И вот однажды вечером к высохшему берегу пришли двое: белая лисица с серебристым кончиком хвоста и старый сэмисэн в её лапах. Это были Юки и Хару. Их привёл сюда шепот отчаяния, вплетённый в песнь иссохшего тростника.

«Ох, и непоседа, — вздохнула Юки, осматривая каменную спираль, вокруг которой с бешеной скоростью крутилась вода, не принося пользы. — Сила у него есть, а мудрости — с чашечку блюдца».

«Он не злой, — тихо отозвался Хару. — Он просто… одинок и не знает, куда девать свою энергию. Его песня — это песня озорного, но пустого водоворота. Её нужно перенаправить».

Подойдя к самой кромке воды, Юки коснулась лапой влажного ила. Хару зазвенел струнами — лёгкой, игривой мелодией, похожей на прыжки головастиков. Из воды тут же показалась блюдцеобразная голова Гуругуру с хитренькими глазами.

«О! Новая игрушка! — проскрипел каппа. — Лиса с лютней! Сыграй что-нибудь весёлое, а то я свою плотину ещё выше соберу!»

«Мы сыграем, — сказала Юки, и в её голосе не было ни капли угрозы, только любопытство. — Но сначала давай договоримся. Мы споём три песни. Если они тебе понравятся, ты выслушаешь нас. Если нет — делай со своей спиралью что хочешь».

Гуругуру заинтересовался. Игрушки, которые с ним договаривались, были редкостью. «Ладно! — булькнул он. — Но только если будет очень-очень интересно!»

Первая песня была песней Истока. Хару заиграл мелодию тонкого, звонкого ручейка, рождающегося высоко в снегах. Юки своим лисьим голосом пела о том, как ручеёк, резвый и быстрый, как каппа, прыгает по камням, шутит с ольхой и будит спящие фиалки. Гуругуру слушал, подперев голову лапками. Ему понравилась часть про шалости.

Вторая песня была песней Великой Реки. Звуки стали глубже, мощнее, величавее. Это была песнь о силе, которая не крутится на месте, а несётся вперёд, кормит поля, даёт приют рыбам, крутит жернова мельниц и ведёт лодки к морю. Песнь о том, как каждый ручей находит свой путь, чтобы стать частью чего-то большего и полезного. Гуругуру нахмурился. Это звучало… ответственно. И не очень-то весело.

«Скучно! — крикнул он. — Где прыжки? Где вихри?»
«Погоди, — сказала Юки. — Вот третья песня. Она — о тебе».

Третья песня началась тихо. Это была не мелодия, а скорее ритм. Хару извлёк звуки, похожие на тихое бульканье, на мягкий плеск воды о гладкий камень. Юки не пела, а нашептывала, и её шёпот смешивался со звуками сэмисэна:

«Вода, что спит в глубоком омуте, помнит песню луны…
Камень, отполированный вековым теченьем, хранит тепло солнца…
Сила, что кружится без цели, устаёт и грустит…
Но та же сила, направленная в русло, становится музыкой для рисовых полей, танцем для лодок, улыбкой для детей у берега…
Даже самый озорной ручей хочет, чтобы о нём слагали благодарные песни, а не дразнили испуганным шёпотом…»

И тут Хару начал играть главную мелодию — «Колыбельную Текущей Воды». Это была та самая песнь, которую поют речные духи, убаюкивая непоседливые ручьи. Мелодия гипнотическая, плавная, неудержимая, как само течение. В неё были вплетены зовы дальнего моря, шелест рвущихся к воде корней и благодарный гул земли, получающей влагу.

Юки сосредоточила всю свою магию на серебристом кончике хвоста. Она не приказывала воде, не боролась с каппой. Она направляла музыку. Звуковые волны от струн Хару, усиленные её силой, пошли не по воздуху, а по самой воде. Они мягко, но настойчиво стали огибать каменную спираль Гуругуру, выстраивая невидимый, идеальный путь — то самое забытое русло.

Гуругуру хотел было запротестовать, но… музыка охватила его. Она была не грубой, а убедительной. Она говорила с самой его водяной сущностью. Он чувствовал, как его собственное беспокойное нутро начинает подстраиваться под этот плавный, могучий ритм. Смотреть на свою бестолковую спираль стало… неловко. Как будто он нарисовал каракули на прекрасной картине.

«И… и что теперь?» — спросил он, уже без скрипа в голосе.
«А теперь, великий мастер водоворотов, — сказала Юки с лисьей улыбкой, — давай сыграем вместе. Ты ведь сильный. Помоги воде найти дорогу. Не ту, что была, а новую, еще лучшую. Такую, чтобы и полям хорошо было, и тебе было где порезвиться на повороте».

Идея стать не разрушителем, а соавтором, «великим мастером», пришлась Гуругуру по душе. С азартом, но уже без прежнего хаоса, он нырнул. Под аккомпанемент успокаивающей, но вдохновляющей музыки Хару, каппа начал разбирать свою спираль и укладывать камни иначе. Он соорудил не просто плотину, а красивые ступени-пороги, где вода пенилась и играла радугой. Он оставил глубокий омут для себя, но направил от него широкий, ровный канал прямо к полям.

Работа шла всю ночь под несмолкающую музыку. А на рассвете жители Хасиды услышали радостный, долгожданный звук — шум полноводной реки. Вода, чистая и сильная, уже бежала по каналам, целуя высохшую землю.

На главном пороге, сложенном в виде лунного серпа, сидел Гуругуру. Он не дразнился и не требовал огурцов. Он слушал, как поёт его новая река — ту самую «Колыбельную Текущей Воды», которую теперь навсегда запомнила вода.

Юки и Хару тихо удалились, оставив у реки лишь отголоски мелодии. А с тех пор каппа Гуругуру стал не бедой, а талисманом деревни. Иногда он пошалит — перевернёт пустую лодку или спутает кому-нибудь удочку. Но когда старейшины приносят к воде его любимые огурцы, он обязательно вынырнет, чтобы показать весёлый фокус с водяным колесом или помочь найти потерянную в реке вещь. И говорят, что в тихие ночи, если сесть у порогов, можно услышать, как под шелест воды вплетаются тихие переливы струн — напоминание о том, что даже самое непослушное сердце можно угомонить не силой, а правильной песней.

«Слышу, — тихо отозвался сэмисэн. — И слышу другое… Под её страхом — чистая, сильная мелодия. Мелодия её воли. Такую песню нельзя позволить оборвать».

Они нашли Аю на краю обрыва, где воды ревели, разбиваясь о камням. Юки предстала перед девушкой во всём своём лисьем величии, с серебристым кончиком хвоста, а Хару заиграл тихую, успокаивающую мелодию — песнь горной фиалки, что растёт даже на камнях.

«Мы не можем сразиться с Повелителем Туманов в открытую, — сказала Юки, когда Ая успокоилась. — Его сила — в забвении и страхе. Но мы можем дать тебе оружие другого рода. Оружие памяти и истинного чувства».

«Что я могу сделать?» — спросила Ая, в глазах её зажёгся огонёк надежды.

Хару ответил загадкой: «Найди там, где жизнь встречается со смертью, там, где земля говорит алой улыбкой, нить, что связывает миры. Принеси её нам».

