https://vk.com/artqot

Привет, товарищи. Сегодня воскресенье, поэтому для всех господ, утомленных Нарзаном, будет пара простых и ваще незамысловатых зарисовок.

Деревня в детстве была для меня настоящей отдушиной, несмотря на то, с каким жестоким прадедом мне приходилось там сосуществовать. Но, видимо, мой детский разум считал медлительного, но злобного ветерана меньшей проблемой, чем мою городскую бабку- садистку. От него же можно было убежать, если успеешь, можно было пытаться не попадаться ему на глаза, на крайняк спрятаться. В остальное же время я чувствовала себя весьма вольно и всё-то было мне интересно.

Городская бабка редко приезжала в деревню – в основном, только на опорос и скалывание зубов новым поросятам. Я очень любила это зрелище.  Они с дедом притаскивали поросят на террасу, и бабка садилась за стол с видом нациста. У нее и без того невыносимо тяжелый и проникновенный взгляд, худое тело и губы ниточками, а тут, когда такое важное дело, ей не хватало только формы 3го рейха. Толстенький дед (ее муж) с добрым видом сидел у нее в ногах, сжимая инструмент для сколки зубов, и ждал ее вердикта. Он подавал бабушке поросенка, и она внимательно и строго смотрела в его наивное поросячье лицо, сощуривая свой один коричневый и второй зеленый глаз, затем поворачивала его к себе жопой, пару раз щелкала по хвосту пальцами с малиновым маникюром и смертоносным голосом выносила вердикт. Вердикта было всего три: «нормальный», «сойдет» и «замудонец». Замудонец – как вы понимаете, конченный вариант, от которого толку не будет. Отчасти, актуально это и для людей. Никто не знает до сих пор, какие критерии отделяли нормального поросенка от замудонца, но, действительно, вырастая, свиньи начинали олицетворять бабушкины прогнозы. После она передавала поросенка деду, он с хрустом скалывал ему зубы и протягивал обратно ей, и она, зажав несчастного подмышкой, проводила ему по спине ватой с зеленкой, чтобы пометить, что он готовенький. И отправляла в ящик.

Замудонцы рождались редко, однако одному из них удалось проявить себя героически – его звали Павлик. С самого своего рождения, после бабушкиного вердикта «замудонец», внимания к нему было мало. Все понимали, что это будет квелый, небольшой и скучный свин, кормежка которого обойдется дороже, чем продажа его утлых бочков на мясо. Тем не менее, Павлик был веселым и скакал игриво боком, как кошка, а его подвисшие ушки забавно прихлопывали его по лбу. Подростком Павлик вдруг начал нетипично обрастать волосами, словно дикий кабан. В то время как у всех свиней была стандартная редкая белесая щетина, этот зарос какими-то сероватыми длинными волосами весьма плотно. Но, как и ожидалось, он был самым мелким и жиреть по нормальному отказывался. Бабушка с большой претензией поджимала губы, глядя на веселого лохматого Павлика в окно, и скептически цокала языком - «ну что за хуй недоделанный».

За пару лет до этих событий на участок из местной колонии был взят очередной щенок – Карай. Карай с самого начала был злобный и не ручной, таким и остался. Однако же, кому-то пришло в голову поселить его в вольер, который от курятника отделяла лишь сетка. Карай вырос в весьма крупную собаку – помесь дворняги с кем-то значительным, и куры, бродящие прямо перед ним за сеточкой, раздражали его невероятно сильно. Они, в количестве 30 штук, кукарекали, курлыкали, рылись и мельтешили, не давая Караю обрести душевный покой. Он пробовал перепрыгнуть сетку, повалить сетку, бесконечно лаял на них с пеной у рта. Не очень понятно, чем они ему так досадили, потому что у других собак такой реакции на кур не наблюдалось. Возможно, он просто был слишком злой сам по себе. И тогда он начал рыть подкоп, причем на стыке сетки с забором, где сразу и не увидишь.

