Труженик тыла очень ждал 9 Мая

94-летний труженик тыла Никодим Кочергин скончался 4 мая 2026 года в ЦРБ Сальска. По словам его дочери Светланы, две с половиной недели медики отказывали отцу в госпитализации, настаивали на «старческом маразме» и твердили, что ему «ничего уже не поможет». Мужчина очень ждал День Победы, но не дожил до него пять дней.

Корреспондент 161.RU поговорил с дочерью ветерана, чтобы узнать, что произошло с Кочергиным в последние недели его жизни и почему родственники считают, что трагедии можно было избежать.

Ночью 4 мая Светлана сидела у кровати отца в палате терапевтического отделения Сальской центральной районной больницы. 94-летний Никодим Кочергин к вечеру уже не мог пить — дочь поила его с ложечки, а потом он перестал дышать.

— Я пошла в сестринскую и сказала: «Он уже не дышит». Медсестра подошла, проверила пульс, рукой махнула и ушла. Никто ничего не cделал, — вспоминает Светлана.

Никодим Сергеевич Кочергин родился 2 сентября 1931 года в селе Машкино Дмитровского района Курской области. Когда началась война, ему было десять лет. Он пережил оккупацию, подростком помогал возводить капониры и рыть окопы для подготовки Курской битвы, видел Прохоровское танковое сражение. После освобождения территории работал в поле наравне со взрослыми — впрягался в плуг вместо лошади. По словам дочери, до последнего дня ее отец оставался в сознании и очень ждал 9 Мая — своего главного праздника.

«Старческий маразм» и две недели отказов

Несмотря на преклонный возраст, Никодим Кочергин вел обычный образ жизни. В конце апреля 94-летнему мужчине стало плохо: по словам дочери, нарастали отеки, появилась одышка, судороги в ногах, была задержка мочи.

После войны Кочергин окончил землеустроительный техникум в Курской области и Ростовский инженерно-строительный институт. Сначала работал геодезистом, объездил многие регионы, одно время даже трудился в Дагестане в горах. Затем переехал в Егорлыкский район Ростовской области, оттуда в Сальск, там трудился в городской архитектуре, проектировал и строил здания, сам построил свой дом. Работал практически до 85 лет — после чего ушел на пенсию.

Первую скорую Светлана вызвала 19 апреля. Фельдшер, как утверждает женщина, даже полноценно не осмотрела больного.

— Она только зашла в квартиру, подошла к окну, огляделась. Папа лежит, кричит от боли: он задыхается, болит сердце. А медсестра: «Это у него старческий маразм», — с таким еще надменным видом. Я опешила. Какой маразм? Он все даты помнит, все имена помнит, он лежит и все это слышит, — вспоминает дочь свой разговор с фельдшером.

До последнего дня Никодим Сергеевич сохранял ясный ум и феноменальную память: помнил даты, полководцев, сослуживцев по фамилиям и именам, названия аулов и перевалов, где жил в Дагестане. Много читал, особенно военную историю, любил рисовать и мастерить, играть с кошками. И даже получал поздравления от президента России.

Как рассказала дочь, кардиограмму так и не сняли, а вместо лечения вкололи обезболивающее.

— Я спрашиваю: «Ну что сделать-то с сердцем?» — «Купите ему обезбол». И уехали. Помощи никакой, — вспоминает Светлана.

Дальше было то же самое. Участковый кардиолог — «не выйдет в ближайшие дни», фельдшер на вызове — «сходите к хирургу». Хирург заявил: «Тут моего ничего нет, надо проверить сердце». Как утверждает Светлана, врачи один за другим повторяли: «Ему уже ничего не поможет, силы уходят».

Состояние мужчины продолжало ухудшаться. Первого мая приехала очередная бригада. По словам дочери, медик снова ничего не сделала, а на просьбу госпитализировать отца закричала: «А что, ты хочешь, чтобы он 200 лет жил?».

«Через четыре дня я уже в ритуальный магазин пойду»

Доведенная до отчаяния, женщина побежала по всем возможным инстанциям.