Ая, знавшая каждую тропинку в лесу, поняла. Она побежала к старому кладбищу на окраине деревни, где между могил и старой ограды каждый год распускались паучьи лилии, хиганбана. Их огненно-алые лепестки, лишённые листьев, были предвестниками осеннего равноденствия, мостом между миром живых и мёртвых. Она сорвала один совершенный цветок, его тычинки, подобные длинным паучьим лапкам, дрожали от её прикосновения.

Вернувшись к Юки и Хару, она протянула цветок. Лисица кивнула. Серебристый кончик её хвоста коснулся хрупких тычинок, и они, подчиняясь лисьей магии, отделились, превратившись в тончайшие, прочнейшие нити алого света. Хару же начал играть — на сей раз не мелодию, а тихое, гипнотическое жужжание, зовущее и манящее. Это была «Песня Ткущего Паука», древняя мелодия, известная лишь инструментам, помнившим зарождение мира.

Под эту музыку нити хиганбаны ожили. Они поползли по воздуху, управляемые волей Юки и мелодией Хару, и начали плестись. Но плели они не паутину, а… кимоно. Призрачное, невесомое кимоно из алого света и памяти земли. Каждый стежок был нотой, каждый узор — фразой из баллады о любви, которую напевал Хару, вплетая в неё имя Аи и Такуми.

«Надень это, — сказала Юки. — Это не защитит твоё тело, но защитит твою душу. Его чары забвения не коснутся сердца, которое помнит истинную любовь. А мы дадим тебе то, что он забрать не сможет».

Настал день. Повелитель Туманов, Кири-но-О, явился не как чудовище, а как прекрасный, но леденящий дух в одеяниях из тумана и ночи. Его взгляд был пуст, как глубины ущелья. Ая, одетая в простое белое кимоно, под которым мерцало алое, шла к нему с опущенной головой. В руках она несла Хару, завёрнутого в ткань. Это было частью плана.

«Ты принесла музыку в мои чертоги?» — голос ёкая звучал, как шелест опавших листьев.
«Чтобы скрасить долгие дни, господин,» — тихо ответила Ая.

В призрачном дворце, где струился вечный туман, а тени не отбрасывали очертаний, Ая каждый вечер «играла» на Хару. Она лишь перебирала струны, но настоящую музыку создавала Юки, спрятавшаяся в тени и управлявшая мелодией своей магией. Они играли песни Асаго: о тяжёлой, но радостной работе в поле, о смехе детей у реки, о тёплом запахе печи, где обжигали глину. Они играли тихую, сильную песнь любви Аи и Такуми — не страстную, а глубокую, как корни старого кедра.

Поначалу Кири-но-О слушал с холодным равнодушием. Но постепенно, под действием алого кимоно из хиганбаны, которое не давало чарам места проникнуть в сердце Аи, её собственные воспоминания стали просачиваться наружу, смешиваясь с музыкой. Она начала говорить. Не жаловаться, а просто рассказывать. О первом горшке, который слепила, о том, как с Такуми в детстве нашли птенца, о вкусе клубники с южного склона. Её слова были просты, искренни и полны тепла настоящей жизни, которой не было в царстве туманов.

И случилось невероятное. Пустые глаза Повелителя Туманов, отражавшие лишь вечную мглу, дрогнули. В глубине его, в том месте, где когда-то, быть может, билось сердце, отозвалось эхо. Он сам был когда-то человеческим духом, потерявшим всё на войне и превратившим свою боль в власть над страхом других.

В ночь полнолуния, когда музыка Хару и Юки лилась особенно пронзительно, Ая, охваченная тоской, распахнула своё верхнее кимоно. Алое кимоно из паучьей лилии вспыхнуло в туманном мраке, как живое пламя памяти. Его свет не жёг, а освещал, выявляя призрачную красоту дворца и невыносимую пустоту его хозяина.

Кири-но-О вздрогнул, будто очнувшись ото сна. Он посмотрел на Аю не как на добычу, а как на живое существо.
«Эта песня… этот свет… Они напоминают мне то, что я сам заставил себя забыть, — прошептал он. — Солнечное тепло на лице. Запах земли после дождя. Имя… я забыл своё имя».

Хару взял последнюю, печальную и отпускающую аккорд. Ая, слёзы катились по её щекам, сказала: «Страдание, которое ты причиняешь другим, не вернёт тебе того, что ты потерял. Оно лишь умножает пустоту».

Повелитель Туманов долго смотрел на алое сияние, на девушку, чьё сердце осталось непокорённым, и на сэмисэн, хранителя песен. Он поднял руку — и дворец из тумана начал таять. Мгла рассеивалась, уступая место чистому лунному свету.

«Иди, — сказал он, и голос его стал просто усталым, человеческим. — Возвращайся к своему солнцу, к своей любви. И… сыграйте иногда и для меня там, в мире живых. Чтобы я помнил, как звучит жизнь».

Деревня Асаго проснулась и увидела Аю, стоящую на краю поля целой и невредимой, с сияющими глазами, а в её руках — старый сэмисэн. Рядом, едва заметной тенью, сидела белая лисица. Весть о том, что проклятие разорвано, облетела долину. Ая и Такуми сыграли свадьбу под старым кедром, а музыку для них исполняли невидимые гости: переливы струн Хару и лисьи трели Юки.

А на краю ущелья Йоми-но-Кё с той поры каждую осень расцветает необычная полянка алых хиганбана. Говорят, что если в тишине осеннего равноденствия приложить ухо к земле, можно услышать тихую, печальную, но уже не злую мелодию — песнь о потерянном и обретенном покое. Это Хару и Юки исполняют свой долг. Они играют для того, кто выбрал забвение, но теперь, благодаря алой нити памяти и мужеству одной девушки, учится помнить свет.

Глава 10. Димка

Глава 11. Город которого нет

Глава 12. Эхо поверхности

Глава 13. Переход

Глава 14. Контролер

Глава 15. Узел

Глава 16. Сбой

Глава 17.Протокол

Глава 18.Несовпадение

Глава 19. Приглашение

Глава 20.Прибытие

Глава 21.Анна

Компьютер включился не сразу.

Сначала Артёму показалось, что это просто остаточное свечение экрана — та слабая, почти фантомная серость, которая иногда остаётся даже после выключения, когда зрение ещё не перестроилось. Он моргнул, отвёл взгляд, посмотрел снова — и понял, что ошибся. Свечение не исчезло. Напротив, оно стало плотнее, глубже, словно экран не загорался, а проявлялся, выходил из какого-то промежуточного состояния, где уже был включён, но ещё не видим.

Экран не щёлкнул. Не издал ни звука. Он просто стал есть.

На нём была платформа.

Не та, на которой они стояли.

Артём понял это мгновенно — не по деталям, не по памяти, а по ощущению масштаба. Там было больше пространства, чем должно было быть. Колонны стояли дальше друг от друга, потолок уходил выше, чем позволяли нормы, а край платформы терялся в перспективе, будто станция продолжалась за пределами человеческого зрения и не считала нужным это скрывать.

— Это не запись, — сказала Лера.

Её голос прозвучал странно глухо, будто пространство начало поглощать звук, оставляя только необходимое.

