Миф о Двух Деревнях и Языке Ветра
Вдоль побережья Внутреннего Японского моря, там, где сосны склоняются к самой воде, а волны лижут золотистый песок, раскинулись две деревни — Умисаки и Ивато. Разделяла их всего одна небольшая бухта, но пропасть между ними была глубже, чем океанская впадина.
Жители Умисаки говорили на диалекте, где «рыба» звучала как идзакана, а «море» — ватацуми. Жители Ивато называли рыбу уо, а море — уми. Когда ветер дул с севера, одни говорили «каракадзэ», другие — «китакодзэ». И каждый считал свой говор единственно правильным, а соседский — коверканьем языка, достойным насмешки.
Вражда длилась уже три поколения. Началась она из-за пустяка — старик из Умисаки попросил у старика из Ивато абурэ (так он называл морского окуня), а тот подумал, что его обзывают абураэ (жирным мухомором), и обиделся. С тех пор пошло-поехало. Дети дразнили друг друга «уми-но-кайбуцу» и «ива-но-бакэ». Рыбаки отгоняли соседние лодки баграми. А главным яблоком раздора был доступ к лучшему месту для ловли — узкой полосе побережья между деревнями, которую обе стороны считали своей.
В Умисаки говорили: «Предки наши ловили здесь со времён богини Аматэрасу».
В Ивато возражали: «А наши камни для очагов брали отсюда, когда ещё первый сёгун не родился».
И никто не уступал.
В это осиное гнездо и забрели однажды двое: белая лисица с серебристым хвостом и старый сэмисэн в её лапах. Юки и Хару искали место, где можно переночевать, но, подойдя к бухте, услышали не шум волн, а перебранку.
На берегу стояли двое рыбаков — один с восточной стороны, другой с западной. Они орали друг на друга, размахивая вёслами, но, что самое удивительное, почти не понимали, что говорят.
— Ты, кэра-но-хэдоро! — кричал восточный. — Убирайся с нашего исаба!
— Сам убирайся, ябу-но-кутабаре! — отвечал западный. — Это наш рёсиба!
Юки навострила уши и склонила голову.
«Хару, — шепнула она. — Они что, ругаются на разных языках?»
«На одном, — задумчиво ответил сэмисэн. — Но слова разные. Исаба и рёсиба — оба означают «рыбное место». Просто диалекты. А они готовы убить друг друга из-за произношения».
Лисица вздохнула. Люди — удивительные существа. Могут ненавидеть соседа за то, что он говорит «картошка» вместо «картофель».
Она уже хотела вмешаться, как вдруг из-за скал высыпала толпа — с десяток мужчин с каждой стороны. Началась потасовка. Кто-то упал в воду. Кто-то получил веслом по голове. Женщины на берегу визжали, дети плакали, а старики разжигали страсти ещё больше, выкрикивая проклятия на своих непонятных наречиях.
«Это нужно прекращать», — твёрдо сказала Юки и шагнула вперёд.
Она не стала обращаться человеком — вышла как была, лисицей с серебряным хвостом. Но заговорила так, что голос её перекрыл и шум волн, и крики дерущихся.
«Люди Умисаки! Люди Ивато! Остановитесь!»
Драка замерла. Все уставились на говорящую лисицу. Кто-то перекрестился (хоть синтоисты и не крестятся), кто-то выронил весло.
«Я — Юки. А это мой друг Хару. Мы пришли с миром и хотим понять, из-за чего вы дерётесь».
Рыбаки переглянулись. Потом заговорили хором, перебивая друг друга, тыча пальцами в воду, в берег, в небо.
«Они наши сети рвут!»
«Они наши лодки топят!»
«Они ватацуми-но-сакана воруют!»
«Сами вы воруете уми-но-уо!»
Хару тронул струну — высокую, звенящую, и все замолчали.
«Стоп, — сказал сэмисэн. — Я музыкант, а не переводчик. Но даже я слышу: вы говорите об одном и том же. Рыба. Море. Берег. Вы ненавидите друг друга за то, что по-разному называете одни и те же вещи?»
Наступила тишина. Потом один старик из Умисаки, самый старый и морщинистый, вышел вперёд.
«Не только, — сказал он скрипуче. — Они наши обычаи не уважают. Когда мы ловим кацуо, они говорят, что это содэгацуо. А когда мы молимся ватацуми-но-ками, они смеются и кланяются уми-но-ками-сама. Это оскорбление богов!»
«А они наших богов оскорбляют! — выкрикнул кто-то из Ивато. — Мы ива-но-ками почитаем, скалы священные, а они на эти скалы нечистоты выливают!»
Юки подняла лапу, призывая к тишине.
«Хорошо, — сказала она. — Давайте разберёмся по порядку. Покажите мне это спорное место — побережье, из-за которого вы ссоритесь».
