Зеркала он обходил стороной. Не то чтобы их боялся - просто не видел смысла. Что там смотреть? Нос картошкой. Брови нависают над глазами, делая взгляд хмурым, даже когда Мирону совсем не грустно. Улыбка - ну, тут отдельная история. Когда Мирон улыбался, его лицо, по его собственному мнению, становилось похожим на добродушного медведя из мультика. Лучше уж не улыбаться.

В школе его не обижали - для этого он был слишком большим. Просто не замечали. Он сидел на задней парте, отвечал односложно, на переменах стоял у подоконника и смотрел в телефон. У него не было врагов. Но и друзей не было тоже.

Зато у него был голос.

Этого никто не знал. Дома, когда родители уходили на работу, Мирон запирался в своей комнате, доставал старенький планшет и читал вслух. Книги - в основном фантастику и приключения. Или стихи, если настроение было подходящее. Голос звучал низко, глубоко, с лёгкой хрипотцой - совсем не такой, как его обычный, школьный, которым он бубнил «география, девятый параграф». Домашний голос был другим. Взрослым. Бархатным. Мирон сам не понимал, откуда он берётся. Просто когда он оставался один, слова сами находили дорогу.

Однажды он записал свой голос на диктофон - просто ради эксперимента. Потом прослушал. Сначала было странно - как будто говорит кто-то другой. Кто-то, кого хочется слушать. Мирон тогда быстро удалил запись, но осадочек остался. Приятный.

Всё изменилось во вторник.

Была большая перемена. Мирон стоял у окна и лениво жевал бутерброд. К нему подошла Ира Стрельцова - невысокая, быстрая, с вечно растрёпанным хвостом. Она была из тех, кто вечно что-то организовывает: то стенгазету, то сбор макулатуры, то школьное радио.

- Сорокин! - Ира остановилась перед ним, запыхавшись. - Слушай, тут такое дело. У нас на радио ЧП. Паша заболел, вести эфир некому. А у нас сегодня гость - учитель литературы, будет рассказывать про Пушкина. Нельзя отменять. Ты выручишь?

Мирон чуть не поперхнулся бутербродом.

- Я? На радио?

- Ну да. Что такого? Ты говорить умеешь?

- Вроде да.

- Вот и отлично! - Ира схватила его за рукав и потащила по коридору. - Там ничего сложного: прочитаешь текст по бумажке, задашь пару вопросов. Всё!

Мирон хотел возразить. Сказать, что он никогда в жизни не был на радио. Что он боится. Что он не умеет. Но Ира уже распахнула дверь в радиоузел - маленькую комнатку, заставленную старой аппаратурой. Пахло пылью и нагретым пластиком. На столе стоял микрофон - большой, похожий на чёрный гриб с сетчатой шляпкой.

- Садись, - Ира указала на стул. - Вот текст. Читай медленно, не части. Паузы делай. И главное - не бойся. Тебя никто не видит.

«Тебя никто не видит». Вот это Мирону понравилось.

Он сел. Надел наушники. В наушниках тихо потрескивало, где-то далеко играла музыка - заставка школьного радио. Мирон посмотрел на текст. Буквы немного расплывались. Он глубоко вдохнул и пододвинул микрофон ближе. Холодная сетка коснулась губ.

- Поехали, - сказала Ира и нажала кнопку «ON AIR».

Красный огонёк загорелся. Мирон открыл рот.

- Добрый день, уважаемые слушатели. Сегодня у нас в гостях...

Он сам не узнал свой голос. Тот зазвучал ниже, глубже - как у настоящего диктора. Слова ложились ровно, без запинок. Мирон читал и чувствовал странное. Как будто он не в душном радиоузле, а где-то в другом месте. Где нет его «тяжёлого» лица. Где нет большого тела и мешковатой рубашки. Где есть только звук.

Он закончил. Ира нажала кнопку «OFF». Красный огонёк погас.