— И не трансляция, — добавил Сергей. — Камеры так не ставят. Никогда.

Он был прав. Угол был невозможным: камера смотрела сверху и сбоку одновременно, не искажая перспективу, как если бы сама геометрия пространства подстраивалась под точку наблюдения. Не объектив смотрел на платформу — платформа соглашалась быть увиденной.

Экран дрогнул.

Не дёрнулся, а именно дрогнул, как поверхность воды от лёгкого касания. Кадр сместился, и теперь была видна лестница — слишком длинная, слишком узкая, уходящая вниз под углом, который не соответствовал ни одному известному стандарту. Она казалась бесконечной, но не за счёт длины, а за счёт повторяемости: каждый пролёт был почти таким же, как предыдущий, с минимальным отличием, достаточным, чтобы мозг не мог зацепиться за закономерность.

По лестнице никто не шёл.

И всё же Артём отчётливо чувствовал: если бы кто-то начал спускаться, он бы не дошёл. Не потому что лестница обрывается — потому что сам процесс спуска не предполагал завершения.

Щёлкнул громкоговоритель.

Сначала — помехи. Не резкие и не раздражающие, а вязкие, тягучие, будто звук растягивали и сжимали, пробуя разные формы, прежде чем выбрать подходящую.

— Уважаемые пассажиры…

Голос был знакомым до отвращения. Тот самый нейтральный голос метро, без пола и возраста, без эмоций и намерений. Голос, который обычно не замечают, потому что он принадлежит не человеку, а инфраструктуре.

— Просим сохранять спокойствие.

Артём почувствовал, как у него свело челюсть.

— Оно обращается не к нам, — сказал он. — Оно обращается к ситуации.

Экран сменил изображение.

Теперь камера показывала вагон. Тот самый. Пустой. Но пустота была другой — не аккуратной, не стерильной, а использованной, словно пространство уже выполняло функцию, но не считало нужным демонстрировать результат.

— Посадка производится в порядке приоритета, — продолжил голос.

— Какого приоритета? — спросил Сергей.

Ответа не последовало.

Зато камера приблизилась к сиденьям. Медленно, почти нежно. Артём заметил, что ткань на них была слегка вдавлена — не глубоко, но отчётливо, как после человека, который только что сидел, потом встал, а обивка ещё не успела распрямиться.

Ни одного тела.

Только следы.

— Здесь кто-то был, — резко сказала Лера.

— Здесь кто-то есть, — поправил Артём. — Просто не в той форме, к которой мы привыкли.

Голос метро заговорил снова:

— Пассажиры, не завершившие процедуру…

Пауза затянулась. Слишком долго для автоматического объявления. Эта пауза была осмысленной.

— …будут возвращены в зону ожидания.

Слово процедура прозвучало с лёгким акцентом, будто система специально выделила его, чтобы проверить, как оно ляжет.

Экран дёрнулся.

На платформе появились люди.

Сначала один. Затем второй. Потом ещё. Они не выходили из проходов, не поднимались по лестницам, не появлялись из тени. Они проявлялись, как изображение на плохо настроенном экране: сначала контур, затем плотность, затем устойчивость.

Их было немного. Но достаточно, чтобы Артём почувствовал несоответствие — он знал, что платформа должна быть пустой.

Люди стояли неподвижно.

Никто не говорил. Никто не оглядывался. Все были обращены в одну сторону — к краю платформы, туда, где должен был быть поезд.

— У них нет лиц, — прошептала Лера.

И это было правдой. Там, где должны были быть лица, была ровная поверхность — гладкая, без глаз, без рта, без признаков индивидуальности. Не кровь и не пустые глазницы. Маски, лишённые даже намёка на выражение.

Это было не пугающе.

Это было обесчеловечивающе.

— Просим пассажиров не пересекать границу платформы, — произнёс голос.

Сергей хмыкнул, но в этом смешке не было юмора.

— Даже здесь у них есть техника безопасности.

Экран приблизился ещё сильнее.

И Артём увидел себя.

Он стоял среди этих людей — такой же неподвижный, такой же обращённый к краю платформы. Его поза была правильной, удобной, словно тело давно приняло решение за разум.

Разница была только в одном.

Экранный Артём смотрел прямо в камеру.

— Это не я, — сказал он автоматически.

— Это ты, — сказала Лера. — Просто не сейчас.

— Или не совсем, — добавил Сергей.

Голос метро продолжил:

— В случае отказа от прохождения…

Пауза снова была длинной. Почти вежливой.

— …инициализация будет произведена повторно.

Экран погас.

Всего на секунду.

А затем показал улицу.

Ту самую — пустую, ровную, без людей. Камера медленно двигалась вперёд, не покачиваясь, не сбиваясь с курса, как будто её держал не человек, а нечто, для чего движение — это просто изменение координат.

В конце улицы стояла фигура.

Женская.

Она была повернута спиной.

— Анна, — очень тихо сказала Лера.

Фигура начала поворачиваться.

Артём поймал себя на том, что не может вспомнить лицо Анны без усилия. Не потому что забыл — потому что образ будто сопротивлялся фиксации, не желая быть полностью восстановленным.

— Обращаем внимание… — заговорил голос, и теперь в нём появилась деформация, едва уловимая, но отчётливая. — …движение против потока увеличивает время ожидания.

Экран резко погас.

Свет на станции выключился.

Не постепенно. Не по секциям.

Весь сразу.

Тьма не была полной — оставалось слабое аварийное свечение, но этого было достаточно, чтобы пространство потеряло чёткие границы. Артём почувствовал, как стены будто отодвинулись, перестав быть опорой.

И в темноте он услышал шаги.

Сначала один.

Потом второй.

Потом множество.

Они не приближались и не удалялись. Они двигались так, как если бы платформа была заполнена людьми, и каждый шёл по своему маршруту. Ни одного голоса. Ни одного кашля. Только шаги — разного темпа, разного веса, как если бы рядом проходили десятки жизней, которые не требовали присутствия тел.

— Их здесь нет, — прошептала Лера. — Но они идут.

Артём сжал кулаки.

— Это не люди, — сказал он. — Это траектории. Закреплённые решения.

Свет вспыхнул.

Станция снова стала прежней — пустой, ровной, стерильной. Компьютер был выключен. Громкоговорители молчали. Табло показывало всё то же слово:

ОЖИДАНИЕ.

Но теперь Артём знал: это не сообщение.

Это режим.

И самое страшное было не в том, что система показывала угрозу. А в том, что она демонстрировала варианты — аккуратно, без давления, давая понять: если они продолжат оставаться здесь, не делая окончательного шага, выбор всё равно будет сделан.

Просто не ими.

Продолжение следует...

Грязный, обожжённый, он брёл в сторону Рижского проспекта и старался не обращать внимания на сторонившихся его прохожих. Ему было неинтересно их мнение по поводу его вида, ему было всё равно, что от него пахло серой и дымом. А когда рядом с ним у поребрика притормозил серебристый Bugatti и вежливо посигналил, Четырёхглазый и не подумал остановиться. Пассажиру, солидно одетому мужчине средних лет, пришлось самому вылезти из машины и бежать за ним, окликая на ходу:

— Уважаемый, Четырёхглазый! Простите! Ведь это же вы!

