1983 год. Пионерлагерь "Маяк". Вторая смена (июль). Третий отряд "Бригантина" (очень оригинально!). Строевая песня - "Светит незнакомая звезда".

Между бесконечными линейками, кострами и "Зарницами", раз в смену, в клубе ставили театрализованное представление. Автором сценария, режиссёром, художником-постановщиком и ответственной за кастинг была штатная пианистка Людочка. В этот раз было выбрано нетленное произведение (запрещённого тогда) Владимира Семёныча Высоцкого -"Жираф большой, ему видней". Я метался по клубу в жалких попытках поймать Людочку, чтоб получить хоть эпизодическую роль, хотя бы третьего плана. Уже тогда, я, абсолютно искренне, считал, что я актёрище!

В постановке, понятное дело, были задействованы пионеры из старших отрядов и мне, по утверждениям вездесущей Людочки, никакой роли не светит. Не на того нарвалась - шептал я про себя и ходил по залу клуба то как Немирович, то как Данченко. Я не унимался и доставал, уже порядком издёрганную Людочку, и по её губам можно было прочитать призывы ко всевышнему и нецензурную брань. Ни одно, ни другое в те времена не приветствовалось, посему, артикулировала она беззвучно, но убедительно. На последнем прогоне генеральной репетиции, я уже похоронил в себе Смоктуновского и стоял в дверях клуба, шаркая сандаликом из стороны в сторону, обиженно сверля "продюсера" одним, не потерявшим ещё надежду, глазом.

И тут она, вдруг, гаркнула мою фамилию на весь клуб так, что аж эхо раздалось. Нужен, говорит, деликатный штрих. Я, естественно, значения этих слов не понимал, но был согласен с Людочкой целиком и полностью. Меня несколько насторожило то, что репетировать мне, по её словам, особо и не нужно было, но я полагался на свои незаурядные способности, и мне это где-то, в глубине души, даже льстило. Из динамиков хрипел Высоцкий, самый высокий мальчик в смене был просто обречён быть жирафом, а те что помельче изображали всех остальных.

Наконец, дошел черёд и до меня и Людочка сказала, что мало высокого мальчика, надо на контрасте подчеркнуть слово "большо-ооой" при помощи маленького. Маленьким был, естественно, я. В итоге, мне нужно было выскочить из-за кулисы на слове "жираф", добежать до длинного и уже к слову "большо-оой" подпрыгнуть, что есть мочи, вытянув руки, чтобы убедить зал в том, что жираф действительно большой. Роль некрупная, но основополагающая, искренне полагал я и репетировал один за клубом, где все курили, хоть это и было, категорически. запрещено.

Я не ожидал такого феерического успеха. Всё дело в том, что только ленивый не подошёл ко мне после спектакля и не спросил, "А чо ты прыгал-то по сцене во время спектакля?" Остальные актёры не удосужились и такого внимания, посему, собой и своей дебютной ролью я остался доволен, но мог лучше, мог.

В ту же смену...

Всё в том же клубе каждую субботу проходили танцы. Всё было целомудренно, на пионерском расстоянии, как положено, под аккомпанемент ансамбля из местной воинской части. Самая залихватская песня была, "Ах Одесса, жемчужина у моря". Игралась и танцевалась она на бис многократно. И тут, однажды, в одну из суббот, около клуба было замечено странное шевеление каких-то людей не в военной и не в пионерской форме с какими то проводами. Разведка молчала. Что это было, мы узнали только вечером. Сказать, что это был фурор - не сказать ничего! Уж не знаю каким образом шведские военные попали в нашу военную часть (возможно, даже тогда, на каком-то уровне, делились опытом), но это так и осталось тайной. Они привезли аппаратуру и бобины с западной музыкой.