— Везде, куда ни обратись, помощи нет. Никто ни за что ответственности не несет, и ни к кому отношения не имеет. Не дают ни телефона главврача, ни доктора. Стоишь под дверями кабинетов и администрации, как преступник, пока кто-то не выйдет, — недоумевает Светлана.

Второго мая она наконец дозвонилась на горячую линию Минздрава Ростовской области. Только после этого, как утверждает женщина, приехала новая скорая, ему сделали ЭКГ. Пожилого мужчину, который уже не мог ходить, спускали с четвертого этажа при помощи МЧС.

Пока семья ждала госпитализацию и МЧС, не понимая, примут ли Никодима Сергеевича в больнице, Светлана позвонила дежурному врачу в приемный покой. Тот якобы пообещал: «Приеду в первой половине дня понедельника, посоветуемся, если будут места — госпитализируем».

— Отец уже задыхался, был в критическом состоянии, а врач сказал — осмотрю только через 4 дня. Я ему и сказала: «Через четыре дня я уже в ритуальный магазин пойду». Так оно и получилось, — говорит Светлана.

Второго мая, в субботу, около 17:00 ветерана все-таки положили в ЦРБ. Дочь утверждает: не в кардиологию, а в терапию, хотя у него в анамнезе был острый инфаркт миокарда (перенес в 2009 году — Прим.ред.) и явные признаки кардиологической патологии.

За полутора суток, как вспоминает Светлана, дежурный врач зашел в палату только один раз, просто проверить, капельницу не поставили ни разу, инфузионной терапии не проводили, лечение сердечной недостаточности фактически не начали. На все вопросы, женщине отвечали: «Ждите понедельника, после праздников».

В карте Сальской ЦРБ основной диагноз — сердечная недостаточность, сопутствующий — поражение сердечной мышцы. При поступлении состояние оценили как «средней тяжести». Все документы: медицинская карта, первичный осмотр, кардиограмма и свидетельство о смерти есть в распоряжении редакции.

— Я так добивалась этой госпитализации и так воспрянула духом, когда его положили. Думала: ну хоть что-то. А приехали в ЦРБ — и ничего. Никаких капельниц, никаких уколов. Я всю ночь сидела рядом с отцом, вообще никто не приходил, — вспоминает Светлана.

В 03:20 ночи 4 мая, в понедельник, Никодим Сергеевич перестал дышать. Со слов дочери, медсестра ограничилась проверкой пульса, констатировала смерть и ушла, реанимацию не проводили. А в истории болезни позже подробно описали реанимационные действия, которых на самом деле не было.

За неделю до смерти, когда он начал слабеть, ветеран сказал дочери: «Я, наверное, не доживу до 9 Мая. Я так ослаб за эту неделю». Он не дожил пять дней.

Дальше, по словам Светланы, стало совсем невыносимо: санитарка стала кричать на нее, употребляя нецензурную брань, и потребовала, чтобы дочь сама переместила тело отца на каталку.

— Она орет: «Кого хочешь зови, в морг сама вези». Я говорю: «Да как я его понесу?!» У меня умер отец, а она кричит на меня матом и стоит, подбоченившись, — рассказывает Светлана.

Диагноз, которого не было

Историю болезни, продолжает Светлана, семье выдали с трудом — спустя две недели. Сравнив записи с тем, что она видела сама, родственники нашли целый ряд расхождений.

Так, в 23:30 3 мая дежурный врач, вопреки записи в карте, осмотр, по словам дочери, не проводил и никакого «психомоторного возбуждения» у пациента не было. Время смерти в документах указано — 05:00, хотя дыхание, по информации Светланы, остановилось еще в 03:20. В истории болезни подробно описаны реанимационные мероприятия, которых, как утверждает семья, на самом деле не было.

Кроме того, в карте значится «сахарный диабет II типа», тогда как у Никодима Сергеевича, по словам дочери, его никогда не было: на учете у эндокринолога он не состоял, а домашние замеры сахара были в пределах нормы. Наконец, запись ЭКГ в истории, как считает семья, не совпадало с реальным состоянием мужчины, а кардиограммы, сделанные сотрудниками скорой и врачами уже в больнице — сильно отличались.