И вот, в прекрасный солнечный денек участок наполнился истошными куриными криками. Я в тот момент была на чердаке над курятником, куда мне залезать, конечно же, было нельзя, и собирала бабочек в банку. Услышав этот переполох, я выглянула и обомлела – летом шёл снег. Из белых перьев с кровью. Я начала спускаться, но лестница была очень длинная из какой-то арматуры – можно было упасть с высоты второго этажа легко, поэтому сильно спешить я не могла. Спрыгнув наконец, я помчала на другую сторону участка, где дед с бабкой возились со свиньями. Услышав мои детские вопли «Там Карай кур убивает!!!», взрослые ломанулись наперерез всем картофельным посевам, даже не закрыв дверь в свинарник. Но всех их обогнал … Павлик. Павлик летел на своих копытцах кабанчиком, перемахивая сразу через несколько картофельных борозд с видом лихим и отчаянным. Я сперва подумала, что он просто рад свободе и несется чисто на счастливых началах. Но нет. Он, добежав до дверей куриного загона, стал визжать и таранить дверь со страшной силой. Все это выглядело удивительно, но взрослым было не до него. Дед открыл дверь и Павлик внесся туда пулей и подкинул Карая рылом ТАК, что пес взлетел в воздух. Картина, честно говоря, была просто ужасная – на земле валялись трупы кур, вокруг были перья и кровь, а у Карая были осоловелые глаза и полностью кровавая морда. Увидев это, дед с бабкой заходить не стали и испуганно прикрыли дверку. Павлик же хуярил Карая рылом, таранил и кусал. Видимо опешив от такого расклада и не понимая, что это за бешеное создание, Карай охуел и сдал назад в поисках выхода. Но Павлика уже было не остановить, он, повизгивая, пинал его пятаком под самую жопу для скорости. В итоге, Карай испуганно ушел через свой же подкоп.

Что это было и почему – никто так и не понял. Павлик – обычная себе свинья. Какое ему дело до кур и собак, и как вообще он смог понять, что что-то происходит – непонятно. Но факт остается фактом – вчерашний замудонец проявил себя героически, за что получил вкуснях даже от бабки, у которой в миру наглухо отсутствуют благодарность и сострадание. Я же получила пизды за то, что слишком долго спускалась и слишком долго бежала, поэтому ущерб курятнику оказался колоссальным – сдохла половина кур, они просто были задушены-перекушены. Кого волнует судьба Павлика, как личности, скажу, что его таки продали в ресторан (вместе с остальными) в виде фасованного мяса, несмотря на его физическую недоразвитость. Жаль его, классный был.

Говоря о курах, нельзя не вспомнить прадеда – ветерана, который отличался жестокостью, особенно к животным, но и к людям тоже. Я уже неоднократно писала про его медленные садистичные утопления котят, щенят, птиц, избиение собак и прочее. Но и кур, как особо слабых созданий, он не обходил стороной. Во-первых, он никогда не отрубал, а всегда сворачивал им головы. И в принципе ему нравилось видеть, как я за этим наблюдаю с той самой злосчастной длинной лестницы. Я все думала – удивительно, ведь у него, считай, нет одной кисти руки, а как ловко он их приканчивает. Он зажимал курицу одной рукой, а второй сначала гладил, а потом лихо сворачивал ей шею одним движением, явственно испытывая положительные эмоции. Когда прабабка говорила «что-то мало стали нестись, непонятно куда яйца подевались», он шел потихонечку в курятник, отлавливал там кур одну за другой и засовывал им в жопу чуть ли не целую ладонь, копошился там, а потом говорил в пустоту «с яйцом» или «без яйца». Не очень понятна проверка такого рода, потому что ощупанные куры выпускались к не ощупанным и смешивались с ними, и мне казалось, что одну и ту же курицу так можно было проверять по несколько раз, и какие знания это давало – непонятно. Иногда курица вдруг решала стать наседкой – сесть на яйца и более не вставать с них. Это курье решение всегда было внезапным и непредсказуемым, и очень раздражало прадеда. Тогда он брал эту самовольную мамашу несмотря на то, что она клевалась и сопротивлялась, и нес ее к баку с ледяной водой. Там он погружал наседку жопой в воду до половины туловища и так держал по 5 минут, потом доставал ненадолго и погружал вновь. Манипуляции занимали минут 30-40. Затем он выпускал ее и смотрел, усядется ли она на яйца вновь, если да, то снова в бак. Не знаю, распространенный ли этот метод или самопальный, но выглядело чутка странновато.

