— Здрасьте, — поднимает на меня взгляд, протягивает гитару. — Настрой.
Лиза усмехается. Антон снова берет в руки барабанные палочки, готовясь к атаке.
— Настрой, Саша, — сквозь зубы цедит Добрынин.
Бубенчик встаёт со стула и выпячивает грудь. Смотрит на меня сверху вниз.
Чувствую себя тараканом, которого вот-вот раздавят.
— Тюнер мой, я и настрою, — Лиза подходит к Добрынину и выхватывает у него инструмент.— Дай сюда.
Блин, за меня только что вступилась девушка.
— Какого хуя происходит? — Антон встаёт со своего места. — Ему надо, пускай сам делает. Почему ты позволяешь ему так с собой разговаривать? — смотрит на меня с недоумением.
Лиза тихо настраивает гитару Вани.
— У меня на него компромат. Будет сопротивляться — сдам.
— Мои стихи про Кешу… — опускаю глаза в пол. Ну вот и что меня дёрнуло тогда это сделать?
— Написал и написал. Кто из нас хернёй не страдал? — Антон убирает палочки в рюкзак. — Мне на пару пора. Удачи с выступлением.
Вскоре за нами спускается Елена Сергеевна. Выходим из колледжа, идём в сторону метро.
Бубенчик прилепился к Дирижаблю с разговорами, а мы с Лизой плетемся сзади.
— Ты не должен был выбирать меня, — нарушает молчание подруга. — Теперь расплачиваешься за это.
Знаю. С Ваней мы знакомы с детского сада. Наши мамы — лучшие подруги.
Год назад Лиза перевелась в колледж на курс младше нас. В первый же день я подошёл к ней в курилке, потому что она была одета в футболку с логотипом Motörhead и кепку как у Иззи Стредлина. Вскоре я познакомил её с Ваней. Так и начали гулять втроём.
Добрынин по уши влюбился в Лизу. Красиво ухаживал за ней, дарил цветы, водил в кино. Лиза согласилась с ним встречаться.
Их отношения закончились спустя пару месяцев. Лиза решила, что они не подходят друг другу, и рассталась с Ваней. Бубенчик был настолько оскорблен, что публично унизил её. А я вступился.
С тех пор Добрынин меня ненавидит. Считает, что я предал нашу дружбу. Наверное, ревнует Лизу, хоть мы и не встречаемся.
— Саш? — голос Лизы отвлекает меня от мыслей.
Слышу, как бурлит мой желудок.
— Почему ты тогда так поступил?
Ну вот зачем она спрашивает? Особенно сейчас.
— Он несправедливо оскорбил тебя.
Лиза отворачивается. Молчит. Я тоже.
— Подержи, — сую Лизе чехол с гитарой. Стягиваю с себя балахон, отдаю Лизе, забираю гитару. — Прохладно сегодня, простудишься.
Еще спустя какое-то время…
Мы сидим в огромном наполненном зале на последних сидениях. Я рядом с Лизей, которая так и осталась в моём балахоне. Ваня рядом с Еленой Сергеевной.
— Серьёзно? — Лиза прикасается к моей шее ледяными пальцами. — А мне нормально.
— Нет, но уже лучше, — подруга полностью, вместе с подбородком, зарывается в балахон. Рукава натягивает так, чтобы полностью спрятать руки.
Хочется сказать ей, как мило она смотрится в моей одежде на два размера больше её самой, но не решаюсь. Просто улыбаюсь.
Бросаю взгляд на Бубенчика: Ваня ёрзает по креслу, будто муравей заполз ему в задницу.
Вдруг встаёт с места. Берёт рюкзак. Наклонившись, что-то говорит Дирижаблю и направляется к выходу.
— Пойду умоюсь, — говорю.
— Угу, — кивает Лиза. — Не опаздывай.
Захожу в мужской (вроде бы) туалет. Пахнет хлоркой и алкоголем. Двери кабинок исписаны фломастерами. Возле раковины стоит старый потрёпанный стул со ржавыми ножками. Никто на нём не сидит.