Подтвержденных хронических болезней у Кочергина, как рассказывают родственники, никогда не было, он чувствовал себя нормально. Серьезные недомогания были только дважды. В 2009 году Никодим Сергеевич пережил инфаркт, после чего начал принимать поддерживающую терапию. В 2013 году у мужчины обнаружили воспаление легких — он заболел после одной из геодезических экспедиций.

Сразу после смерти, как утверждает Светлана, в больнице и морге стали требовать деньги. Вскрытие, которое по закону должно быть бесплатным, по ее словам, оформили как платную услугу — пришлось оплатить 7 880 рублей в банке (в справке значилось «санитарно-гигиеническая обработка тела»).

— Он мне сказал: «Платите за вскрытие». А потом в чеке написали, что это были «санитарно-гигиенические услуги». Омовение, бальзамирование и одевание ему никто в больнице не делал — это позже сделали сотрудники ритуальных услуг, — говорит Светлана.

Кроме того, сотрудник морга якобы потребовал 5 000 рублей наличными — за хранение тела за ночь. Как утверждает женщина, он пояснил: «Если бы не удостоверение ветерана, было бы на 10 тысяч дороже». Деньги за эту «услугу» мужчина взял в карман, чек не выдал.

По федеральному закону № 323-ФЗ «Об основах охраны здоровья граждан» патологоанатомическое вскрытие в стационаре проводится бесплатно. Платными могут быть только отдельные услуги — например, косметическая подготовка тела к похоронам, — и только с согласия родственников. Чеки на оказание платных услуг в ЦРБ Сальска есть в распоряжении редакции.

Семья считает, что именно ненадлежащее оказание медицинской помощи сотрудниками скорой и ЦРБ Сальска привело к смерти ветерана. Родственники обратились в страховую компанию с просьбой организовать внеплановую ведомственную экспертизу качества медпомощи и подали заявление в Следственный комитет.

— Конечно, можно было бы спасти, если бы что-то делали. А вместо этого приезжает врач и орет. Даже если не брать в расчет клятву Гиппократа — это чисто не по-человечески, — отмечает Светлана.

Редакция 161.RU пыталась связаться с руководством ЦРБ Сальска, чтобы уточнить детали трагедии. На телефонные звонки руководство не ответило. Мы также направили запросы в больницу и областной Минздрав.

источник: https://161.ru/text/incidents/2026/08/21/76597128/

Первую часть воспоминаний читайте здесь: Я дрался на Ер-2. Воспоминания дважды Героя Советского Союза

Я смутился и, даже, кажется, покраснел. Он был старше по званию и возрасту. Думал, откажется. Но штурман, видимо, заметив моё смущение, неожиданно широко улыбнулся и протянул мне руку: «Не возражаю, товарищ младший лейтенант». Мы познакомились. «Куликов». — «Молодчий».

Сергею Ивановичу Куликову было двадцать восемь лет, а мне недавно исполнился двадцать один. Родился он в Ленинграде в семье железнодорожника. После окончания семилетки учился в ФЗУ при фортепианной фабрике «Красный Октябрь». Работал краснодеревщиком.

В тридцать втором году по путёвке комсомола поступил в лётно-техническую школу. Служил в Дальневосточной армии авиационным техником. Затем окончил штурманские курсы, участвовал в боях с японцами у озера Хасан, воевал с белофиннами. Я привёл эти скупые биографические данные лишь для того, чтобы подчеркнуть, насколько богаче моего был жизненный опыт штурмана Куликова.

А у меня за плечами лишь школа, авиамодельный кружок, аэроклуб, военная лётная школа в Ворошиловграде да несколько лет службы в бомбардировочной авиации. Маловато, очень даже немного. Да и не мог я достичь большего в свои двадцать лет. Сработаемся ли мы с Сергеем Куликовым? Я надеялся, что сработаемся.

К нам в экипаж был зачислен стрелок-радист Александр Панфилов, строенный широкоплечий парень родом из Оренбургской области. Был самым старшим из восьми детей в семье. До службы в армии учительствовал в сельской школе. Саша рассказал, что его отец и четыре брата находятся на фронте. Сам он до прибытия в наш полк уже успел сделать несколько боевых вылетов.