Жизнь моя в деревне была увлекательна и разнообразна. Я всегда была одиночкой, друзей было хуй да нихуя. Ване - соседу через забор - мама запрещала общаться со мной, потому что он был богатый, а я нет. Запрещала она ему и выходить из дома, пока мать и отец на работе до 6-7 вечера. По пятницам-субботам его родители выходили в сад, включали Френка Синатру на полную громкость и устраивали барбекю. Мать сидела рядом с Ванечкой в креслах, и у него было лицо несчастного мудака, потому что гулять он мог только так, да и музыка говно. Я наблюдала за ними из моей кельи – так прабабка называла узкий коридорчик между стеной сарая и соседским забором, шириной 50 см и длиной метра 4. Я заботливо вытоптала в этом клаустрофобном закутке всю крапиву, притащила камень, чтобы сидеть, и все свои любимые приблуды - банки с улитками, бабочками, кузнечиками и божьими коровками, всякие камушки, стекла, травинки-былинки и куклы из одуванчиков. Когда богатое семейство выходило во двор и включало Синатру, я примыкала лицом к забору – там были щели между досками сантиметра по два. И смотрела как Ваня страдает. Ванек знал, что я там, и делал страшные глаза, чтобы я ушла, но я не уходила. Он хотел общаться со мной и стремился к этому. Для этого он даже нарушал закон и выходил иногда из дома днем, хотя было запрещено. Мы шептались через щели в заборе. Ваня говорил, что я красивая и похожа на благородную львицу из-за крупного ебальника. А я говорила, что не знаю на кого он похож, вроде обычный мальчик. Я была артистичной натурой, несмотря на глубокие душевные раны, и иногда красила себе губы и щеки то ягодами, то овощами, мастерила себе цветочные венки и шапки из лопухов, и сидела так, делая вид что я так выгляжу всегда, чтобы Ваня посмотрел и охуел от того, насколько я прекрасна. И он велся на мои странные образы, а позже показал мне хуй, который был похож по форме на куколку бабочки Attacus atlas, но только светлую. Это не впечатлило меня. Он просил меня показать ему сиськи, но их тогда почти не было, поэтому я сказала, что нужно подождать. Хотя сейчас я вижу порой в авторской клубнике такие сиськи, как были у меня-ребенка. Это я к тому, что можно было и показать в принципе и не ломаться – возможно, Ване бы понравилось. А потом его родители стали подозревать, что ублюдок выходит из дома пока их нет, и отпиздили его, и он игнорил меня, даже не отвечал, когда я звала его, стоя прямо рядом с ним, у забора. Недели через две он сдался и снова стал болтать со мной и цепляться пальчиками через заборную дырку. Тогда они поставили какие-то невероятные замки, и он практически перестал появляться. Однажды он даже пытался сделать копию ключа – вырезать из какой-то железки, но ничего не вышло. Так мы и общались от случая к случаю, когда ему удавалось украсть ключи у одного из родителей или кто-то забывал запирать дверь.

Один раз случилось вообще не слыханное событие, которое перевернуло все и всех – и меня, и Ваню. Нам было уже лет по 10-11 и его родители, уж не знаю по какому поводу, но внезапно обожрались на барбекю в такую говнину, что мать отрубилась в сон, а отец пошел в разнос – позвал каких-то друзей-мужиков, открыл калитку нараспашку, Ваню посадил за руль своей машины и забыл о нем с концами, уйдя бухать вглубь участка. Это был субботний вечер. Я сорвала красный мак, легла на деревянное крыльцо и положила его себе в рот, скрестив на груди руки и закрыв глаза. Я представляла, что я Салли из «Кошмара перед рождеством» и лежу такая вся загробная, а вместо рта у меня красный цветок мака. Мешал только ор Френка Синатры, хотя на фоне моего трупа...что-то в этом даже было. И вдруг я услышала, как Ваня зовет меня у моей собственной калитки. Изумлению моему не было предела, ведь я полагала, что он как обычно сидит в креслах с мамочкой. Я резко села и выплюнула цветок - «Ваня?!». «Скорей иди сюда, че покажу», - начал тараторить он. Я вышла, и он открыл передо мной дверь папиной машины, которая была заведена. Я плюхнулось рядом с водительским сиденьем и стала разглядывать все это добро. Ваня понтовался как мог – что-то нажимал и дергал с ухмылкой, говорил, что папа обещал ему ее подарить, а потом полез целоваться, положив мне руку на разодранные и подсохшие коленки – а они такими были у меня всегда.