Наклоняюсь: вижу кеды Добрынина.
— Эй, Бубенчик, ты там в порядке?
— Как ты меня назвал, придурок?
— Это твоё новое имя, говнюк.
— Напрашиваешься? — дверь кабинки открывается с противным скрипом. Я замечаю в руках Вани тамблер с фотовставкой его толстого рыжего кота.
— Блять, пьёшь чаёк из чашки с Барсиком?
— Да пошёл ты… — фыркает Добрынин.
— Или не чаёк? — подхожу ближе и принюхиваюсь.
Ваня закатывает глаза. Вздыхает.
— Думаешь, только у тебя стресс?
И правда. Добрынин с первого класса боялся сцены.
— Что-то ты бледный, — Ваня всматривается в моё лицо.
— Давно мы так не общались, с глазу на глаз, — улыбается Ваня.
— А жаль, — пожимаю плечами.
— Глупо вышло, да? — Добрынин сжимает тамблер ещё сильнее.
— Так бывает… — наклоняю голову. Вслушиваюсь в голос ведущего, объявляющего выступающих. В туалете всё отлично слышно.
— Вы, надеюсь, не встречаетесь? — Бубенчик теребит нитку, торчащую из колледжной эмблемы.
Аплодисменты. Аккорды гитары, очень приятные.
— Ну… — выдёргивает нитку. — Она тебе нравится?
Кусаю щеку изнутри. Больно. Во рту привкус крови.
Добрынин отводит взгляд, стучит пальцами по пластмассовой крышке.
— Выпьешь? — протягивает мне тамблер. — Для смелости.
Выхватываю тамблер и делаю несколько больших глотков.
Знакомый вкус. Крепкий, не разбавленный.
— Посиди, я пока освежусь, — Добрынин подходит к раковине, дёргает кран и сует ладони под струю воды. Я заползаю в кабинку и сажусь на крышку-стульчак.
— Виски? — делаю ещё глоток.
— Нет, портвейн «Три топора».
— Дешёвка. Как-то раз я им отравился.
Добрынин смотрит на меня сверху вниз. Вытирает руки длинным куском туалетной бумаги.
Закрывает дверь перед моим носом.
Слышу скрежет ржавых ножек по кафелю.
— Вань? — дёргаю дверную ручку. Никак. Дверь не поддаётся. Ручка упирается во что-то железное. Наклоняюсь и смотрю в щель под дверью. Вижу край стула.
— Добрынин, блять, открой! — кричу. — Эй!
Ещё раз. Она не двигается. Стул с той стороны стоит насмерть.
— Чтоб тебя, ёбаный бубен! Ненавижу! — врезаюсь плечом в дверь. Больно. Как это делают в фильмах? Точно не как я.
Снова слышу голос ведущего. В этот раз он объявляет наш колледж. Нашу песню.
Хватаюсь за ручку, тяну на себя. Трясу, что есть силы.
Дёргаю ещё сильнее. Опираюсь руками о стены и со всей дури вышибаю ногами ручку вместе со стулом.
Дверь открывается. Бинго!
Слышу знакомую до боли мелодию. Когда он успел всё подобрать? Ну, конечно, четыре аккорда всего. Подбирать-то и нечего.
Вылетаю из туалета. Несусь по коридору.
Сбиваю на ходу ведро с тряпками и грязной водой. Извиняюсь перед уборщицей.
На сцене — Бубенчик. Пританцовывает. Неуклюже шевелит плечами, лаская мою гитару. Как будто трахает при мне мою жену, простите.
Рядом — Лиза. Оглядывается по сторонам, выискивая что-то в толпе. Крепко сжимает скрипку, тихо подпевает Ване.
Кто-то хлопает в ладоши, кто-то снимает всё это на телефон.
— Это моя песня… — хриплю. — Я её написал! — кричу.
Никто, кажется, не слышит.