Когда его вежливо подхватили за локоть, очкарик поморщился, словно только что укусил сочный лимон.

— Послушайте... не делайте вид, будто бы вы меня не замечаете, — настойчиво попросил мужчина. Он сбавил шаг и пошёл рядом. — Господин детектив назначил мне встречу на 9 утра, но там закрыто. Я прождал час, а затем мне пришлось навести необходимые справки. Моя фамилия...

— Богачёв Иван Андреевич, потомственный бюджетник со всеми удобствами, а ещё известный в определённых кругах бизнесмен, меценат и общественник, рьяно совмещающий государеву службу с крупнооптовой торговой деятельностью, — продолжил за него очкарик и вздохнул. — Ну чего вам от меня надо? Я всего лишь завхоз. Вы к детективу записывались, вот и шли бы...

— Но ключи-то от офиса у вас, — совершенно справедливо возразил Иван Андреевич и оглянулся назад на свою машину. — Давайте я подвезу вас до агентства.

— Извините, но вынужден отказать, я вам салон испачкаю.

— Ну что вы, такие пустяки.

— Может, для вас это и пустяки, а для меня слишком дорого. Можете подождать у двери или составить мне компанию, как пожелаете, — отказался Четырёхглазый.

Богачёву показалось, что его собеседник произнёс эти слова с некоторым превосходством в голосе, а ещё там был явный намёк, что они разного поля ягоды. Однако же спорить не стал, а только махнул рукой водителю, показывая, чтобы тот ехал следом.

— Думаю, для вас не секрет, что я некоторым образом информирован о вашей деятельности, — осторожно сообщил он, следуя за очкариком.

— О клинике, где я работаю? А что, у меня какие-то проблемы? — не оборачиваясь, поинтересовался тот.

— Что вы. И в мыслях не было создавать вам какие-либо проблемы, — поспешил ответить Иван Андреевич и прибавил шаг, намереваясь догнать очкарика. — Разумеется, вами кое-кто интересуется, не буду скрывать, и порой цели тех или иных бывают корыстны, но только не в моём случае.

— А что в вашем? Что вам там наплёл мистер детектив?

— Эм... — Иван Андреевич испуганно оглянулся. — Это не совсем то место, где я желал бы обсудить с ним мой вопросик. Скажем так, здесь слишком публично. Может, заглянем в кафе или ресторан?

Четырёхглазый остановился и посмотрел на него с удивлением, словно бы увидел впервые, но через секунду понимающе улыбнулся.

— Точно. Ресторан. Корейская кухня. Оно тут поблизости. Как раз в это время ихний узбекский повар выносит мне готовую еду.

— Узбекский?

— Да. Он платит мне за молчание едой, иначе я всем разболтаю про его маленькую пятизвёздочную тайну.

*****

С точки зрения охранников Богачёва, наблюдавших за своим хозяином, неизвестный очкарик вёл себя бесцеремонно и даже по-хамски. Мало того, что он заставил Ивана Андреевича ходить пешком, так ещё и озадачил его тяжёлыми пакетами с неизвестным содержимым, полученными с чёрного входа от неопрятного работника общепита. А потом он увлёк хозяина за собой, и они пошли через вонючие, обоссанные дворы, полные опасностей и маргиналов, что едва не поставило под угрозу жизнь и здоровье их бесценного работодателя. Четверым мускулистым и спортивным парням стоило большого труда догнать их и обеспечить надлежащие условия охраны. А когда главный из них, тяжело пыхтя, наконец поравнялся с очкариком, намереваясь забрать пакеты у Ивана Андреевича и своим участием облегчить его нелёгкую ношу, мерзкий очкозавр как-то странно пошевелил пальцами, и охранник отчётливо ощутил, как у него ёкнуло под сердцем. А затем грудь сдавило так сильно, что ему показалось, будто бы он очутился между ладонями невидимого великана.

— Не люблю навязчивого внимания. Вы уж придержите своих бобиков, а то ведь ифаркт-микарда — и вот такой рубец, — сообщил очкарик. Он демонстративно рубанул ладонью одной руки по локтю другой, показывая, какой будет рубец, если его не слушаться. Богачёв оглянулся и согласно кивнул.

— Да, вы правы. Тем более я уверен, что с вами я в полной безопасности. Федя, отзови ребят.

— Это не по инструкции... — прохрипел охранник и, не отрывая ладони от груди, рухнул на колени. Следовавшие за ним оперативно потянулись за оружием.

— Я не собираюсь из-за ваших инструкций пропускать обед.

Очкарик погрозил охранникам пальцем, и те разом послушно упали, а через секунду к ним присоединился хрипящий на все лады Федя.

— Пойдёмте, Иван Андреевич, — холодно приказал Четырёхглазый.

— Но ведь они же... С ними всё будет нормально? — растерянно спрашивал Богачёв, идя следом и то и дело оглядываясь.

— Да фигня, оклемаются через пару минуточек. У меня просто настроение сегодня паршивое. Последствия общения с чертями, — рассеянно отозвался Четырёхглазый.

— Это поэтому от вас так... пахнет?

— Хе-хе. Смердит, вы хотели сказать, но, сами знаете, у каждой работы — запах особый, — хмыкнул очкарик. — Булочник пахнет тестом и сдобой. Гнилью и гарью пахнут бомжи. Чем же я пахну, дядя, скажи?

— Простите, но там, кажется, другие слова...

— Пахну я кровью и злобой людскою, — не обращая на него внимания, продолжал декламировать Четырёхглазый. — Рот открываю — и пахнет тюрьмою. Пусть не обманет вас жалкий мой вид, кто меня тронет, будет...

— Давайте сменим тему, — попросил расстроенный Богачёв. — Вы только что покалечили четверых моих сотрудников, ревностно исполняющих свои обязанности. Мне, как клиенту, знаете ли, не очень приятно.

— Не возражаю. Кстати, мы уже почти пришли, — Четырёхглазый кивнул на очередной дворовый колодец. — Агентство на другой стороне. Кстати, вы, когда туда в первый раз приходили, не обратили внимания на вывеску?

— Почему же, обратил, — Богачёв перехватил поудобнее полиэтиленовые пакеты. — Там написано: «Злобноглаз». Детективное агентство.

— Странно, я думал, будет иное название, — пробормотал очкарик.

*****

У входа им пришлось задержаться, и пока завхоз искал ключи, на них неожиданно напала некая разъярённая особа женского пола. Она визжала что-то про деньги и про то, что она уже ждёт неделю без результата, и даже попыталась трясти очкарика за грудки. Иван Андреевич честно и искренне попытался разнять драку, но получил по зубам сумочкой и вынужден был отпрянуть. А очкарик, стойко выдержав истерику, пообещал неизвестной женщине, что займётся её вопросом после обеда, и велел уходить. Но уходить она не пожелала, потребовав личной встречи с мистером детективом.

— Так вон же он идёт, — показал ей очкарик куда-то за спину. Женщина оглянулась, а он тем временем ловко втолкнул Ивана Андреевича в прихожую, зашёл туда сам и преспокойно запер дверь с внутренней стороны.

Через пару секунд в дверь заколотили и послышался приглушённый отборный мат.