Четвёртым в экипаже стал воздушный стрелок, старший сержант Алексей Васильев, высокий блондин с симпатичными ямочками на щеках, что делали его лицо очень милым. Сосредоточенный и настойчивый Серёжа Куликов, улыбчивый и застенчивый, словно девушка, Лёша Васильев, аккуратный и деловитый Саша Панфилов были не похожи друг на друга, но сдружились они быстро. Уже через несколько дней наш боевой экипаж действовал слаженно, уверенно. «Прекрасные хлопцы», - часто думал я, невольно любуясь своими новыми друзьями.

Сергей оказался великолепным штурманом. Он тщательно готовился к каждому тренировочному полёту, учитывая все мелочи, прокладывая маршрут, внимательно изучал все характерные ориентиры, заранее продумывал, как поступить в случае потери ориентировки на том или ином участке.

Находясь в воздухе, наш Серёга Куликов не терял зря ни единой минуты. Тренировался. При помощи средств радионавигации определял место нахождения самолёта, выбирал наиболее удобные курсы следования. Сергей знал: от штурмана зависит многое, и основательно готовился к предстоящим боям. Я, в свою очередь, кроме отработки техники пилотирования, изучал боевые возможности Ер-2.

Наконец пришёл и наш черёд. Десятого августа сорок первого года ранним утром в полк прилетел наш комдив Водопьянов. О героических подвигах Героя Советского Союза Михаила Васильевича Водопьянова знали тогда от мала до велика. Полёты на спасение челюскинцев, полёты с посадкой на Северном полюсе прославили Водопьянова, сделали нашим кумиром. До этого мало кому из нас посчастливилось встречаться, разговаривать с ним, а уж служить в дивизии, которой командует такой замечательный человек, мы считали для себя счастьем.

На аэродроме выстроен полк. В первой шеренге командиры кораблей, лётчики. Во второй — штурманы. За ними стрелки-радисты, воздушные стрелки, техники самолётов, механики, мотористы и другие. Строй замер в приподнятой торжественности. Всем хотелось увидеть легендарного Михаила Водопьянова.

В этот день командир полка громче обычного подал команду: «Смирно! Товарищ комдив», — доложил он, — личный состав четыреста двадцатого авиационного бомбардировочного полка особого назначения построен. Командир полка полковник Новодранов». Перед строем, как это принято в армии, комбриг громко произнёс: «Здравствуйте, товарищи!» Не успело прогреметь ответное приветствие, как стоявший в первом ряду старший лейтенант Хохлов, недавний пилот Аэрофлота, опередил всех: «Моё почтение», — негромко, но чётко сказал он.

От неожиданности все замерли с открытым ртом, а потом в один голос захохотали. Первое мгновение казалось, что Михаил Васильевич растерялся. Но когда смех утих, он сказал: «Хохлова я знаю, отличный пилот. Это в настоящее время главное. А здороваться в строю, я надеюсь, он скоро научится».

Затем разговор пошёл о том, что времени для дальнейшего обучения больше нет. Немецкая авиация бомбит наши города. Гибнут тысячи советских людей. Полк для выполнения боевых задач перебазируется поближе к Ленинграду. В связи с этим было приказано всем экипажам находиться у самолётов в полной боевой готовности и ждать команду. Она поступит с пролетающего над нами самолёта У-2. Из задней кабины человек махнёт рукой. Это и послужит сигналом для взлёта полка. Примитивный вид связи, не правда ли? Но всё же было условлено, что приказ на вылет будет передан именно таким способом. Комдив улетел, и мы стали ждать.

Проходит час, полтора. В небе действительно появляется У-2. Летит прямо над нами, на небольшой высоте, и кто-то из задней кабины машет рукой. По самолётам раздаётся долгожданная команда. Мы быстро взлетаем, строимся в кильватер трёх эскадрилий и берём курс на соседний аэродром, где должны были пристроиться к полку тяжёлых бомбардировщиков ТБ-7.

К нашему удивлению, на аэродроме ни малейшего движения. Самолёты на приколе. Незаметно никаких признаков взлёта. Сделав круг над аэродромом, ведущий первой эскадрильи, капитан Степанов, ложится курсом на Ленинград. За ним разворачивается вторая эскадрилья под командованием Брусницына. Третью веду я, следуя за ними.

