан и тянется к грязному рюкзаку за бутылкой воды.

— Гляди, — друг указательным пальцем тычет куда-то в угол.

Захожу внутрь. Оглядываюсь. Там, куда указывает Антон, впритык к стене стоит какая-то странная установка, напоминающая барабаны.

— Что это? — хожу из стороны в сторону, вглядываюсь в детали.

— Это электронные барабаны, — отвечает друг. — Сегодня утром их сюда притащил Львович.

— Это для нас?

— Нет. Деньги на них выделила администрация колледжа.

— Шутишь.

— Нет. Львович попросил их не трогать. Это для его нового музыкального коллектива.

— Чего? Мы единственная рок-группа в колледже.

— Теперь нет.

Со всей силы ударяю по одному из барабанов.

— Не трогать, говоришь? — усмехаюсь.

— И… что за коллектив? — интересуюсь у Антона.

— Мне почём знать? — зевает. — Попросил помочь собрать эту хрень, а потом ушёл, ничего не сказав.

— Урод, блин…

Иннокентий Львович Петрюков — педагог, двадцать шесть лет. На голове — залысины, на подбородке — два коротких толстых волоса, родинка на губе. Толстые щёчки, низкий рост.

Однажды по ошибке (или нет) я назвал Львовича просто Кешей. Теперь его весь колледж так зовёт.

Иннокентий Львович развелся в прошлом месяце.

Ходил понурый на работу. Я перестал про него шутки шутить — настолько жалко он выглядел.

В кабинет заходит Лиза. Видит нас — поправляет волосы.

— Привет, — улыбаюсь.

Антон молча машет рукой.

Лиза снимает со спины скрипку и садится на стул рядом с дверью.

— Это что? — кивает в сторону новых барабанов. — Электронные?

— Ага, — киваю.

— Наши?

— Нет.

— А чьи?

— Львовича.

— Хм… — Лиза задумчиво чешет затылок. — А кто на них играть будет?

— Не сказал, — пожимает плечами Антон. — Попросил помочь собрать и ушёл. Сказал, чтобы мы до них не дотрагивались.

— А я уже их полапал…

Зачем я говорю это? Не смешно же!

Лиза приподнимает бровь и сжимает челюсть. Поворачивается к Антону.

— Надеюсь, ты его послал?

— Нет.

— Блин, надо было послать!

Следом за Лизой заходит Ваня Добрынин.

(Продолжение во второй части)

Мы с Антоном, переглянувшись, неуверенным медленным шагом проходим внутрь. Надеюсь, она не хочет здесь нас просто запереть. Может, она узнала, как мы её зовём между собой? Тогда причём тут Антон? Он же пока не в курсе.

Вопреки моим параноичным мыслям Дирижабль протягивает мне ржавый ключ.

— Закроете за собой дверь, как закончите с текстом.

Я уселся на старый деревянный стул, но решил сильно не ёрзать. Иначе мне в задницу войдёт заноза.

— Так, Антон… — говорю с умным видом, — Мы должны постараться.

— Я не умею писать текста.

— Подай хотя бы идею.

— Ну, колледж, это… Хорошо. Типа, классный колледж.

— Нет, нужно что-то п**датое. Мне нужна мысль, за которую можно зацепиться, Антон, иначе не попрёт.

— Ну, адрес…

— Что?

— Адрес красивый. Я ещё подумал: клёво, что можно добраться до здания от трёх станций метро.

— Да, Третьяковка, Полянка, Добрынка…

— Ага. Да и название улицы…

— Большая Ордынка.

— Ага.

— Антон…

— Да?

— Ты просто гений, ей-богу.

— Эээ… Почему?

— Мы только что придумали припев.

Антон садится напротив меня. Я достаю из рюкзака смятый лист бумаги, разворачиваю его, встряхиваю, осматриваю. Почти не исписан.

— Дай ручку, — говорю.

— У тебя нет?

— Нет, потерял где-то…

Друг, пошарившись в сумке, достаёт ручку и протягивает мне её.

На свободном клочке листа я пишу:

«Третьяковская, Полянка, Добрынка,

Стоит наш колледж на Большой Ордынке,

Гордо неся звание номера один».

Протягиваю Антону. Вижу — улыбается.

За следующие полчаса я дописываю припев и два куплета. Во время перемены идём с Антоном в курилку, где со своей подругой Лесей тусуется Лиза. Кажется, на паре, как и мы, они не были. Закуриваю сигарету и сую листок бумаги нашей вокалистке.

— Это что? — спрашивает.

— Песня.

— На русском? Ты же хотел на английском писать…

— Это для конкурса, на котором мы будем выступать.

— Для какого конкурса, Саш?

Чувствую, злится. Ничего, просто она переживает.

— Через неделю выступаем на конкурсе песен от колледжа, — говорит Антон.

— Через неделю? Да вы чего, парни…

Лиза вздыхает и забирает у меня из рук листок мятой бумаги с наброском текста. Мы с Антоном внимательно наблюдаем за реакцией нашей вокалистки.

Вот, улыбается, значит, не совсем провал.

Вдруг она начинает громко смеяться.

Мы с Антоном переглядываемся.

Подруга Лизы выхватывает листок:

— Чё там, дай посмотрю.

Затем читает вслух:

— «Наш учитель ОБЖ ходит в колледж в неглиже…»

— Это не то… — пытаюсь отобрать текст. Леся ловко уворачивается и продолжает:

— «Хоть и странный он немножко, яйца, видно, дай Боже!»