— Что у вас происходит? Безобразие какое-то, — не преминул пожаловаться Богачёв, потирая ушибленные губы.

— Да уж, — согласился завхоз. Он забрал у клиента пакеты с едой из ресторана, после чего качнул головой на входную дверь. — Мне её совсем не хочется принимать, и дело тут вовсе не в сроках или деньгах. Дело в согласии. И в первую очередь — в согласии с самим собой.

— А мне кажется, что она шизанутая.

— Психиатры тоже самое говорят, но с нею всё немного сложнее, — задумчиво произнёс очкарик и тут же, спохватившись, добавил: — Впрочем, это уже совсем другая история.

*****

Они спустились в подвал и оказались в спортивном зале. Богачёв увидел различный спорт-инвентарь, тренажёры, а в самом центре на помосте располагался боксёрский ринг. Разумеется, он тут же вслух выразил своё недоумение и робко предположил, что мистер детектив, о котором он столько слышал, вероятно, совмещает свою профессию с тренировками.

— Это не совсем так, — поморщившись, признался завхоз. — Мистер детектив меняет внутренние помещения агентства по собственной прихоти. Вывеска изменилась, а следовательно, изменилась обстановка. Но вы не обращайте внимания, а лучше садитесь в кресло, я вам сейчас кофе подам. Тут всё меняется, кроме одного. Одна вещь тут никогда не меняется.

Богачёв сел в предложенное ему кресло, а очкарик скрылся в небольшом закутке, где загремела посуда.

— Простите, а какая вещь не меняется? — оглядывая подвал, поинтересовался Иван Андреевич.

— Счета за воду и электричество! — неожиданно громко и зло закричал из-за стенки завхоз. — Я всего два раза руки помыл, а мне, знаете, какой счёт прислали? Своими бы руками удавил гадов! Вот этими, немытыми!!!

За стенкой что-то грохнуло, и что-то явно разбилось. Иван Андреевич испуганно вжал голову в плечи, но тут послышался скрип колёс. Из закутка вышел завхоз, кативший впереди себя никелированную тележку на колёсиках. Точно на таких же стюардессы обычно развозят в самолётах еду и напитки для пассажиров. Богачёв с облегчением посмотрел на тележку, где кроме кофейника присутствовали также сахарница, сливочник и почему-то гранёные стаканы в подстаканниках с логотипом от РЖД.

— Чёрной икры нету, — сообщил очкарик. — Может, согласитесь на породистую икру из настоящей манки?

Иван Андреевич уловил в его голосе нотки сарказма, но предпочёл не обострять отношения, поскольку знал, куда шёл. Куда больше его удивил тот факт, что таинственный Четырёхглазый за столь короткое время успел не только приготовить кофе, но ещё и переодеться. Теперь на нём был стильный чёрный пиджак и белая рубашка, а на брюках были такие ровные стрелочки, что позавидовал бы самый аккуратный педант. Он опустил взгляд на обувь завхоза и увидел туфли, перемотанные синей изолентой.

— Лень марафет наводить, — прокомментировал его изумление Четырёхглазый. — Руки помыл — и ладно. А вы не стесняйтесь, кушайте «кофу», мне его из Бразилии привозят.

Богачёву пришлось согласиться. Он уже обратил внимание на то, что ему тут явно морочат голову. Сложно было поверить в постоянно менявшуюся обстановку подвала, пока он не увидишь сам, своими глазами. Он прекрасно помнил, что когда они только зашли, кругом были только спортивные тренажёры. Но когда засуетился завхоз и начал хозяйничать, то сначала появилось кресло, а потом как-то сам собой возник стол-бюро, а ведь ещё минуту назад его тут не было. Очкарик занял стол с таким видом, будто бы он был тут всегда, и активно зашуршал пакетами, откуда достал несколько бумажных коробочек с иероглифами на боку и палочки для еды из бамбука.

— Хаси, — пробормотал Богачёв как бы невзначай, демонстрируя знакомство с предметом.

— Неее, китайские. Японские немного тоньше, — возразил завхоз. Он красиво зажал палочки между пальцев левой руки и громко щёлкнул ими. Богачёву на мгновение показалось, что он увидел клюв журавля.

— У меня есть, скажем так, подруга, дочка японского мафиози, — неожиданно поведал Четырёхглазый. — Приучила к восточной еде, гейша ускоглазая.

— Понимаю. Но что же насчёт моего вопроса? — вежливо кивнув, поинтересовался Иван Андреевич.

— А вы излагайте. Излагайте как есть, не стесняясь, с чувствами. А мистер детектив вас будет слушать и, очевидно, решать ваш вопрос.

— Понял вас. Ругаться можно?

— Можно, но только на суахили.

— Угу, — Иван Андреевич поправил узел на галстуке. — Ну что же, тогда я, с вашего позволения, расскажу.

*****

У Ивана Андреевича была проблема с женой. По его словам, когда он женился, всё было хорошо и прекрасно. Он женился по любви на самой прекрасной, как ему тогда казалось, женщине в мире. Но вот уже прошло пятнадцать лет, и у них до сих пор нет наследников, а жена превратилась в настоящую ведьму. Очкарик ел и кивал, не забывая временами поддакивать.

— Она прибрала к рукам весь мой бизнес, — рассказывал Богачёв. — Она отказывает мне в близости уже четвёртый год подряд, и если сейчас по мне незаметно, то это только потому, что я принимаю сильные антидепрессанты. Но можете в такое поверить: я и четыре года без секса. Да мне порой кажется, Робинзон Крузо на необитаемом острове и то лучше меня жил.

— Любопытно, а на сторону вы ходить не пробовали?

— Пробовал, — опустив голову, признался клиент. — Но она стабильно проклинает всех моих любовниц и работниц самой древнейшей профессии, с коими я заключал разовые контракты. Я же говорю вам, она ведьма.

— Угу. И в чём это выражается?

Богачёв замялся и полез рукою во внутренний карман пиджака.

— Это лучше увидеть. У меня при себе есть флешка.

Очкарик обтёр губы салфеткой, забрал флешку и затем начал копаться в своём столе. Богачёв увидел, что крышка стола сдвинулась и из неё выскочил небольшой экран, словно бы в столе имелся встроенный ноутбук. Через минуту он услышал знакомые ему женские голоса его бывших любовниц.

— Ммм. Кошачка! Котичкина милиция! Аллёэ! Спасите котичку! Какулечка-шерстянулечка!!! Котика всю ночь в лыжника играааль, чемпионать мира побядил, а его под хвост и мняки-мняки в лыжню прямо носом! Спасить! Помогить! Шарики-кошарики чик-чик хотять сделать!!!

— Не понял, — нахмурился очкарик и защёлкал мышкой, прокручивая видеозапись. Но везде было одно и то же: менялись только голоса, но нисколько не менялись дебильно-умильные словечки и интонации.

— После секса со мной они начинают заводить кошек в несуразных количествах и сюсюкаться с ними вот так, забывая обо всём на свете, — не поднимая головы, поведал Иван Андреевич. — Сначала было смешно, а потом одну — в психушку, вторую — в психушку, третью — то же самое... С иностранками такая же шляпа, только они не на русском, а на своём сюсюкают. Одной, правда, повезло, выкрутилась, она про кошек сочинять стала, но все остальные — дуры-дурами.