Первый час полёта проходит хорошо, а дальше преграждает путь то, чего многие из нас ещё побаивались. Впереди, сколько видит глаз, сплошная стена облаков. Обойти её нельзя. И эскадрилья Степанова, не разомкнувшись, сходу врезается в клубящуюся массу и исчезает в ней. Капитан Брусницын решает набирать высоту.

Ведомые им самолёты, размыкаясь, тоже попадают в облака, пытаясь пробиться сквозь них снизу вверх. Я же со своей эскадрильей иду на снижение. В течение пятнадцати-двадцати минут мы летим под облаками. Затем нас стало прижимать к земле. Высота уже пятьдесят метров. Полёт строем дальше продолжать нельзя.

Покачиванием самолёта с крыла на крыло даю экипажам команду разомкнуться и действовать самостоятельно. Некоторое время летим на бреющем, но видимость настолько плохая, что мы каждую секунду рискуем столкнуться с землёй. Под крылом самолёта мелькают деревья, столбы, линии электропередач, какие-то строения, а впереди ничего не просматривается.

В такой сложной обстановке мне ещё не приходилось летать. Даю команду штурману: «Иди в нос и подсказывай мне». Через минуту в шлемофоне раздаётся голос Куликова: «Ничего не вижу. Саша, давай лезь вверх. Там всё-таки поспокойнее». Легко сказать — лезь вверх. А может быть, мне в настоящих облаках и летать-то не приходилось.

Ну разве что в аэроклубе однажды. Как-то забрались мы с Колей Ануфриенко, дружком моим по клубу, в облака, а из них вывалились хвостом вперёд. Хорошо, самолёт нас выручил, сам вошёл в нормальное положение. Но сейчас иного выхода не было. Надо было лезть вверх.

Перевожу бомбардировщик в набор высоты. В облаках без привычки темно. Двести, триста, четыреста, пятьсот метров. Они даются с трудом. Через некоторое время немного освоился, взял себя в руки. Я же учился летать по приборам вслепую. Но, правда, это было не в естественных метеорологических условиях, а под колпаком. Но и это теперь пригодится.

Постепенно курс пришёл в норму. Наконец, на высоте четыре тысячи двести метров, выходим в чистое небо. Облака под нами. Экипаж облегчённо вздыхает. Первый прорыв облачного фронта прошёл удачно.

Но охватывает тревога за ведомых. Где они? Что с ними? «Товарищ командир, вижу два самолёта слева и три справа. Один за нами», — добавляет Саша Панфилов. «Два спереди», — сообщает Куликов. Где-то на траверзе озера Ильмень облака словно кто-то обрезает ножом. Внизу блестит под солнцем озёрная гладь. «Слева по курсу Новгород», — докладывает штурман. Продолжаем полёт. Конечная цель — город Пушкин Ленинградской области. Здесь должны собираться самолёты нашего полка и полка тяжёлых бомбардировщиков ТБ-7.

После посадки на аэродроме города Пушкин мы не досчитались одного самолёта. Как стало известно позже, лётчик в облаках потерял пространственное положение, и экипаж Петелина потерпел катастрофу. Командир экипажа чудом остался жив, долго лежал в госпитале, но в полк так и не вернулся.

Во второй половине дня прибыл и полк самолётов ТБ-7. Капитан Степанов, как ведущий первой эскадрильи, в отсутствие командира полка выполнял его обязанности. Он доложил комдиву о результатах перелёта. «А кто вам разрешал его?» — резко спросил комбриг Водопьянов.

Капитан Степанов с недоумением посмотрел на командира дивизии: сигнал-то получили с самолёта У-2. «Условлено-то было, но я никакого У-2 не посылал и приказа о вылете не давал». Вскоре выяснилось, что пролетавший над аэродромом самолёт У-2 был случайным, и что рукой махал, очевидно, пассажир в знак приветствия.

Друзья, всем большой привет. Представляю вашему вниманию мемуары дважды Героя Советского Союза Александра Молодчего, который в первый год войны воевал на бомбардировщике Ер-2.