Это была моя первая дискотека, как и у подавляющего большинства других, а может и у всех, включая воспитателей. По клубу (она же бывшая церковь) разносились громкие звуки диско и электронной музыки. Танцевали, помнится, кто как мог, ибо опыта не было никакого, даже у старших и даже у Людочки, что возмутительно. Восторгу не было предела, ибо танцевать под "Папа может всё, что угодно..." всем давно осточертело. Все были в таком шоке, что за клубом не только курили, но и пили. Даже те, кто это всё категорически запрещал.

Заиграла песня "Челенджер" (как щас помню) и в зал спустилось несколько шведов. То, что было дальше, словами не объяснить. Они начали вытворять что-то невообразимое для советского обывателя и называлось это "Брейк Данс". Это событие настолько подорвало дисциплину в лагере, что пришлось корректировать расписание официальных мероприятий. .

Все, повально, тренировали движения в каждую свободную минуту на территории всего лагеря. Это было как вирус. Что характерно, дети тренировались на лужайке перед жилым корпусом, а вожатые, воспитатели, докторша и физрук за своими домиками. До конца смены мы не могли угомониться и выкручивались на полу, кто как запомнил, без аккомпанемента - музыку то увезли в Швецию. Надо признать, что с тех пор я не сильно преуспел в Брейке, и это мягко сказано, но впечатления остались на всю жизнь точно!

И только Славка и Толян из второго отряда, как всегда, курили за клубом и вообще не понимали, что происходит. Во время дискотеки они отбывали срок в подсобке на кухне за курение за клубом и всё пропустили.

Я не люблю дни рождения, особенно свои, а тут 44 - ни туда, ни сюда. Так, чисто по-соседски посидели. Я курочки намариновал с картошкой, зелени нарубил, каких-то там баклажанов для красоты ещё и всё это пожарил на мангале во дворе. К нам ещё один поляк присоединился, а то мне одного было мало. Я виски не люблю, а они литр укатали за моё здоровье. И тут Петруха, сосед мой, суют мне конверт - с днём рожденья мол. А у меня в этом плане пальцы натренированные - не деньги там. С моим чувством юмора, главное было не начать его троллить за стыдный подарок. Ну, я был уверен, что там открытка. Отрываю, а там пригласительный в клуб "Escape". И ведь не собирался пить...

Петьку я английскому научил за год, а второй - тот вообще ни в зуб ногой. Я никогда не понимал людей, которые едут заграницу вообще без языка. А если что случится - а в Голландии врачи по-польски не говорят. Ну и бог с ним, у нас Петька был за толмача. Звали второго Конрад. Это ж как надо не любить ре... Ну да ладно, у них там Катаржины, Агнешки, Каши и прочие Войцехи - так что Конрад ещё куда ни шло. А у меня долгое и успешное клубное прошлое и я, порой, по нему скучаю. Танцевать в клубе было бесплатно, а в туалет еврик - вынь, да положь. То есть, пиво в клубе пить, крайне не выгодно. Ну, мы мальчики уже взрослые, у стеночки стоять и стесняться - не наш метод и разбрелись кто куда. Я дождался хорошего сета и утонул в танцах. Петруха сел кому-то на уши под вискарь, а этот Конрад пошёл искать себе приключения. Об деревенский сам, поэтому поначалу ходил и каждую минуту произносил слово "Курва". Оно у них означает всё что угодно, но в данном контексте он был в неописуемом восторге. Так как разговаривать в клубе сложно, Конрад этот решил опустить конфетно-цветочный период, подошёл к хорошенькой девушке и крепко её обнал. Парень рисковал в этот момент стать Кондратием. Мало, что тут так непринято в принципе, так она ещё и не одна была. К нему сразу подошли сильно загорелые товарищи и как-то так ему всё объяснили, что он ни к ней, ни к тому бару вообще больше не подходил.