- Сорокин, - сказала она медленно. - Ты где это скрывал?

- Что?

- Голос! У тебя же голос - просто супер! Как в кино! Ты слышал себя со стороны вообще?

Мирон пожал плечами. Он слышал. Но не думал, что кто-то ещё это заметит.

Вечером он шёл домой и думал. В голове крутилась одна и та же фраза: «Тебя никто не видит». В этом была какая-то неожиданная свобода. Как будто ему дали ключ от двери, о существовании которой он не подозревал.

А через два дня случилось то, что перевернуло всё. Ира подошла к нему после уроков и сказала:

- Сорокин, тут такое дело. Моя младшая сестра услышала твой эфир. И рассказала папе. А папа у неё - звукорежиссёр. На студии «Облако». Знаешь, где мультики озвучивают? Короче, он хочет с тобой познакомиться. Говорит, у тебя тембр - просто находка. Завтра пойдём?

Мирон стоял, открыв рот. Тембр. Находка. Мультики. Всё это никак не укладывалось в голове. Но Ира уже тащила его за рукав, и он не успел сказать «нет». Да и не хотел, если честно.

Вечером он подошёл к зеркалу в прихожей. Посмотрел на себя - на широкие плечи, на тяжёлую челюсть, на нависающие брови. А потом закрыл глаза. И услышал свой голос. Низкий. Глубокий. Настоящий.

И впервые за долгое время ему показалось, что там, внутри, может быть, что-то есть. Что-то, что не видно в зеркале.

Глава 2. Студия «Облако»

Студия «Облако» находилась в старом кирпичном здании на тихой улочке, заставленной тополями. Без вывески, без ярких огней - просто дверь с домофоном и маленькая табличка: «Студия звукозаписи. Вход по пропускам». Мирон ожидал чего-то грандиозного, а увидел обычный подъезд с облупившейся краской.

- И это всё? - спросил он.

- А ты что думал? - Ира хмыкнула. - Это тебе не Голливуд. Тут главное не снаружи, а внутри.

Внутри оказалось совсем другое дело. Коридор был узкий, но светлый. Стены увешаны афишами мультфильмов, которые Мирон видел в кино. «Лесные истории», «Космический патруль», «Приключения мышонка Тима». Герои улыбались с плакатов, и Мирон вдруг подумал: «Их кто-то озвучивал. Кто-то говорил их голосами». От этой мысли стало щекотно в груди.

- О, Стрельцова-старшая! - раздался голос из-за поворота.

К ним шёл мужчина. Высокий, но не крупный. В смешных очках на пол-лица и с наушниками на шее. Одет в старый свитер с высоким горлом - явно не для красоты, а чтобы беречь горло от сквозняков. Он улыбался, и улыбка у него была такая, что сразу хотелось улыбнуться в ответ.

- Пап, - Ира кивнула. - Вот. Это Мирон. Тот самый.

- Тот самый, - мужчина остановился и посмотрел на Мирона. Не оценивающе, не как на диковинку. А как смотрят на неожиданный подарок. - Дмитрий Сергеевич. Можно просто дядя Дима. Ира сказала, у тебя голос - чудо. Не побоишься показать?

Мирон пожал плечами. Он боялся. Но любопытство было сильнее.

Дмитрий Сергеевич провёл их в студию. Это была небольшая комната, обитая звукоизоляционными панелями - серыми, мягкими на вид. Посередине стоял микрофон на стойке - большой, профессиональный, с ветрозащитой. В углу - пульт с кучей кнопок и лампочек. За стеклянной перегородкой виднелась аппаратная - там сидел ещё один человек и что-то настраивал.

- Садись, - Дмитрий Сергеевич указал на стул перед микрофоном. - Сейчас проверим твой тембр.

Мирон сел. Сердце колотилось где-то в горле. Стул был удобный, вращающийся. Он чуть покрутился - просто чтобы занять руки.