Целоваться никто не умел, но пиздеть не буду – факт машины и запах духов внутри произвели на меня большое впечатление и я, конечно, сразу поверила, что она без пяти минут Ванина. Поэтому потянулась его целовать охотно, словно прирожденная блядища. Мы что-то там повошкались бестолково, и я заскучала. Ваню никто не искал, как ни странно, и тогда я предложила ему показать поле в конце улицы. Тогда я с удивлением поняла, что, проживая тут всю свою жизнь, он вообще не знает где тут что, ничего не видел и более того – боится отойти куда-либо от своей калитки. Я же несмотря на то, что меня постоянно пиздили, если не могли дозваться, нередко убегала через поле к пролеску, там были старые рельсы и ЛЭП, а с другой стороны кладбище. Мой взгляд был любопытен и зорок – я очень любила растения и насекомых, поэтому поле, хоть и не было очень уж большим, но открывало для меня потрясающие возможности чего-то нарвать, найти и кого-то изловить себе в банки. И это я уже не говорю о кладбище, где я нашла себе настоящих друзей. Словом, Ваню пришлось буквально тащить за руки силой – он страшно боялся отойти от дома на 200 метров, но все же решился. Мы прихватили из машины сигарету и зажигалку. Я вела его за руку и говорила, где нужно перепрыгнуть канаву в густой траве, где обойти ручеек – все эти сюрпризы ландшафта я уже давно ощутила ценой собственной крови. Ваня озирался испуганно – всё ждал, что нам в след раздастся голос его матери или отца, и тогда они его точно убьют. Он спрашивал – вернемся ли мы, точно ли я знаю дорогу? Я говорила, чтобы он перестал трусить, ведь мы уже почти пришли и поздно сожалеть.

Сбоку поля стояло огромное, старое, толстенное дерево, а рядом с ним была большая канава с проточной водой, дно которой было полностью покрыто спирогирой или типа того. Мы сели у дерева, спиной к стволу, и стали глазеть на поле, в конце которого лес потихоньку заливался лучами заката. «И что ты тут обычно делаешь?», - спросил Ваня. «Да по-разному. Мелиссу вот, например, собираю». Я встала, сделала десяток шагов и принесла ему пару верхушек мелиссы, взяла его руку, потерла листьями тыльную сторону ладони, и, сказав, «Нюхай. Лимоном пахнет», отправила остатки листов себе в рот. «Ого», - сказал Ваня, принюхавшись. Ваня решил прикурить сигарету и ему это на удивление удалось. Вот только вдохнуть никто не мог, мы кашляли и плевались, но все же из нее получился отличный антураж – если просто держать сигарету между пальцев, то ты выглядишь как взрослый, причем крутой взрослый, а не какой-то замудонец. «Иди сюда», - сказала я, и села на колени у канавы. Ваня сел рядом, глядя на бесчисленные нити водорослей под протоком воды. Я резким движением черпанула из-под самой донной травы и в моих руках начали буянить жирненькие головастики. «Класс, да? Они всегда здесь в это время», - радостно сказала я и протянула ладони Ване. Он отшатнулся и округлил глаза «Фу! Что это?!». Я посмотрела на него как на отсталого. Уж не знать этих склизких добряков – ну это ебанина. Но пришлось рассказывать, и даже объяснять, что у них еще и задние лапы бывают, и выловить такого – особо козырно. Но он не поверил, что такое возможно. А зря. Потом я научила его делать венки, но про кукол из одуванчиков и палок говорить не стала – я хотела, чтобы они были только у меня. Потом мы мочили ноги в той же канаве и играли в игру на терпение. Нужно было лечь на землю, оголить живот и твой товарищ ставил на него мокрую холодную ступню. Нужно было не заорать. У кого меньше эмоций – тот выиграл. А потом я набрала лесной герани и, ослюнявив ее лепестки, сделала нам маникюр. Суть да дело, Ваня забыл обо всем, и когда мы шли домой он молчал загадочно. Ему не вставили пиздов в тот день, никто так и не заметил, что его нет – все упились вусмерть. Жаль, но такого больше не повторялось, а ведь я показала ему так мало. Для меня, у которой не было друзей в деревне, это тоже стало знаковым событием – вот так вот пообщаться близко и только вдвоем, причем о том, что мне интересно. Даже если бы меня ждала очередная лекция с ударами в спину за 2-часовое отсутствие, и даже если бы я знала об этом, еще никуда не сбежав, я бы сбежала с Ваньком все равно.  Пиздюли пиздюлями, а интерес дорогого стоит. К слову, у меня действительно не получалось завидовать Ване, хотя у него было все – приставка, игрушки, хорошая одежда и шоколад. Волю не купить за деньги, при этом она – самое дорогое, что возможно.  В любом возрасте и всегда.