Пру сквозь ряды, распихивая людей локтями. Один парень роняет телефон — провожает меня злобным взглядом. А дедуля в третьем ряду даже не оборачивается — топает ногой в такт.
Лиза, играющая соло на скрипке, останавливается и медленно опускает смычок.
— Саша, ты здесь, — читаю по губам.
Добрынин продолжает играть на гитаре, но его лицо уже не кажется таким самодовольным.
Забираюсь на сцену, покачиваюсь.
Люди перестают хлопать в такт. Но телефонов, снимающих происходящее на камеру, становится больше. Дедуля не с первого раза, но садится на своё место.
Подхожу к стойке. Микрофон пахнет чужой слюной. Мерзость. Меня сейчас вывернет.
— Лживый ублюдок, — цежу я сквозь зубы.
— Это я её… Я! — тяжело дышать.
В груди — кислая жидкость.
Сдираю шапку, которую почти никогда не снимаю. Подставляю её себе под нос и выблёвываю портвейн «Три топора».
В первом ряду — мама. Сидит рядом со своей лучшей подругой — мамой Добрынина.
Её щёки — красные. Глаза — охуевшие.
Ваня, грёбаный маменькин сынок.
Лиза кладёт скрипку и смычок на пол, снимает с себя мой балахон и накидывает его мне на плечи.
— Ваня, убери скрипку, пожалуйста, — тычет пальцем в чехол, валяющийся за кулисами.
— Пойдём, у меня была вода в рюкзаке… — быстро уводит меня со сцены.
Елена Сергеевна и Добрынин вернулись в колледж. Лиза осталась, чтобы привести меня в чувства. Мама тоже здесь. Не сводит с меня глаз. Каждые тридцать секунд благодарит Лизу за помощь.
Вот они и познакомились. Не так, как мне хотелось бы, конечно.
— Отвезу её домой, — мама убирает мою гитару в чехол. — Мне ещё нужно на работу.
Я забыл свой рюкзак в музыкальном кабинете.
— Я присмотрю за ним, — кивает Лиза. — Провожу до квартиры, если нужно.
— Спасибо, Лизочка! — мама забирает гитару. Не смотрит на меня. Не прощается со мной. Уходит.
— Тебе пиздец вечером, — усмехается подруга.
— Знаю, — обнимаю пластиковый стаканчик с водой.
Едем вместе обратно в колледж.
В метро, где всегда полно людей, находим местечко в углу и садимся рядом.
— Как ты? — Лиза рассматривает моё лицо, заглядывает в глаза.
— Лучше, — не отворачиваюсь.
Подруга берёт мою ладонь. Крепко сжимает её. Опускает взгляд в пол.
— Определённо, — опираюсь на спинку сиденья и выдыхаю.
— Добрынин сказал, что ты напился и попросил его заменить тебя на гитаре.
— Так и было, — вру. Буду ещё ей рассказывать, как он запер меня в кабинке туалета. Я и так жалок. — Не думал, что он присвоит себе мой текст.
— Где ты вообще взял портвейн?
— Он протащил его в тамблере для чая.
Выкуриваем по сигарете в курилке.
Я открываю дверь музыкального кабинета.
Слышу звонкий, противный смех.
Запах капусты и сосисок смешивается с ароматом дешёвого пойла.
На пороге — Антон. Снова репетировал? Поправляет очки с умным видом.
— Саша, это правда? — крепко сжимает лямку рюкзака.
Мы с Лизой заходим внутрь.
— Он сблевал себе в шапку, представляешь? — гогочет Ваня. Он не выпускает из рук тамблер с Барсиком.
— О, вот и наша рок-звезда!
Свинья пьяная. Ненавижу его.
Чувствую — Антон уже держит меня за плечи.
Лиза прижимается к стене в ожидании пиздеца.
— А хорошо мы с ней на сцене смотрелись, да?
— Я убью тебя, сука! — кидаюсь и тявкаю, как разъяренный щенок перед овчаркой. — Тебе не жить!