- Расслабься, - сказал дядя Дима из аппаратной. Голос его теперь звучал через динамик, и от этого казался немного неземным. - Ты не на экзамене. Просто прочитай текст. Вот, на экране. Медленно. Представь, что рассказываешь сказку ребёнку. Или другу. Как тебе удобнее.

На мониторе перед Мироном появился текст. Это был отрывок из какой-то истории - про мальчика, который нашёл в лесу волшебный камень. Мирон вдохнул. Выдохнул. И начал читать.

Он забыл про микрофон. Забыл про дядю Диму за стеклом. Забыл про Иру, которая сидела в углу и затаила дыхание. Он просто рассказывал. Про лес, про камень, про мальчика, который боялся, но всё равно шёл вперёд. Слова ложились ровно, и голос звучал - тот самый, домашний, которым он читал в своей комнате.

- Стоп!

Мирон замолчал. Тишина. Потрескивание в наушниках. Он поднял глаза.

Дмитрий Сергеевич вышел из аппаратной. Очки сдвинул на лоб. Вид у него был странный - как у человека, который нашёл клад.

- Ну что, - сказал он. - Поздравляю, Мирон. У тебя натуральный «голос за кадром». Это редкость. Очень большая редкость.

- В смысле? - не понял Мирон.

- В смысле - таким голосом озвучивают трейлеры к фильмам. Или мультфильмы. Или аудиокниги. Он бархатный, обволакивающий. Ему веришь. Понимаешь? Ты говоришь - и тебе верят.

Мирон не знал, что ответить. Он смотрел на дядю Диму, на его торчащие во все стороны волосы и смешные очки, и думал: «Этого не может быть. Он что-то путает. Я просто читал текст».

Но Ира уже прыгала на стуле и показывала два больших пальца.

- Слушай, - Дмитрий Сергеевич присел на край стола. - У нас сейчас идёт работа над одним проектом. Мультсериал, называется «Город на ладони». Там нужен голос для рассказчика. Взрослый, спокойный, с характером. Мы перепробовали кучу взрослых актёров - всё не то. А тут ты...

- Но мне тринадцать, - сказал Мирон. - Я не актёр.

- Вот именно! - дядя Дима хлопнул ладонью по столу. - Ты не актёр. Ты - настоящий. И возраст тут не важен. Важен тембр. Ты родился с этим голосом. Другой вопрос - что ты с ним будешь делать.

Мирон молчал. В голове крутились обрывки мыслей: «Голос за кадром», «мультсериал», «натуральный тембр». Всё это было похоже на сон. Но стул под ним был настоящим. И микрофон - настоящим. И дядя Дима, который смотрел на него и ждал ответа, - тоже настоящим.

- Я... попробую, - сказал он наконец.

- Вот и отлично! - дядя Дима просиял. - Тогда завтра в то же время. Начнём пробные записи.

Ира хлопнула в ладоши. Мирон сидел и смотрел на микрофон. Большой, чёрный, похожий на гриб. Совсем как тот, в школьном радиоузле. Только этот мог изменить всё.

Вечером он шёл домой и думал. Завтра он снова придёт сюда. Снова наденет наушники. Снова будет говорить. И никто не увидит его лица. Никто не скажет: «А чего ты такой...» Никто не оценит его внешность. Только голос. Только то, что у него внутри.

И от этой мысли впервые за долгое время ему стало не страшно. А интересно.

Глава 3. За стеклом

На следующий день Мирон пришёл в студию один. Без Иры - она была занята в школе, и это было даже к лучшему. Когда рядом знакомый человек, ты всё время думаешь, как выглядишь со стороны. А здесь, в полумраке аппаратной, никто на тебя не смотрит. Только слушают.

Дмитрий Сергеевич уже ждал его. Сегодня он был без очков - видимо, надел линзы, и от этого лицо казалось моложе. Он кивнул Мирону и указал на стул перед микрофоном.