Воспоминания генерала Молодчего были взяты мной в работу из-за уникального опыта автора, поскольку Ер-2 был относительно редким самолётом, и, конечно, мне было интересно узнать, как на нём воевали. Желаю вам приятного чтения.

Второй день войны, утро 23 июня 1941 года. На аэродром прибежал посыльный: «Лейтенантов Малинина, Полежаева, Нечаева, младших лейтенантов Молодчего, Гаранина, Соловьёва — в штаб полка», — быстро передал он, став по команде «смирно».

Прибыли в штаб, а там уже командиры эскадрилий, капитаны Степанов и Брусницын — опытные лётчики, пользующиеся большим авторитетом в полку. Михаил Брусницын воевал на Халхин-Голе. Об этом свидетельствовали шрамы на обгоревшем лице и орден Красного Знамени на гимнастёрке.

Разговор в штабе полка был коротким. Нам вручили пакеты и приказали выезжать сегодня. Через час вся наша группа сидела в вагоне пассажирского поезда, шедшего на Воронеж. Мы направлялись в распоряжение полковника Новодранова, формировавшего бомбардировочный авиаполк особого назначения.

К утру мы были на месте. Перед нами сразу же поставили задачу в короткий срок освоить новый тип самолёта — Ер-2. Тренировки начали на воронежском аэродроме, руководил ими сам командир полка. Вскоре Николай Иванович Новодранов стал для нас непререкаемым авторитетом. И не только как командир.

Все полюбили его как человека. Высокий, стройный, красивый полковник Новодранов импонировал нам и вызывал восхищение. Летать он начал десять лет тому назад. Сначала рядовым лётчиком, затем командиром эскадрильи. Во время войны с финнами Николай Иванович уже командовал полком и за боевые заслуги был награждён орденом Ленина. Мы служили под его началом, учились у него лётному мастерству.

Самолёт Ер-2 молодого конструктора Ермолова был взят на вооружение до окончания государственных испытаний в связи с начавшейся войной. В мирное время над ним бы ещё долго колдовали: выявляли и устраняли недостатки, недоделки, дотягивали, совершенствовали машину.

Но вот началась война.

Она торопила. Чтобы противостоять немецкой воздушной армаде, требовались самолёты. По-настоящему испытывать новый бомбардировщик, по сути, довелось нам.

Было нелегко. Мы учили летать на Ер-2 и в то же время учились сами. Сложность этой воздушной учёбы заключалась в том, что каждый из нас всё время решал уравнения со многими неизвестными. Никто заранее не мог предвидеть, что именно может привести к аварии. Многим лётчикам недавно сформированного полка самолёт Ер-2 понравился. Машина неплохая, но вот осваивать её приходилось в спешке. Отсюда ошибки, приводившие не только к потере техники, но и людей, специалистов.

Самолёт Ер-2, как и любой другой, получающий путёвку в жизнь, разумеется, имел свои загадки. Иногда, вопреки всем расчётам, сваливался на крыло. Но в процессе освоения этот недостаток был устранён. Машина нуждалась в более мощных двигателях. Их готовила отечественная промышленность, но в серийное производство они ещё не вошли.

Особенно сказывалось это при взлёте с полным полётным весом. Самолёту, перегруженному бомбами и горючим, для взлёта длины аэродрома было недостаточно. В этом смысле преимущество перед ним имели другие самолёты, даже тяжёлые ТБ-7.

Был ещё один дефект у Ер-2 — самовозгорание двигателей. Бились над этой проблемой многие конструкторы, прибывшие из Москвы, местные инженеры, эксплуатационники. Шли тренировочные полёты.

На сей раз самолёт пилотировал Василий Соловьёв. Он уже заходил на посадку, когда загорелся мотор. Но Соловьёву всё же удалось посадить горящую машину. Произвели тут же тщательный осмотр моторов. Причина неясна. Времени оставалось в обрез. Полк должен был приступить к боевой работе. Пошли на вынужденный риск: заменили обгоревшие капоты и, вопреки всем инструкциям и наставлениям, снова в воздух. Машина набрала высоту. Казалось бы, опасность миновала, но снова на двигателе вспыхивает пламя. Превосходный лётчик Василий Соловьёв и на этот раз удачно приземлился.