А Петька в своём репертуаре. Высокий, статный, подкачанный, но со вкусом совсем мимо. Нашёл себе какую-то полутораметровую пышку, заполнял её алкоголем и целовал туда, куда дотягивался. Я, периодически, поднимался наверх в Чилл, где было спокойно и там можно было посидеть и попить чего-нибудь холодненького и остыть после танцуль. Конрад этот пошёл самым простым путём и выбрал самую яркую. Он носился от неё к бару и обратно и был безмерно счастлив, что эта готова на всё и загорелые претензий к нему не имели. Я обратил внимание на её кожаный ошейник, но я тут за годы привык ко всему и забыл и о ней, и о Конраде, потому что заиграл сет из 90-х, а я ради этого туда и пришёл.

На улице уже светало, Петька держался как мог за фонарь, а Конрад возмущался и повторял слово "Курва" через слово. Это он молодым сайгаком всё ночь вокруг неё скакал, а она не она, а он. Ошейник, собственно, как правило, скрывает кадык - вспомнилось мне. Всю дорогу домой мы с Петькой ржали, хоть он этого и не помнит, а бедный Конрад проклинал Голландию, хвалил Польшу и очень жалел пропитые не в то горло 100 евро. Тот самый случай, когда у меня было классическое похмелье и жуткая боль в ногах, Петруха вообще из дома не выходил, потому что по виски вчера был явный перебор, а у Конрада этого помимо всего прочего явно было ещё и моральное похмелье, но мы, правда, больше никогда не виделись.

2018 год

За полосой голых ещё деревьев знакомо бурлило шоссе. Хлебнув водички и поправив лямки рюкзака, я посмотрела назад, в лесок, высаженный такими полосами. Как миндальная посыпка на песочном пироге: на аккуратной землице продолговатые кусочки смешанной растительности. Летом здесь так не походишь, повсюду люди, велики, палатки, костры на несгораемых подстилках, а машины приезжих отнимают целый ряд от дороги, добавляя к пикникам ругань, пробки и всякие непотребства от водителей, едущих в город на час дольше. Готичная компания моей старшей сестры, например, подкинула в одну совсем ветхую ладу без стёкол, внаглую брошенную уж совсем посерёдке, чучела ворон... Хотя ажиотаж отдыхающих понять можно — тут даже в первой от дороги полоске мшисто и прохладно, будто в чаще. И всегда чисто, словно природа, укрепившаяся на мёртвой после давних пожаров равнине, убирается сама.

Мои путевые заметки пока оформлялись в голове. А предстояло ещё написать сочинение-впечатление по нашему походу. Это нагоняло тоску, но далёкую, вечернюю: пока было только шесть с чем-то утра, впереди головокружительный свободный день!.. Правда, поход наш от астрономического клуба посвящался наблюдению за близкими метеоритными потоками, которых мы так и не увидели. Ни отблеска, ни блика, ни отражения! Но это мелочи жизни, "издержки пребывания так далеко от явления", как изрёк наш любимый Дедуля, почтенный ветеран астрофизики и коварный предводитель всех авантюр клуба. Ему никто не отказывал: ни начальство, ни чиновники, ни родители. В поход малолеток и то отпустили чуть не в конце учебного года.

Я рассмеялась, вспомнив крики обо мне нашей математички: "Какой тебе поход за метеоритами? Астрономша, поглядите! Ты параболу рисуешь, как алкоголик со стажем! Трясущимися руками!! Я буду звонить родителям". И она позвонила, конечно. И папа, морщась, сказал прямо в трубку, отодвинув шум оттуда на мягкой пружине в конец прихожей: "Извините, но вы что-то очень уж разоряетесь. В смысле, излишне волнуетесь... Пусть девочка сходит в поход за звёздами... Да когда же потом ходить?! Потом скучную жизнь жить придётся. Нет, я не идеалист, но в её возрасте был". Математичка после такой беседы со мной с утра не поздоровалась.