В каких-нибудь следующих частях расскажу еще историй из деревни, в том числе и как мы с Ваней поебались на том поле, когда подросли (напомните плиз, я не рассказывала об этом? а то столько историй, что я уже хер его знает) и как дед разрушил мою келью, и как умер дядя Митя и сын дяди Славы. Всякое было.

Всем спасибо, кто осилил :) А щас у меня уже отвалились лапы))

Деревенская жизнь она такая... любишь курочек, а их потом лиса или собака утащила!
Так случилось с курочками наших бабушек Иры и Тамары.
Но мы тут как тут :) Молодые, весёлые и любим животных — в общем, мы решили устроить распродажу куриц в своих интернетах, чтобы подарить бабушкам новых цыпочек.

Мы дали возможность нашим подписчикам или «интернет-внучкам» купить курочек, выбрать им особенное имя, а бабушки за ними бы ухаживали. За один день распродажи у нас выкупили кур больше, чем было нужно! Но мы решили сделать птичий резерв, ведь лиса и собака, что утащили кур, не спят.

Доставили курочек в деревню наши внучки из Чувашии: Мила, Лёша и Антон. Они съездили на куриную ферму, забрали наших цыпочек и развезли их по бабулям.
Назвали цыпочек так: Звёздочка, Бонни и Клава, Клеопатра, Ася, Аля и Белочка.
Кто не нашёл имя своей курочки, знайте — они в курином резерве.

Это, кстати, первая статья в рубрике «приколы» нашей ГАЗЕТЫ.
Надеемся, вы улыбнулись :)

Проект существует благодаря вашей поддержке и энтузиазму молодых ребят.
Мы благодарны каждому, кто помогает проекту работать, несмотря на сложные времена.
Если вам нравится, что мы делаем — вы можете ПОДДЕРЖАТЬ «Внукунук».
Давайте любить вместе 💓

Димка часто путешествует. В основном не по собственной воле, а "по принуждению князя Милославского", то есть работодателя. Так уж вышло, что путешественник из него получился с особенностями развития. Димка всей душой тянется к людям, но, интегрируясь в незнакомое общество, неизбежно скатывается в маргинализацию и угар. Он не специально, просто натура у него мятежная - вечно просит бури. И ищет приключений на свою филейную часть. И что бы вы думали? Находит их!

В этот раз начальство выдало ему сутки непрерывной командировочной романтики в поезде дальнего следования. Димка не выносит слез расставания и не терпит долгих сборов: две пары трусов и носков, пара бутылок водки, рабочие документы и закуска. Обычно этого хватает, чтобы привнести в душный климат купе атмосферу праздника.

Соседи попались интригующие. Рядом с Димой на полке восседала дама лет сорока, округлой наружности и с грустными глазами сенбернара. Взор манили объемы, воображение поражал афедронный экватор и пролетарский размах бюста. Таким можно было бы без усилий вскормить футбольную команду. Советские шпалоукладчицы времен жесткого соцреализма не могли бы выглядеть прекрасней.

Следующим был дедушка с непростым прошлым, неясным настоящим и кожаным портфелем а-ля "сельский агроном", из которого сочился аромат нестираных носков. Старик был чем-то встревожен. То ли присутствием конкурента, то ли незарубцевавшимся сушняком. При появлении Димки он сделал рот куриной попкой: мол, какая отвратительная рожа! Но в строгом взгляде внимательный наблюдатель мог заметить робкую надежду на традиционное купейное застолье за чужой счет.

Замыкала тройку соседей студентка порочной наружности с макияжем отставной гетеры. Юница располагалась напротив Димки вместе с дедом и уже сканировала нашего героя распутной зеницей. Пару юной нимфе составлял сидящий в переноске испуганный происходящим кот. Внутри кота что-то булькало и тарахтело, а моськой он походил на похмельного Хавьера Бардема: на ней читалась общая растерянность от абсурдности происходящего вку́пе с оценивающим взглядом затравленного киллера.