- Сегодня попробуем кое-что новенькое. Не просто чтение, а озвучку. Видел когда-нибудь, как мультфильмы делают?

- Нет, - честно сказал Мирон.

- Тогда смотри. Это магия в чистом виде.

Он включил монитор. На экране появился персонаж - смешной длинноногий парень с растрёпанными волосами и большими глазами. Он стоял на крыше какого-то фантастического города и смотрел на закат. Изображение было не до конца готовым - ещё без теней, без текстур, просто контурный рисунок. Но в нём уже чувствовалась жизнь.

- Это главный герой «Города на ладони», - пояснил дядя Дима. - Зовут Тим. Ему двенадцать, он мечтатель и немного растяпа. Сейчас он стоит на крыше и думает о том, что завтра ему предстоит важный день. А ты - рассказчик. Ты должен озвучить его мысли. Не просто прочитать текст, а передать настроение. Понимаешь?

Мирон кивнул. Хотя на самом деле ничего не понимал. Как можно озвучивать мысли нарисованного человечка? Это же просто картинка.

- Текст на экране, - сказал дядя Дима. - Попробуем первый дубль. Не торопись. Представь, что это ты стоишь на крыше. Что ты чувствуешь?

Мирон надел наушники. На экране Тим моргнул и переступил с ноги на ногу. В наушниках зазвучала тихая музыка - что-то лёгкое, чуть меланхоличное, с переливами колокольчиков. Мирон вдохнул. И начал.

- Завтра всё изменится, - прочитал он. - Я стою здесь, на краю города, и смотрю на закат. И знаю: завтра я сделаю то, чего боялся всю жизнь. Я спрыгну.

- Стоп, - дядя Дима поднял руку. - Неплохо для первого раза. Но ты читаешь, а не проживаешь. Попробуй иначе. Тим не просто говорит слова. Он волнуется. У него внутри всё дрожит. Но он решился. Он герой, который боится, но всё равно идёт вперёд.

Мирон посмотрел на экран. Тим стоял на крыше и смотрел на закат. Смешной, нелепый, с растрёпанными волосами. И вдруг Мирон увидел в нём себя. Не внешне - внешне они были совсем не похожи. Но это чувство - когда ты боишься, но делаешь шаг, - оно было знакомо.

- Давайте ещё раз, - сказал он.

И начал снова.

На этот раз он не читал. Он рассказывал. Как будто это не Тим, а он сам стоит на крыше и смотрит на закат. Как будто завтра ему предстоит что-то важное - и он не знает, справится ли. Слова ложились иначе - мягче, глубже, с паузами.

- Стоп, - дядя Дима вышел из аппаратной. - Мирон, ты сейчас не читал текст. Ты жил им. Это оно.

- Что - оно? - не понял Мирон.

- То, что мы ищем. Тот самый нерв. Когда голос - не просто звук, а эмоция. - Он снял наушники. - Знаешь, за десять лет работы я видел много актёров. Взрослых, опытных. Но у них часто нет того, что есть у тебя. Ты - настоящий. Ты не играешь.

Мирон смотрел на монитор. Тим на экране улыбнулся - кажется, ему добавили мимики в последнем дубле. Или просто показалось.

- А можно ещё раз? - спросил Мирон. - Я, кажется, понял, что надо делать.

- Конечно, - дядя Дима улыбнулся. - Хоть десять раз.

И они работали. Дубль за дублем. Сцена за сценой. Мирон озвучивал Тима, который боялся высоты и всё равно лез на крышу. Тима, который поссорился с лучшим другом и не знал, как мириться. Тима, который нашёл на чердаке старую карту и понял, что впереди - приключение. И каждый раз Мирон находил что-то новое. Как будто внутри у него самого открывались какие-то двери, о которых он не знал.

Когда сеанс закончился, дядя Дима протянул ему бутылку воды.

- Держи. Горло береги. Твой голос теперь - твой инструмент.