Хохотнув снова, я сковырнула ногой ледок и засмотрелась на углубление под ним. Ход в кротовью норку, интересно? Жалко, фотик у мальчишек остался. Они ведь все дальше в лес гулять ушли, а я вместо этого тащусь к шоссе, папа к семи должен подъехать.. И тут кристаллики сбитого льда зазвенели и сдвинулись, всё подо мной задрожало, закрутило, расслоилось. Где-то в глубине леса что-то ухнуло с огненным шлейфом. Метеорит!! Я вскочила бежать, не помня, зачем присела. И дёрнулась в сторону, как под током. Мимо меня быстро плыла женщина в наброшенной чёрной шали, с пушистыми кистями, с вытянутой до щиколоток бахромой. Сзади на шали были вытканы золотые крылья. На них падали солнечные лучи, вроде подгоняя женщину в спину, прогоняя её. Мерцающие светлые точечки показывали, что тонкие бледные ноги странной дамы не имеют чулок и обуты в домашние лоскутные плетёнки. А такую нижнюю юбку с кружевной тесьмой, выбивающейся из-под верхней саржевой, носят только как народный костюм...

Она не наступала на почвы, но и не летела. Плыла и металась, отставая от поверхности бескровными ступнями, над земным ковром из чёрно-белых прогалин. Это была танцующая походка, однако что за танец выражался в вихлянии бедром, тряске спиной или ударе пяткой об воздух, не разобрать. Она зависла над расколотым мною ледком, над норкой, ставшей теперь трещиной, и развернулась на всю. А неслабо меня отбросило, оказывается!..
Сухая, узкогрудая (где плечи, не понять из-за шали), прямая, как палка, с рядами костяных круглых бус на вытянутой шее. Лицо в гриме, в красках от модных тогда эмо: чёрное с розовым пополам; большой ватный, уже растащенный ветром и той же розоватой палитры, цветок в гладких волосах. Гляжу во все глаза на неё, жутко любопытно.

И как она делает рукой неплавную волну, как достаёт в каком-то издёрганном па нечто из-за пазухи, роняя тяжёлую шаль, словно оковы цепные. И как на длинное, высоко взмётанное лезвие падает ослепительной ярости солнечный луч.. Она пропадает на месте, без звука, словно в прихотливом изломе современного танца. Похожая на печальную старую люстру. Когда-то престижную, дорогую, дефицитную, а теперь устаревшую, пыльную и точно высохшую, уменьшившуюся со всеми своими ярусами, подвесками и стеклярусом. Мы недавно только снимали и мыли такую дома, перед уборкой в подвал. Мама с чистой грустью назвала её "рапсодией богемского хрусталя". Вот так, под перекаты льдинок и цацек, я встретила в оттаивавшем лесочке Танцующую с ножами. Мой личный танец с саблями, полубайка, окололегенда, завалившая своими вычурными версиями сеть уже в другом веке.

Скажете, это случилось давно? Для меня — сегодня, до завтрака. После завтрака я твёрже отдаю себе отчёт в том, что наша встреча произошла в 1999 году на въезде в Белград.

А метеорита никакого не было. Контузил меня и зловещую даму, разметал моих одноклубников-астрономов (вместе с милым Дедулей) разорвавшийся в лесу снаряд.

Так начались бомбардировки Югославии, и на падающие со снопом огней "небесные явления" уцелевшие насмотрелись вдосталь.. Танцующая, судя по интернету, была изгнана в города навечно, опалённая неведомым ранее Солнцем. И золотые её крылья, заходясь в сломленном танце, подняли сразу куда-то к облакам моё детство, идеалы родителей, песочные пироги, наш дом с позвенькивающей люстрой, мешавшей прятаться в подвале, математичку с её высокомерием. Ни одной тетрадки с корявыми параболами тоже не сохранилось — всё пустили в топку тогда же. Стало страшно и навсегда уже скучно до ужаса.

Мне вообще до завтрака кажется, что остались лишь я и Танцующая, оголённая без шали, наивно трясущая своим бутафорским ножом.. В одной общей темноте окончательно испепелённого лесочка.

Танцуют паpы, паpы, паpы.
Мотив знакомый даже стаpый.
И сладкий голос бас-гитаpы
Тpевожит память мою,
ну и пусть, ну и пусть
И пусть