Димкина душа не выносила пустоты и недосказанности. И Димка начал возводить хрупкий мост коммуникации. Не так как знакомятся кроткие интеллигенты - воровато и украдкой. А по-рабочему - истово, наотмашь. Атмосфера потихоньку разряжалась. Но медленно. И чтобы из тлеющей искры несмелых диалогов возгорелось пламя разухабистого кабаре, из закромов Димкиной сумки с подобающим моменту триумфом возникла заветная бутылка спиртосодержащей панацеи. Общение моментально потекло раскованно и непринужденно.

Спустя час в искрящем климате купе начали проявляться первые несмелые нотки цыганского табора. С копченой курой, отданной на закланье дамой с томным именем Жанна, взялся разделаться дед Василий. И теперь он ломал несчастную пеструшку так, словно сошелся в рукопашной с дерзким и коварным супостатом. В угаре неравного боя он едва не бросил курицу через бедро, но вовремя остановился. Шансов у куры не было никаких.

Студентка Ирочка, держа на коленях ополоумевшего кота, рассказывала Жанне историю очередной несчастной любви и опрокидывала в себя очередную рюмку. Делала она это со сноровкой, выдающей многолетнюю практику. Жанна робко цедила свою порцию угощения, кивала Ирочке и украдкой бросала страстные взоры на Диму. Дима обсуждал с дедом Василием тонкости козоводства, отщипывал от растерзанной курицы и тайком поглядывал на Жанну. Иногда из взгляды пересекались и давали искру. Тогда Жанна томно вздыхала, а Дима покрякивал и выпивал.

И лишь Ирочкин кот, словно гидравлическим прессом прижатый к упругими персям хозяйки, понимал, что эта поездка в свете происходящего гульбища для него может оказаться последней. И решил взять от жизни всё. Он с сквозь слезы заглатывал куски несчастной курицы, отчаянно лакал абрикосовый йогурт и с безысходностью берсерка рвал на части колбасу. Плакал, давился, но ел. И хотя шестым кошачьим чувством он понимал, что совершает фатальную ошибку, остановиться уже не мог.

Когда за окном воцарилась ночь, первым не выдержал битвы с Морфеем бывалый дед Василий. Взгромоздившись на верхнюю полку, он, немного повозившись, вдруг огласил уютный загончик таким истошным храпом, что кот утробно взвыл. Животное лежало между стенкой купе и спящей Ирочкой, пристегнутое к ее запястью поводком, как раб к веслу на римской галере, и таращило в сумрак осоловевшие зеленые глазищи. Теперь, когда валтасаров пир завершился, кот осознал опрометчивость своих гастрономических подвигов. В его желудке началась огненная вакханалия. Его крутило и пучило. Закономерный исход был вопросом времени, ожидая лишь подходящего триггера.

И только двоим в ночном купе было не смежить веки: сердцееду Димке и дородной обольстительнице Жанне. Димка вертелся на нижней полке как уж на сковородке, врасплох застигнутый коварным либидо. Перед внутренним взором маячила неохватная попа возлюбленной, которую полчаса назад он подпирал обеими руками, как Атлант, помогая даме подняться на верхнюю палубу. Герой был объят незримым пламенем страсти, шумно сопел и слегка похрюкивал. Его пассия с верхнего этажа периодически томно постанывала. Обоим было ясно, что любовь неизбежна.

И Димка решился.

Он лез к своей голу́бе, как Ромео мог бы лезть к своей Джульетте. Цепляясь за выступы и откосы, подтягиваясь на пальцах и едва не срываясь в пропасть. Он шел к цели свирепо и бесшабашно, как Руаль Амундсен, покоряющий Антарктику. И если бы Димкин ангел-хранитель не сбежал со своего поста, устыдившись циничной Димкиной прямолинейности, он бы намекнул ловеласу, что дело может закончиться, как у шекспировских влюбленных. Но ангела не было, и подсказать было некому.

Когда пальцы героя-любовника ухватились не за холодный дерматин, а за теплую мясистую ляжку, он понял, что достиг цели. Но мало было взобраться к Жанне. Надо было еще взобраться на Жанну. А это был подвиг не меньший. Ибо Жанна была не только беспрецедентно сексапильна, но и безбожно велика. Попробуйте залезть на пружинящий пудинг весом полтора центнера и размером с хорошего пони. Но Дима справился. И под мерный стук колес вознамерился слиться с Жанной в единое целое.