Мирон отпил. Вода была холодной, вкусной. Он вдруг почувствовал, как устал. Но это была приятная усталость - как после долгой прогулки.

- Дядя Дима, - спросил он. - А как вы поняли, что я подхожу? Ну, для этой работы? Вы же меня даже не видели до вчерашнего дня.

Дмитрий Сергеевич задумался. Потом сказал:

- Понимаешь, я много лет работаю со звуком. И я давно понял: голос - это не просто колебания воздуха. Голос - это портрет души. Твой голос говорит о тебе больше, чем твоё лицо. Он говорит: «Я здесь. Я настоящий. Я чувствую». А это - большая редкость. Особенно в тринадцать лет.

Мирон молчал. Портрет души. Раньше он думал, что его душа - такая же неуклюжая, как и тело. Что она тоже «тяжёлая», «мешковатая», «неправильная». А оказалось - нет. Оказалось, там, внутри, что-то есть. И это что-то могут слышать другие.

Вечером он шёл домой. Фонари отражались в лужах, и казалось, что он идёт по звёздному небу. Мирон вдруг поймал себя на том, что улыбается. Не широко, не «медвежьей улыбкой», а так - просто, для себя.

Он не знал, что будет дальше. Получится ли у него стать настоящим актёром озвучки? Возьмут ли его в проект? Неизвестно. Но это было и не важно. Потому что сегодня он сделал то, чего боялся. Сегодня он говорил - и его слушали.

И это было только начало.

Продолжение следует...

Запись организовал в 1890 году Юлий Иванович Блок — меломан и энтузиаст ранней звукозаписи, который в 1889 году первым привез в Россию фонограф Эдисона. Изначально идея заключалась в том, чтобы записать на фонограф игру великого пианиста Антона Рубинштейна, однако тот наотрез отказался записываться. Тогда присутствующие, среди которых был и Петр Ильич Чайковский, просто начали баловаться с аппаратом, записывая все, что придет в голову. На записи слышно, что участники не теряют надежды усадить Рубинштейна за фортепиано.

В компанию, столпившуюся у фонографа, входили: солистка Большого театра Елизавета Лавровская, пианист, композитор, основатель и первый директор Петербургской консерватории Антон Рубинштейн, пианист и дирижер, директор Московской консерватории Василий Сафонов и пианистка Александра Губерт.

Расшифровка записи:

«Е. Лавровская: Противный Кузьмин! Как он смеет называть меня коварной! (Кто-то из присутствующих поет.)

П. Чайковский: Эта трель могла бы быть лучше!

Е. Лавровская: (Поет.)

П. Чайковский: Блок молодец! А Эдисон — еще лучше!

Е. Лавровская: (Кукует.)

В. Сафонов: Peter Jürgenson in Moskau! «П. Юргенсон» — музыкальное издательство, открытое в Москве в 1861 году.

П. Чайковский: Кто сейчас говорил? Кажется, голос Сафонова! (Свистит.)

Е. Лавровская (Рубинштейну): Антон Григорьевич, сыграйте что-нибудь! Увековечьтесь. Пожалуйста… Несколько аккордов… Пожалуйста, Антон Григорьевич, сыграйте!

А. Губерт: Lassen sie sich erweichen!(Поддайтесь!) А скорушко все устроится!

В. Сафонов: Ну, маленький, ну, пару аккордов!

А. Рубинштейн: […] Да, это дивная вещь!

Ю. Блок: Наконец-то!»