— Развестись не пробовали?

— Она не даёт развода, тем более что мне нельзя, это плохо скажется на моей службе. Да и... если разведусь, она оставит меня с голой жопой.

— Тогда услуги киллера? У вас же есть связи в полиции, ФСБ, а ещё бородатые друзья в Даркнете?

— Тоже не вариант, — отказался клиент. — Я бы не пошёл к вам из-за такой мелочи, поймите уже наконец. Мне нужно её убедить. Убедить, понимаете?

— Щас убедим, — чавкая, пообещал очкарик и, посмотрев на потолок, позвал: — Мистер детектииив. Компроматик, пожалуйста.

С потолка прямо на стол упал пухлый конверт. Очкарик не глядя поднял его и бросил на колени Ивану Андреевичу.

— Будьте любезны ознакомиться. «Компромат-плезир». Она вам изменяет.

Богачёв вскрыл конверт и, проверив фотографии, только вздохнул.

— Нет. Это не считается.

— Как не считается?

Очкарик возмущённо выскочил из-за стола и, вырвав фотографии, проверил их лично.

— А это что? А это? И вот, ой, фу, это разве не измена?!!

— Это Рекс. Фактически член семьи, — грустно сказал Иван Андреевич. — А до него далматинец был, а до него — ослик...

— Ну, то что член, это я вижу, — проворчал очкарик, возвращаясь к столу. Усевшись на своё место, он задумчиво почесал нос. — М-да. Не вовремя я начал неделю корейской кухни. Как там ослика звали?

— И-А.

— Тьфу!

Четырёхглазый достал из-под стола мусорную корзину и выкинул в неё все коробки с иероглифами.

Богачёв с некоторым беспокойством наблюдал за тем, как очкарик бегает вокруг стола и пинает всё, что подворачивалось ему под ноги.

— Маразм... идиотизм. Не буду я ведьму убеждать... — невнятно бурчал Четырёхглазый, словно бы разговаривая сам с собой. — Ладно бы убить, кокнуть там, расчленить, но убеждать? Извиняйте, но мне мои нервы дороже.

— Простите, вы сейчас мистером детективом... — робко поинтересовался он.

— Да чё детектив, дело-то пустяковое, — отмахнулся тот. — Весь вопрос в моей личной выгоде.

— Так я же заплачу. Мой нынешний потолок — миллион долларов...

Очкарик посмотрел на него словно на пустое место.

— Деньги, деньги — это бумага, — пробормотал он и вдруг просиял. — Точно! Как же я мог забыть.

Он снова поднял голову и помахал потолку рукой.

— Гони документы, детектив хренов. Задолбали меня твои шуточки, право слово.

На стол с шумом упала тяжёлая папка. Очкарик взял её и, не открывая, передал Ивану Андреевичу.

— Как вам известно, я всего лишь завхоз, — сообщил он. — Наша детская клиника для безнадёжно больных детей ещё только строится, а потому, как и положено, к нашей стройке цепляются всякие кровопийцы, вроде тех, что указаны в этой папочке. Посему вам предлагается разобраться с ними, а взамен вы получите уникальное средство, превращающее любую ведьму в послушную б... б...

Тут он замешкался и принялся щёлкать пальцами.

— Барышню?

— Я хотел сказать «блядь», но ваше слово тоже подходит, — кивнул очкарик.

— И что же это за средство? — поинтересовался Богачёв с любопытством, открывая папку. Он машинально прочитал несколько строчек и вдруг нахмурился. — Хм. Погодите, это же Молочников. А это Куприянов и Липов. Они же мои друзья. Нет, извините, я так не могу.

— Чего не можете? — очкарик с удивлением покосился на папку. — Ах, не можете попереть своих верных товарищей со службы? Ну что поделать, я вас прекрасно понимаю: вы добрый, честный и необычайно отзывчивый человек. Всем бы такими быть, как вы, Иван Андреевич. А в особенности господину Молочникову, который запросил у меня взятку в размере годового бюджета целого района размером с Швейцарию.

— Слушайте, всё же можно урегулировать, я с ним поговорю, и вы вполне сможете договориться бесплатно, — предложил покрасневший от стыда Иван Андреевич.

— А я не хочу бесплатно. Я хочу, чтобы его со службы попёрли, — капризным голосом ответил очкарик. — Вы уж выберите, что вам ближе: мнение друзей или ваши собственные потребности.

Богачёв подумал и решительно поднялся со своего места. Папку он вернул в руки хозяину.

— Всего вам доброго, — сухим официальным голосом произнёс он. — Очень рассчитываю на то, что наш разговор останется в тайне.

Очкарик тут же ухватил его за руку и заставил вернуться в кресло.

— Ну чего вы так? Пейте кофе, вы почти ничего не выпили, неужели обиделись? И совершенно напрасно. Вы слишком мягкий человек, и в этом ваша главная проблема.

Иван Андреевич и сам не понял, как в его руках оказалась чашка горячего ароматного напитка, а завхоз хлопотал вокруг и рекомендовал не нервничать, а уж тем более по таким пустякам.

— Не нервничать? — огорчённо вопрошал Богачёв. — Пашка Молочников, мой одноклассник, мы с третьего класса вместе. А с Куприяновым мы от учебки до дембеля, последними портянками делились... Всякое было, но предавать друзей... на такое паскудство я не пойду. У Липова я вообще крёстный. Мне как потом крестникам в глаза смотреть?

— Правильно. Всё правильно. Вы как крупный государев человек чувствуете ответственность за всё и в первую очередь за своих друзей и товарищей. Они же вам как семья, — поддакивал ему завхоз. — Вместе пьёте, вместе гуляете, по работе там, всякие вопросики мимо кассы по дружбе, то-сё. Чтобы их кидануть вот так, нужно быть настоящим козлом. А вы же не козёл, а? Иван Андреевич?

— Всё верно. Я — не козёл!

— Это пока что вы не козёл, но не переживайте, я сделаю из вас настоящего козла, и в вашей жизни всё непременно наладится, — пообещал ему Четырёхглазый.

Богачёв изумлённо уставился на завхоза.

— Не понимаю вас. Снова какое-то колдовство?

— Скорее, гомеопатия.

Очкарик показал пальцем на чашку кофе.

— Я туда добавил кое-чего. Тёртый рог адского чёрта. Повышает тестостерон и решительность, сама Малышева принимает...

Иван Андреевич отбросил чашку и, вскочив на ноги, принялся отплёвываться.

— Уже не поможет, — покачал головой очкарик, наблюдая за ним. — Скоро сами поймёте. Но пока вы ещё не козёл, я расскажу вам о минусах вашей прежней жизни.

Богачёв тем временем попытался засунуть себе два пальца в рот и вызвать рвотный рефлекс.

— Какая жалость, что вы не разбираетесь в паранормальной биологии, — с усмешкой прокомментировал очкарик. — А то бы знали, что некоторые низкомолекулярные вещества всасываются из слизистой оболочки рта прямо в кровоток. Чёртов рог — условно материален, и даже микродоза способна сделать то, что неспособна сделать пресвятая виагра. Но вернёмся к вашим друзьям-баранам.