Женщину всегда красит маленький упругий холмик животика, он придает озорнице шарм и сексуальность. У Жанны же ниже груди располагался настоящий курган. Он сулил невиданные наслаждения, но не давал к ним прикоснуться. Надо сказать, с че́м прикасаться у Димки все было в порядке. Но даже его показателей не хватало, чтобы дотянуться до вожделенных глубин. Пытаясь преодолеть естественное сопротивление, он тыкался туда-сюда, как слепой щенок, а болтающаяся генеалогия хлестко билась о заветные недра, намекая о бесплодности усилий.

Чувствуя себя обманутым, наш герой предпринял настоящий штурм, кряхтя и вполголоса матерясь. Это был таран и напор, подкоп и абордаж! Он впивался в женщину, как голодный бульдог, и вгрызался, как землекоп. И вроде бы стало получаться, но все испортил машинист. Он внезапно дал по тормозам.

Инерцию можно было бы не заметить, когда сидишь на попе ровно. Но когда лежишь на Жанне, тебя, мягко говоря, укачивает. Димку бросило на стенку купе и оттолкнуло обратно на возлюбленную. Жаннины телеса спружинили, подбросили Димку, как мячик... и низвергли горе-любовника во мрак.

Летел Дмитрий считаные мгновения. Да и долго ли умеючи! Но если бы во время полета он мог думать, то наверняка нашел бы параллели своему позору во всемирной истории. Еще на заре времен что-то подобное проделал падший ангел. Низринулся с райских вершин во тьму преисподней. Но если в аду хотя бы не было твердых препятствий, то Дмитрию на пути в пучину встретился купейный столик с остатками яств и напитков. В грохоте, лязге и звоне разбитых бутылок на секунду потонул истошный вопль донжуана и легкий хруст чуть пониже груди.

Пронзительной сиреной заревела Жанна. Страшная гибель возлюбленного проделала в ее нежном сердце рваную дыру. Такой подлянки от судьбы она не ожидала. Ведь уже имена будущим детям придумала.

От страшной канонады взметнулся ввысь дед Василий. Подскочив на постели, готовый дать отпор любому незваному гостю, он ударился макушкой о полку для белья и замер, пытаясь понять, что происходит. Процесс осмысления сопровождается непроизвольным матом - громким и разухабистым.

Ирочкин кот, которому не давал заснуть взбунтовавшийся желудок, наконец словил свой триггер, причем одновременно и снизу, и сверху. Нестабильная кошачья психика, доведенная намедни до полного изнеможения, окончательно дала сбой. Кот прижал уши, заорал белугой, подпрыгнул и изверг на Ирочку весь свой бурлящий внутренний мир. Не прекращая фонтанировать, кот рванул прочь, пробуксовывая когтями по холеному хозяйскому телу.

От нестерпимой боли Ирочка заорала сквозь сон и рванулась прочь, упав прямо на лежащего на полу Димку, накрыв того своим юным девичьим телом и щедро обмазывая кошачьими сюрпризами. Увидев такое неприкрытое покушение на объект своей страсти, Жанна взревела и с легкостью гимнаста слетела с высокого ложа любви на грешную землю. В Цирке дю Солей такой номер произвел бы фурор. Приземлившись, она вцепилась Ирочке в волосы, пеняя той на ее низкую социальную ответственность, распущенность и непотребство. И могучим контральто посылала несчастную кошатницу в такие места, где волки спать боятся.

В запертую дверь купе уже стучались соседи по вагону и заспанная проводница. Всем была интересна причина ночного спектакля. Кто-то звал врача, кто-то грозил карами. И только обезумевший кот, равнодушный к пикантным моментам, нарезал круги по горе-каюте.

***

Из той поездки Димка вернулся с перебинтованным торсом и горящими глазами. У них с Жанной все хорошо, и скоро будет свадьба. Такое счастье явно стоит пары сломанных ребер. Ирочка простила Жанну и своего когтистого кота, но на пляж пока ходит в закрытом купальнике. Дед Василий все так же любит рассказывать о бурной молодости и козах, но пить стал заметно меньше. А кот жив-живёхонек, только на дух не переносит копчёных кур.