Обе делегации повели её к бухте. Это было красивое место — узкая полоса золотого песка между двумя скалистыми мысами, защищённая от ветров. Море здесь было спокойным, рыбы — видимо-невидимо. Идеальное место для ловли.
«Вот, — сказал староста Умисаки. — Наши предки ловили здесь триста лет».
«Вот, — сказал староста Ивато. — Наши предки молились здесь на скалах четыреста лет».
Юки прошлась по песку, внюхиваясь в воздух. Потом подошла к воде и опустила хвост в волну.
«Хару, — позвала она. — Сыграй-ка «Песнь Приливов». Ту, что помнит форму берега».
Сэмисэн заиграл. Мелодия была странная — то поднималась, то опускалась, словно сама вода диктовала ей ритм. Юки закрыла глаза и слушала не ушами — хвостом. Её серебристый кончик вибрировал в такт волнам.
Через минуту она открыла глаза.
«Здесь интересная история, — сказала лисица. — Море говорит мне, что двести лет назад берег выглядел иначе. Тогда мыс с востока был длиннее, и вся бухта принадлежала Умисаки. А сто пятьдесят лет назад землетрясение изменило линию берега — восточный мыс обрушился, западный выдвинулся вперёд. Бухта стала общей».
Люди замерли. Они не знали этого. Их деды и прадеды уже застали берег таким, какой он есть, и считали его исконным.
«Но самое главное, — продолжила Юки, — море не знает ваших диалектов. Оно одинаково кормит и тех, кто говорит «ватацуми», и тех, кто говорит «уми». Рыбе всё равно, как вы её называете — она просто рыба. А скалы, на которые вы молитесь...»
Она подошла к гранитной гряде в западной части бухты.
«Они помнят молитвы и тех, и других. Сто лет назад здесь молились рыбаки из Ивато. А двести лет назад — из Умисаки, потому что тогда эти скалы были на их территории. Камни не выбирают, чьи слёзы на них капают. Они просто принимают всех».
Старосты переглянулись. В их взглядах впервые за много лет мелькнуло не раздражение, а растерянность.
Но старые обиды так просто не проходят. Один молодой рыбак из Умисаки выкрикнул:
«Всё равно! Они наши сети порвали в прошлом месяце!»
«А вы наши лодки потопили! — ответили с той стороны. — Тоже в прошлом месяце!»
Юки вздохнула. Похоже, одной правды о береге недостаточно. Нужно что-то большее.
«Хару, — сказала она. — Есть у тебя мелодия, которая может объединить разные голоса?»
Сэмисэн задумался. Его струны тихо звенели, перебирая возможные варианты.
«Есть одна, — наконец сказал он. — «Песнь Ветра, Что Не Знает Границ». Но чтобы она сработала, нужно, чтобы обе стороны захотели её слушать. И — чтобы они спели вместе».
«Спели? — удивились рыбаки. — Мы? Петь? Да мы и разговариваем-то с трудом!»
«В том-то и дело, — улыбнулась Юки. — Песня не требует одинаковых слов. Ей нужны только голоса. Попробуете?»
И началось невероятное.
Хару заиграл мелодию — простую, как дыхание, и древнюю, как само море. В ней не было слов, только ритм — медленный, как прилив, быстрый, как отлив, спокойный, как штиль, яростный, как шторм.
Юки своим лисьим голосом начала подпевать — без слов, просто выводила мелодию на одной ноте, то поднимаясь, то опускаясь.
Рыбаки из Умисаки переглянулись. Потом самый старый старик вдруг кашлянул и начал подпевать — на своём диалекте, но так, что слова превратились просто в звуки, в шум волн, в крики чаек.
Рыбаки из Ивато удивились, услышав знакомую, но странно звучащую речь. А потом один из них, помоложе, тоже затянул — свою песню, на своём наречии.
И случилось чудо.
Две мелодии, два языка, две манеры пения — они не слились в одно, но начали перекликаться, словно два ручья, впадающие в общую реку. Слова были разными, но смысл — одинаковым. Песня о море, о рыбе, о детях, которых надо кормить, о богах, которых надо благодарить, о доме, который у всех один.
Женщины подхватили. Дети запищали тонкими голосками. Даже старухи, которые полвека не разговаривали с соседками, затянули что-то дребезжащее, но искреннее.
Песня длилась долго. Когда она кончилась, наступила тишина. Только море шумело да чайки кричали.
Потом староста Умисаки — тот самый, что начинал с крика «кэра-но-хэдоро» — подошёл к старосте Ивато. Долго смотрел на него. Потом протянул руку.
«Я не понял ни слова из того, что вы пели, — сказал он. — Но мне показалось, что вы пели о том же, о чём и мы. О том, как страшно терять детей в шторм. О том, как радостно, когда сети полны. О том, что море... оно одно».
Староста Ивато взял его руку.