Иван Андреевич устал рыгать и распростёрся на полу лицом вниз.

— Нельзя быть чиновником и не быть козлом. Вот ваши друзья это знают, поэтому всё у них в жизни хорошо и прекрасно, — снисходительно вещал Четырёхглазый, прогуливаясь взад и вперёд поблизости и для убедительности помахивая папкой. — Вы же выбрали путь жертвенного агнца, а что с ним делают? Правильно — приносят в жертву. Рано или поздно вы попадёте в опалу, государь кинет ручку и нечаянно попадёт в вас, а ваши друзья-козлы вас сдадут с потрохами, пойдя на сделку со следствием. Все, буквально все их делишки всплывут, как говно в проруби, а вам предложат посидеть лет пять или шесть в колонии-поселении, откуда вы выйдете совершенно другим человеком, а именно больным и никому не нужным. Поэтому вы станете козлом, но не таким, как другие, а намного круче. Вы это скоро поймёте, ощутите, так сказать. Но поскольку козёл из вас будет что надо, то зачем вам в вашем стаде конкуренты?

Иван Андреевич задёргался и начал кашлять. Очкарик добродушно кивнул.

— То же самое и с женой. Да, она к вам охладела, ей не нравится, что вы слишком громко моргаете, и да — она ведьма. А посему толчёный рог изумительно подходит для избавления от неё. Вы хотели, чтобы я её убедил, но, право слово: для ведьмы нет никого убедительнее чёрта. Вы её так затрахаете, что она от вас сама сбежит, обещаю. Она у вас с этого дня в постели... куда там белке в колесе, как центрифуга, как нейтрино в коллайдере... Она вам всё отдаст, лишь бы выжить. А уже если вас интересуют наследники, то и тут всё будет у вас прекрасно. Ни одна женщина вам больше не откажет. Ни одна кошечка не мяукнет. И за всё это нужно убрать несколько каких-то козлов. Вы понимаете? Даже не деньгами с вас беру, а снабжать буду вас регулярно. Такой порошок будет только у вас и у Челентано. Вы мне ещё тысячу раз спасибо скажете.

Богачёв прекратил дёргаться и медленно поднялся на ноги. Его глаза сверкали красным, волосы были взъерошены, да и сам он как-то изменился в лучшую сторону. Очкарик увидел, как Иван Андреевич с облегчением расправил плечи, приосанился и отчётливо произнёс:

— Хочу бабу.

Четырёхглазый насмешливо погрозил ему пальцем.

— Точно. Про бабу-то я и забыл. А она как раз ждёт на улице. Придётся вам, мой дорогой, поучаствовать ещё в одном любопытном деле.

Глава 10. Димка

Глава 11. Город которого нет

Глава 12. Эхо поверхности

Глава 13. Переход

Глава 14. Контролер

Глава 15. Узел

Глава 16. Сбой

Глава 17.Протокол

Глава 18.Несовпадение

Глава 19. Приглашение

Глава 20.Прибытие

Анна не помнила момента, когда поезд тронулся.

Она знала, что должна была его почувствовать — толчок, вибрацию, смену звука, этот короткий металлический вздох, с которого начинается любое движение под землёй. Но ничего этого не было. Мир вокруг просто перешёл. Не резко и не тревожно, а так, как переходит освещение, когда ты выходишь из тени на свет: сначала кажется, что ничего не изменилось, и только потом понимаешь — изменилось всё.

Она сидела у окна.

Сиденье было тёплым, будто на нём уже кто-то сидел до неё. Анна помнила пустоту вагона, помнила стерильность, помнила, как не решалась дышать слишком глубоко — но тепло под бедром было таким бытовым, таким знакомым, что на мгновение почти успокоило.

«Значит, всё правильно», — подумала она, и эта мысль прозвучала внутри очень ровно. Слишком ровно.

Она положила ладонь на пластик подлокотника. Пластик был гладкий, без царапин, без следов эксплуатации, и всё же под кожей ощущалась едва заметная вибрация — не от колёс и не от рельс. Скорее как от работающего прибора, который включён и выполняет задачу.

За окном не было тоннеля.

Не было стен, рекламы, технических ниш — ничего из того, что обычно сопровождает движение под землёй. Там было движение без формы, как если бы поезд ехал не через пространство, а через состояние. Цвета текли, не задерживаясь, и Анна не пыталась вглядываться: она давно поняла, что чрезмерное внимание здесь — это не просто любопытство, это согласие.

В вагоне было почти пусто.

Не демонстративно пусто и не тревожно — просто свободно. Достаточно, чтобы не чувствовать давления. Анна поймала себя на том, что ей легче дышать. Мысли перестали цепляться друг за друга, эмоции выстроились в спокойную линию, как если бы кто-то внутри навёл порядок.

Она даже услышала в себе знакомую формулировку — ту самую, которую обычно произносят, когда хотят перестать спорить с реальностью:

— Если идти за ощущением, оно выведет, — сказала она вслух.

Слова прозвучали в воздухе и… не вернулись. Не отразились. Не дали эхо. Как будто вагон записал их и оставил у себя.

Это было неприятнее, чем эхо. Эхо хотя бы делает вид, что мир отвечает.

Анна посмотрела в окно снова, и в стекле увидела своё отражение — нормальное, человеческое, с лёгкой усталостью вокруг глаз. Улыбки не было. И всё же ей на секунду показалось, что отражение готовится улыбнуться — мышцы лица в стекле будто заранее знали движение.

Она резко отвела взгляд.

Напротив сидела женщина.

Анна не заметила, когда та появилась. Не услышала шагов, не почувствовала движения воздуха. Просто в какой-то момент пространство напротив перестало быть пустым.

Женщина выглядела усталой — не старой, не больной, а именно уставшей, как люди, которые слишком долго едут и слишком мало понимают, зачем. На руках у неё была сумка, аккуратно поставленная на колени, будто её держали не потому что надо, а потому что так проще помнить, что ты всё ещё пассажир.

Анна улыбнулась ей — мягко, автоматически, тем самым “вежливым” способом, который обычно выручает в чужих местах.

Женщина не ответила.

Она смотрела не в окно и не на Анну. Её взгляд был направлен куда-то в сторону, будто внутрь вагона, но не совпадал с геометрией пространства. Словно она видела не сиденья и поручни, а схему, наложенную поверх.

Анне стало неловко, но она тут же подавила это чувство. Не все обязаны реагировать. Это было частью её внутреннего правила: не требовать отклика.

— Вы далеко едете? — спросила Анна.

Женщина повернула голову медленно, словно вопрос дошёл до неё не сразу.

— Я уже приехала, — сказала она.

Голос был ровный, без эмоций, без интонаций, которые обычно выдают сарказм или усталость.

Анна нахмурилась.

— Но вы в поезде, — сказала она мягко. Почти осторожно, как говорят с человеком, который может быть на грани.

Женщина моргнула.

— А вы? — спросила она.

Вопрос прозвучал спокойно, но в нём было что-то проверяющее: не интерес к ответу, а измерение реакции.

Анна открыла рот, чтобы сказать “конечно”, и вдруг поняла, что не может вспомнить, на какой станции села. Это не было провалом памяти — скорее, отсутствием необходимости помнить. И всё же сейчас эта пустота неприятно царапнула, как если бы ты сунул руку в карман и обнаружил там не ключи, а дырку.