Вот как описывал обстоятельства записи будущий музыкальный критик Леонид Сабанеев (ему в тот момент было 11 лет):

«Это происходило в 1893 году Сабанеев ошибается: сам Ю. И. Блок в воспоминаниях указывает, что встреча проходила в 1890 году. Незадолго перед этим в Соединенных Штатах Эдисон изобрел инструмент, ставший ныне чем-то вполне заурядным и обыкновенным, — фонограф. Тогда же это был предмет удивления и даже порой и суеверия. В Москве — на Кузнецком Мосту — в те времена был магазин велосипедов, пишущих машинок (которые тоже только тогда начали появляться) и иных подобных приборов. Владельцем его был Юлий Иванович Блок — не имевший никакого отношения к тогда еще неизвестному поэту Блоку, но имевший отношение к московскому музыкальному миру: он был большой меломан, постоянный посетитель симфонических концертов, где у него были постоянные места рядом с С. И. Танеевым и графиней Софьей Андреевной Толстой…

Вот раз к нам является Танеев, как всегда „по-московски“ неожиданно, без всяких предупреждений (в те времена в Москве было так принято почти повсюду) и в сопровождении целой ватаги очень почтенных людей. Тут были, помимо его самого, три брата Чайковские: Петр Ильич, композитор, Анатолий Ильич, губернатор (где — не помню), Модест Ильич, либреттист. Кроме того, был еще мой коллега — по классу Танеева — Юша Померанцев (впоследствии дирижер, умер в Ницце в 1933 году) и Юл. Ив. Блок. Вся эта публика ворвалась к нам, чтобы забрать меня и моего брата (мне одиннадцать лет, брату двенадцать), чтобы услышать фонограф, который был получен Блоком из Америки и находился у него в его магазине на Кузнецком.

Фонограф этот был получен примерно за три недели до этого(На самом деле в 1889 году). Блок успел в нем зарегистрировать такие вещи: 1) голос Льва Николаевича Толстого, 2) исполнение профессором Пабстом вальса из „Спящей красавицы“ Чайковского в собственной транскрипции Пабста, 3) только что сочиненное трио Аренского в исполнении композитора и проф. Гржимали и фон Глена, 4) голос Ант. Рубинштейна, который был проездом в Москве. Играть перед фонографом он почему-то отказался.

Магазин Блока, как я сказал, помещался на Кузнецком Мосту, наша квартира — на Большой Дмитровке, против дирекции императорских театров. Ходьбы было несколько минут. И вот вся ватага: трое отроков (я, брат и Померанцев) и пятеро почтенных лиц (в том числе одна личность даже гениальная) — зашагали вверх по Кузнецкому. Ю. И. Блок был страстным любителем музыки, очень культурным человеком (у него была редкая коллекция портретов знаменитых музыкантов). Он был дружен со знаменитым дирижером Никишем, числился приятелем П. И. Чайковского, для любителя очень недурно разбирался в музыке и даже сам был немного пианистом.

Когда мы поднялись на второй этаж магазина, где помещалось бюро

Ю. Блока, то первое, что бросилось мне в глаза, была большая гипсовая статуя П. И. Чайковского в сидячей задумчивой позе. Я тогда не очень интересовался подобными вещами и так и не знаю, кто ее лепил и почему она была у Блока в его деловом кабинете. Но помню, что П. И. Чайковский, посмотрев на нее, сказал с усмешкой: „Вот я еще не помер, а памятник уже готов“. Он умер осенью того же года. Предчувствие? Думаю, что нет — просто обычная шутка, к которым все наши музыканты были очень склонны с легкой руки братьев Рубинштейнов.

Потом приступили к самой демонстрации нового изобретения. Это была, естественно, самая первобытная, начальная, допотопная форма фонографа. С валиком из воска, с наушниками для слушания. Наушники имели три разветвления, так что могли слушать только трое, потому соблюдалась очередь. Сначала слушали братья Чайковские, потом Танеев с Блоком, потом три отрока, я в том числе. Как теперь вспоминаю, это была очень несовершенная репродукция. И тембры были искажены, и масса призвуков мешала впечатлению, не говоря уже о художественном эффекте. Но поскольку это все было в полном смысле слова „неслыханно“, все были в полнейшем восторге. Помню репродукцию голоса Толстого. Так как голос его я очень хорошо знал, то мог судить о том, насколько он был искажен в передаче. В общем было непохоже, и притом примешивался какой-то странный акцент, которого у живого Толстого не было. Музыка передавалась лучше, но басовые звуки почти вовсе не были слышны. Лучшее впечатление произвела парафраза в исполнении Пабста. А совсем жалкое впечатление осталось от нескольких слов Ант. Рубинштейна — видимо, совершенно случайных: это было что-то вроде приветствия по случаю такого изобретения.