«Я тоже не понял ваших слов, — ответил он. — Но я понял вашу боль. И вашу радость. Наверное, этого достаточно».
Однако оставался вопрос о побережье. Кому оно достанется?
Юки подошла к воде и начертила хвостом на песке линию. Не посередине — странную, извилистую, похожую на музыкальный ключ.
«Вот что, — сказала она. — Море не делится. Оно одно на всех. Но люди любят делить. Поэтому я предлагаю вам не делить этот берег, а сделать его общим. Рыбачить здесь вместе. По очереди. Утром — Умисаки, вечером — Ивато. Или через день. Или как договоритесь. Главное — договоритесь словами. Даже если слова звучат по-разному».
Старосты задумались. Потом посмотрели на свои толпы — уставшие, мокрые, но уже не злые.
«А если мы снова поссоримся? — спросил кто-то. — Мы же не понимаем друг друга».
Хару тронул струну.
«Тогда приходите на этот берег в полнолуние. Я буду здесь. И Юки. Мы сыграем для вас «Песнь Ветра». А вы будете петь — каждый на своём языке. И вспоминать, что вы — люди. Что у вас одно небо над головой и одно море у ног. Этого достаточно для мира».
Прошёл год. Юки и Хару, странствуя по другим краям, решили заглянуть в бухту — посмотреть, что стало с враждующими деревнями.
Они увидели необычную картину.
На берегу, на том самом спорном месте, стояла лодка. В ней сидели двое рыбаков — один из Умисаки, другой из Ивато. Они не разговаривали — просто молча выбирали сети, полные рыбы. Иногда один показывал пальцем в воду, другой кивал. Иногда один подавал другому весло, другой принимал.
На берегу, на скалах, сидели старухи из обеих деревень и вместе штопали сети. Они не понимали слов друг друга, но понимали жесты. И смеялись, когда у одной падал клубок, а вторая ловко его ловила.
А на песке, у самой воды, играли дети. Они уже не дразнились. Они придумали свой язык — смесь обоих диалектов, понятную только им. Им было хорошо вместе.
Юки и Хару вышли из-за скал. Их заметили сразу. Рыбаки в лодке замахали руками. Старухи заулыбались беззубыми ртами. Дети подбежали и окружили лисицу, трогая её серебристый хвост.
«Сэнсэй! Сэнсэй пришли!»
Их никто не учил так называть лисицу. Просто само вышло.
Старосты — оба, вместе! — вышли навстречу.
«Спасибо вам, — сказал староста Умисаки. — Мы... мы больше не ссоримся. Иногда спорим, но без драк. А когда совсем не можем понять друг друга, мы приходим сюда и слушаем море. Оно говорит на языке, который понимают все».
«Мы даже словами обменялись, — добавил староста Ивато. — Теперь у нас в деревне знают, что «ватацуми» — это красиво, а «уми» — правильно. И то, и другое — море. Просто с разных сторон».
Юки улыбнулась (насколько может улыбаться лисица).
«А побережье?»
«Общее, — ответили они хором. — Утром мы, вечером они. А в полнолуние — никто не ловит. Мы собираемся все вместе, зажигаем костры и поём. Помните ту песню, которой вы нас научили? Мы теперь каждое полнолуние поём. Каждый на своём языке. И это... это красиво. Очень красиво».
В ту ночь было полнолуние. Юки и Хару остались на берегу.
Костры горели ярко. Люди сидели кругами — вперемешку, умисаки с ивато, старики с детьми, мужчины с женщинами. И пели.
Хару тронул струны, и к их песне добавилась его музыка. Юки подпевала — лисьим голосом, без слов, просто звук, просто ветер, просто волна.
И в какой-то момент все — и люди, и лисица, и сэмисэн — почувствовали, что языков больше нет. Есть только голоса. Только море. Только луна. Только общая песня, которую поёт само бытие.
Утром, уходя, Юки обернулась.
Две деревни стояли на своих местах — восточная и западная. Между ними — бухта, мост, общий берег. Дым из труб поднимался в небо — и нельзя было понять, где чей дым. Ветер перемешивал их, делая одним.
«Хару, — спросила лисица. — Как думаешь, они запомнят этот урок? Или через поколение снова начнут ссориться из-за того, что «рыба» называется по-разному?»
Сэмисэн долго молчал. Потом ответил:
«Может быть, начнут. Люди забывчивы. Но теперь у них есть место, куда можно прийти. Есть песня, которую можно спеть. Есть память о том, что однажды они были вместе. Иногда этого достаточно. Иногда это — всё, что нужно, чтобы начать сначала».
Юки кивнула.
Они пошли дальше — по дороге, ведущей вдоль моря. А в спину им летела песня. Разная на разных языках. Но единая в своей сути.
Потому что море не знает границ.
Ветер не различает диалектов.
А луна светит одинаково для всех.
