Дядя
Лето мы с братом проводили у бабушки с дедушкой в Астрахани. Прекрасный город, заслуживающий отдельной истории. Но, не сейчас. Сейчас про моего дядю - бравого военврача по специальности хирурга. Когда он приходил в гости - громкий, весёлый, шибутной, я обычно прятался в комнате дедушки. Дядя всегда находил меня. Наверное, по озорному хихиканью, предательски выдававшему моё местоположение. Доставал из шкафа, или из-под кровати и подбрасывал под потолок. Как же я боялся этих акробатических этюдов! Как смеялся, когда жилистые в веснушках руки ловили меня после мгновений невесомости и кололи щëки пшеничные усы!
Мы дружили. Дядя пытался приучить нас с братом к творчеству Высоцкого, ставил свои любимые пластинки на проигрывателе, подпевал, иногда наигрывал на гитаре. Но лирика Владимира Семёновича проигрывала в детском рейтинге хитам из "Бременских музыкантов" и "Дрессировщику" Боярского. Зато коллекция изъятых у зэков самодельных, или, как сейчас принято говорить, "крафтовых" ножей полностью захватила моё воображение. Не знаю, кто из многочисленных знакомых дяди помогал наполнять эту коллекцию, но выглядела она внушительно. Заточки из напильников, обмотанные изолентой, блестящие финки с наборными рукоятками из эпоксидки и красавец-выкидной нож, пытавшийся выскочить из детской ладошки при громком выщëлкивании страшного лезвия. Сокровища!
Однажды дядя по-секрету показал на тыльной стороне левой ладони синюю точку и сказал, смотри, эту татуировку я в школе сделал. Только бабушке не говори.
Тогда я, шестилетний, подумал, о, круто! Татуировка! Как у пирата!
Хороший он был мужик, талантливый, но несчастный. Роста среднего, блондин, голос сильный, с хрипотцой как у его кумира Высоцкого. По словам мамы, в институте, все девчонки были в него влюблены. А когда дядя затягивал с хрипотцой "Кони привередливые" под гитару на массовых студенческих мероприятиях, или домашних посиделках, то очаровывал всех. Женился на красотке типажом похожей на популярную в те времена итальянскую актрису, уехал с молодой женой служить в среднеазиатские пустыни, отрастил солидные офицерские усы. Дочка родилась. После службы работал в лечебно-трудовом профилактории,потом в ожоговом отделении с серьёзными перспективами карьерного и личностного роста, благо связей вагон.
Казалось бы, чего ещё в жизни желать? Пользуйся, развивайся, мечтай. Но дядя сломался. Может, не выдержал психологической нагрузки от взаимодействия со специфическими пациентами. А может, получавший всё по жизни относительно легко и столкнувшийся с трудностями, он растерялся. Не знаю. Казалось, он так и остался молодым, талантливым и подающим надежды кумиром окрестных девчонок, вдруг обнаружившим в зеркале седину, морщины и пугающее одиночество.
В середине девяностых, когда я пару лет прожил в Астрахани у бабушки, дядя был уже полностью поглощëн поисками жизненного дна. Брак распался, работы менялись как времена года. Всё длиннее становились периоды пассивного поиска трудоустройства. Он заходил только клянчить у бабушки деньги, или приносил бельё в стирку. В его громком голосе всё отчётливее звучала фальшь. Движения его вместо резких, стремительных оказались отрывистыми, нервными, незаконченными. Весь он как-то разом стал ненастоящим.
Когда, спустя годы, мама позвонила мне, уже взрослому, и сказала, что дядя умер, я, неожиданно, почувствовал пустоту. Словно не было всех этих лет, прошедших после моего разочарования в кумире детства. Словно живущий где-то далеко непутёвый родственник заполнял собой маленький чуланчик в моём сердце. Словно я, снова пятилетний, услышав его громкий голос в прихожей, спрятался за стул в комнате дедушки и, закрыв ладошкой рот, стараюсь сдержать озорное хихиканье. И вдруг понимаю, что дяди больше нет. Он не придёт и не подбросит меня под потолок, чтобы поймать и колоть щëки пышными пшеничными усами.