Потом, усевшись кружком, начали обсуждать шансы нового изобретения и возможные его перспективы. Танеев, как помню, был скептически настроен и выразил мнение, что это изобретение для искусства не имеет никакого значения и что надо ждать усовершенствований. Чайковский, напротив, был настроен скорее радостно и оптимистически — выражал надежду, что этот фонограф может быть хорошим подспорьем при изучении музыки. В общем, все сходились на том, что это — занятная игрушка, но не более. Мне кажется, что тут был в известной степени повинен авторитет Толстого. В разговоре Танеев упомянул, что Лев Николаевич ему говорил о своих впечатлениях от фонографа именно в таких выражениях, что это „забавная игрушка для богатых детей“. Это авторитетное мнение, очевидно, и обусловило общее впечатление. Интересно, что никто и подумать в то время не мог, какое распространение эта „игрушка“ получит в музыкальном мире.

Потом хозяин предложил сделать запись голосов присутствующих. Чайковский замахал руками: „Нет! Чтобы еще мой голос увековечивать — этого еще не хватало!“ Танеев — из интереса, любопытства и так как он вообще любил всякие шутки — согласился. И когда после этого пустили валик, наговоренный С. И., и он сам слушал „свой собственный голос“, он начал дико хохотать.

— Неужели в самом деле у меня такой противный голос! Кончится тем, что я наложу на себя обет молчания. Такая гадость!

— Это может быть полезно для актеров, — сказал Мод. Чайковский. — Они могут таким образом контролировать свои недостатки.

— Но я-то не актер, — возразил Танеев. — Непременно, Юлий Иванович, уничтожьте этот валик, чтобы даже самые отдаленные потомки не слышали моего противного голоса.

— Лев Николаевич тоже остался своим голосом недоволен, — сказал Юлий Иванович. — Он говорил мне, что никак не ожидал, что у него такой глухой и стариковский и вдобавок еще злой голос. Вот, говорит, прослушал и теперь знаю, что я — старик, да еще и злой старик.

Все эти разговоры старших запечатлелись в моей отроческой памяти. Я так ясно до сих пор вижу перед собой их всех и слышу их голоса, сохранившиеся на фонографе моей звуковой памяти едва ли не лучше и не прочнее, чем на каком-либо диске или валике. Кстати, у П. И. Чайковского голос был сиповатый, надтреснутый, отнюдь не салонный. Может быть, потому он, всегда застенчивый, и не хотел „запечатлеваться“. А у Танеева был голос высокий, как бы плачущий, а смеялся он оглушительно, икающим хохотом, который знала вся музыкальная Москва и который не любил Л. Н. Толстой, говоривший, что это распущенность — так смеяться».

Леонид Сабанеев. «Воспоминания о России»

После Первой мировой войны богатую коллекцию фонографических записей Блока разделили на три части и отправили в Берлин, Варшаву и Берн. Вальтер Блок, сын Юлия Блока, в воспоминаниях писал, что берлинская и варшавская части коллекции были уничтожены во время бомбежек Второй мировой, бернская же сохранилась. Впоследствии следы швейцарского собрания также затерялись, зато неожиданно обнаружилась коллекция берлинская: она была вывезена после окончания Второй мировой войны в СССР из Берлинского фонограммархива и оказалась в собрании Пушкинского Дома (фонограммархива Института русской литературы). Валик с голосом Чайковского был обнаружен только в 1997 году. Подробно про обстоятельства его обнаружения можно прочитать здесь.