— Я… — начала она и замолчала.

Женщина отвернулась, будто разговор был завершён.

Анна почувствовала странное желание встать. Не потому что стало тревожно — просто потому, что ей захотелось убедиться, что пространство вокруг действительно движется. Что она не застряла в неподвижности, замаскированной под путь.

Она поднялась и пошла дальше по вагону.

Проход был идеально чистым. Поручни блестели так, как блестят вещи в магазине — не от трения рук, а от отсутствия этих рук. Анна шла и ловила себя на том, что шаги звучат слишком ровно. Даже каблук — если бы он был чуть стёрт — должен был давать иной звук, чуть грязнее, чуть человечнее.

Но звук был одинаковый. Как будто станция подстраивала его под норму.

Двери между вагонами раскрылись без нажатия. Анна даже не успела коснуться кнопки — створки просто разошлись, когда она подошла. И это было похоже не на сервис, а на распознавание.

Следующий вагон был пуст.

Совсем.

Не “никого нет”, а пусто так, будто пространство ещё не решило, чем ему быть. Сиденья выглядели одинаковыми, слишком одинаковыми, как в демонстрационном зале. Анна поймала себя на том, что старается не касаться поверхностей — не из брезгливости, а из ощущения, что прикосновение будет воспринято как вмешательство. Как команда.

И всё-таки в середине вагона стоял ребёнок.

Он был повернут к ней спиной и смотрел в окно. Анна не слышала, как он появился, но это не удивило её — здесь многое происходило без звука.

Она подошла ближе.

— Ты потерялся? — спросила она.

Ребёнок не ответил.

Анна протянула руку — и в этот момент впервые почувствовала сомнение. Не страх и не тревогу. Именно сомнение, тонкое, как трещина в стекле, которое ещё держится, но уже не кажется надёжным.

— Эй, — сказала она.

Ребёнок обернулся.

Лицо было обычным. Слишком обычным — как будто его собрали из усреднённых черт без конкретной истории. Глаза смотрели прямо на неё, но не фокусировались. Как камеры, которые “смотрят”, не видя.

— Ты куда едешь? — спросил он.

— Просто еду, — ответила Анна.

— Зачем? — спросил ребёнок.

Вопрос был задан без любопытства. Не как детский интерес, а как проверка, как будто он отмечал галочкой пункт анкеты.

Анна почувствовала раздражение.

— Потому что так чувствуется правильно, — сказала она. — Иногда этого достаточно.

Ребёнок наклонил голову.

— Это не ответ, — сказал он.

И в этот момент Анна поняла, что мир не откликнулся.

Она ожидала привычного: внутреннего подтверждения, ощущения совпадения, мягкого “да”, которое обычно приходило, когда она доверялась интуиции. Но ничего не произошло. Ни тепла, ни облегчения, ни сопротивления — только пустота.

— Мне не нужно объяснять, — сказала она жёстче, чем хотела.

— Тогда не спрашивай, — ответил ребёнок.

И всё.

Не угрозой, не криком — просто фразой, после которой пространство стало другим.

Вагон сжался.

Не визуально — ощущением. Как в лифте, который внезапно остановился между этажами: ты всё ещё в том же объёме, но воздух стал плотнее, а стены — ближе. Анна почувствовала, как уверенность, на которой она держалась, начала проседать, как грунт под ногами.

«А если этого недостаточно?» — мелькнула мысль.

Она развернулась и пошла обратно — быстро, но без бега. Бег здесь был бы признанием.

Дверь между вагонами открылась сразу. Слишком охотно.

Анна шагнула в предыдущий вагон — и остановилась.

Сиденье у окна было на месте. Её место было на месте. Но женщина напротив — исчезла. Как будто её не убрали, а отменили.

Анна села.

Сиденье было холодным, как будто на нём давно никто не сидел.

Это была самая мелкая деталь, и от неё стало по-настоящему плохо: секунду назад было тепло, как “дом”, а теперь — холод, как “экспонат”. Смена состояния происходила слишком легко, слишком без причины.

Она опустила руки на колени и впервые за всё время почувствовала усталость. Не телесную — внутреннюю. Как будто слишком долго несла что-то, что больше не имело веса, но всё ещё требовало усилий.

Поезд продолжал движение. Или стоял.

Она больше не была уверена.

Свет в вагоне стал ровнее, стерильнее. Звуки исчезли полностью — даже тот слабый фоновый шум, к которому она привыкла. Анна прислушалась к собственному дыханию, как будто проверяла, существует ли оно.

И услышала ещё одно дыхание.

Тихое. Не рядом — внутри общего воздуха. Вдох-выдох, совпадающий с её ритмом на полсекунды позже. Как копия, которую не успели синхронизировать.

Анна затаила дыхание.

“Второе” дыхание тоже затаилось. Почти сразу.

Она резко вдохнула — и “второе” вдохнуло тоже, но чуть раньше, будто оно предугадывало.

Анна закрыла глаза на секунду, чтобы остановить внутренний шум. Открыла — и посмотрела в окно.

В отражении она увидела себя.

И на секунду ей показалось, что отражение смотрит не туда, куда смотрит она: глаза в стекле были направлены чуть правее, будто видели что-то за её плечом.

Анна медленно, не поворачивая головы, сдвинула взгляд туда, куда “смотрело” отражение.

В конце вагона, в проёме дверей, стояла фигура — не чёткая, не размытая, а как недогруженная картинка. Слишком высокая. Слишком неподвижная.

Анна моргнула — и фигура исчезла.

Но ощущение, что за ней смотрят, осталось. И теперь это было не ощущение интуиции, а ощущение контроля.

— Кто здесь? — спросила Анна очень тихо.

Ответа не было.

Но громкоговоритель щёлкнул.

Сначала — помехи, полосой, как царапина по стеклу.

Потом — тот самый нейтральный голос, который ей уже был знаком по станции. Слишком привычный, чтобы быть реальным.

— Пожалуйста, сохраняйте… — начал голос.

И замолчал, будто фраза закончилась не там, где должна.

Анна поняла: голос не обращается к пассажирам. Он адресуется ей. Её состоянию. Её попытке сохранять дистанцию — с тем, что происходит.

Она снова посмотрела в окно.

Цвета текли без формы. Но теперь в этой текучести было что-то похожее на структуру: иногда мелькали линии, как схемы, как маршруты, как надписи, которые ты не успеваешь прочитать, но успеваешь узнать как “служебные”.

И вдруг Анна осознала простую вещь: пока она доверяла ощущению “правильно”, она шла по тому, что ей показывали. Как по указателю.

«Может быть, я ошиблась», — подумала она.

Мысль была новой. Непривычной. И оттого пугающей.

Она не вызвала паники. Не вызвала облегчения.

Она просто висела в голове, как вопрос без ответа.

Поезд не дал ответа.

И именно это оказалось страшнее всего: не то, что мир опасен, а то, что мир перестал нуждаться в том, чтобы убеждать её.

Он просто ехал.

Или делал вид, что едет.

А Анна впервые не могла отличить одно от другого.

Продолжение следует...