Антон издаёт какой-то странный звук — то ли всхлип, то ли смешок. А затем начинает ржать, как конь.

— Да говорю же, это не то!

К слову, эти строчки появились у меня в голове, когда один из моих друзей заметил у Иннокентия Львовича пережатые узкими брюками мужские органы. Помню, он пошутил тогда: «С такими яйцами ему любые брюки малы будут».

Я долбил по струнам медиатором, вырезанным из пластика просроченного социального абонемента на метро, и орал во всю голосину: «История, хорошо известная нам… Онегин-шалунишка и светский срам!» Народ, глотая из пластиковых стаканов водку, перемешанную с апельсиновым соком, аплодировал мне, сидя на корточках, так как стоять они уже были не в состоянии. Какое-то время все называют меня Пушкиным.

Чуть позже я понял, что панковать я не сильно хочу, и надо писать песни на английском языке, так как почти всё, что я слушал, было на нём. Смысла песен я вообще не понимал, но решил попробовать что-нибудь написать. Самонадеянный какой.

Иду я однажды от метро «Коломенская» домой после колледжа и вдруг меня одолевает приступ фантазии: я смотрю вверх и представляю, как небо трескается на кусочки, а затем обваливается, как старая штукатурка. Не знаю, какого хрена, но мне приходит в голову мысль: надо написать об этом песню.

Так рождается «The sky is falling».

Ещё четыре аккорда, гугл-переводчик, и вот: готово! Заливаю текст белым шрифтом на какую-то картинку из интернета с мужиком под дождём, печатаю на старом принтере, тратя почти всю краску из картриджей (отчего в этот же день получаю люлей от мамы), вклеиваю в свой «блокнот творческого человека».

Именно с этой песней я гордо заявляюсь на нашу первую репетицию.

Лиза, наша вокалистка, скрипачка и, как мы недавно решили, басистка, спрашивает:

— А какая тональность?

Я отвечаю:

— Тональность-х*яльность. Я вообще в этом не шарю.

— Ты чо, дурной?

— Я правда не знаю.

— Ладно… Покажи, как ты играешь, я подберу ноты.

Антон, постукивая пальцами по малому барабану (название мы выяснили, когда собирали установку), почти шёпотом спрашивает:

— А мне-то чего играть?

— Антон. Ну… Типа… Тух-тух-тыщ… И по тарелкам не забывай долбить. Я же тебя учил. Давай, бро, я в тебя верю.

Пытаемся играть. Выходит полный провал. Я, в отличие от Лизы и Антона, не отчаиваюсь:

— У всех знаменитых групп был тернистый путь. И мы не исключение.

Лиза снова смотрит на меня, как на дебила:

— Нет, Саш, это просто ппц.

— Нормально. Просто нам нужно это отрепетировать.

Мы заканчиваем первую репетицию через час после глобального разочарования.

Никто из нас не рад, как и охранница, которая увидела троих оборванцев, вываливающихся с музыкальными инструментами из кабинета в семь часов вечера.

Она окидывает нас злобным взглядом, а затем сквозь зубы шипит:

— Так это вы колбасу у меня из холодильника таскаете.

Мы, переглянувшись между собой, пожимаем плечами.

Лиза говорит:

— Мы вообще тут в первый раз тусуемся.

Охранница отвечает:

— Как не стыдно врать! Этих двоих — тычет пальцем в нашу с Антоном сторону — я каждое утро вижу. У меня маленькая зарплата, я и так концы с концами свожу!

Она начинает плакать.

Мы её успокаиваем.

Расходимся по домам.

На следующее утро я пересаживаюсь к Антону на заднюю парту.

Он поворачивается ко мне, снимает очки, протирает их и умным видом спрашивает:

— Ты здесь надолго?

— Антон. Мы теперь одна группа. Команда, понимаешь? А значит… лучшие друзья.

— Хорошо.

— Мы можем узнать друг друга получше. Вот, например, какие сериалы ты смотришь?

— Сейчас я смотрю «Отбросов».

— Круто, — одобрительно киваю головой.

— Ты смотрел?

— Нет.

В кабинет заходит высокая полноватая женщина. Она бросает на нас с Антоном взгляд и, быстро перебирая тонкими ногами, почти по воздуху плывёт в нашу сторону.

Это Елена Сергеевна, преподаватель народного хора. Мы её называем Дирижабль. Она натягивает на себя улыбку и радостно вопит:

— Мальчики!

Ну всё. Сейчас скажет, чтобы больше не занимали музыкальный кабинет.

Чувствую, как парта слегка вибрирует. Заглядываю под парту: Антон трясёт правой ногой. Ему это тоже не нравится.

— Я слышала, вы собрали группу.

— Ммм… Угу, — мычу я.

— Через неделю будет конкурс колледжей. Сможете написать песню?

Думаю: вот это настоящий шанс. Не успели начать репетировать, а уже зовут выступать.

— Конечно, напишем! — радостно отвечаю я.

Перевожу взгляд на Антона: его лицо бледнеет, губы становятся синими. Парта ходит ходуном.

— Саша, сколько тебе нужно времени на слова? Текст должен отражать твою гордость за наше учебное заведение.

— Ммм… В течение этой пары смогу написать, если отпросите нас с Антоном…

Первая пара как раз математика. Ненавижу математику.

— Хорошо, — соглашается Елена Сергеевна.

--

Продолжение сегодня вечером или завтра