Но кроме членов экипажа из машины вышел механик. К сожалению, я уже не помню его фамилии. Оказывается, как и конструкторы, он упорно искал причину самовоспламенения, всячески стараясь на практике проверить предположение учёных.

Забравшись в самолёт, он спрятался в фюзеляже за бензиновыми баками. В полёте внимательно наблюдал за поведением двигателей. Вначале всё шло нормально, но как только лётчик убрал газ и перевёл машину на планирование, предположение тотчас подтвердилось: из-под моторных клапанов начали просачиваться пары бензина.

Причина воспламенения ясна.

Пары скапливаются в закапотном пространстве и воспламеняются. После посадки механик точно указал место, где это происходило. Виноваты во всём дренажные трубки карбюраторов. Они были выведены под моторные капоты двигателей. Дренажные трубки удлинили, и пары бензина стали выходить в атмосферу.

История Великой Отечественной войны знает множество подобных примеров, когда солдатская смекалка, отвага, преданность делу помогали найти наиболее краткие пути к решению самых сложных боевых и технических задач.

Дальнейшее освоение нового самолёта лётным и инженерно-техническим составом прошло нормально. Переучиванием руководил полковник Новодранов. «Машина сложная, строгая. Думайте в полёте, не отвлекайтесь, изучайте каждую её особенность», — наставлял он молодёжь. Опытный авиатор Иван Фёдорович Андреев, пользовавшийся у нас большим авторитетом, переиначил известную поговорку. Когда-то говорили: «Не ошибается тот, кто не работает». А он применительно к условиям лётной работы говаривал: «Кто ошибается, тому уже не работать».

В полк особого назначения Андреев пришёл из гражданского воздушного флота, а ещё раньше работал он в одной из московских типографий. Летал Иван Фёдорович уже десять лет. Вначале производил аэрофотосъёмки местности, затем перешёл в транспортную авиацию, работал на внутренних и международных линиях Аэрофлота.

Кстати, Иван Фёдорович Андреев замкнул, как говорят, круг авиасвязи между Германией и Советским Союзом. Вечером 21 июня сорок первого года он привёл свой самолёт из Берлина в Москву, имея на борту всего лишь трёх пассажиров. Это был последний мирный рейс из немецкой столицы.

Ночью началась война.

Андреев одним из первых и в совершенстве освоил ночные и слепые полёты. Умело пользовался новыми пилотажными приборами и средствами радионавигации. И здесь, в полку, он выполнял всё более сложные задания. Мы многому научились у него. Я, Алексей Гаранин, Семён Полежаев, Василий Соловьёв расспрашивали Ивана Фёдоровича о различных деталях полётов на дальние дистанции, как вслепую пилотировать самолёт, как вести ориентировку.

Постепенно приходил опыт, мы обретали самостоятельность. Полковник Новодранов контролировал наши действия неустанно, учил, подсказывал, поправлял. От его зоркого взгляда не ускользала малейшая наша оплошность, но мы на него не досадовали. Из Воронежа полк перебазировался и влился в состав дивизии тяжёлых бомбардировщиков, которой командовал прославленный лётчик Водопьянов.

Тренировки не прекращались. Необходимость их стала ещё более очевидной, когда Новодранов вернулся из Москвы и сообщил нам: «Ставка Верховного командования возлагает на нас ответственную задачу. Совершать налёты в глубокий тыл врага, бомбить его важнейшие объекты: заводы, железнодорожные узлы, аэродромы. Придётся покрывать расстояния, ещё недавно считавшиеся рекордными. Преодолевать сопротивление сильной противовоздушной обороны противника».

По радио и в печати ежедневно сообщалось о зверствах немцев, массовых расстрелах советских людей. Погибшие звали к мести, расплате. Наши ребята взрослели, становились более серьёзными. Исчезла залихватская удаль. Суровые и беспощадные будни войны заслонили собой романтическое представление о лёгких схватках с врагом.

Мне дали новенький Ер-2, но постоянного экипажа ещё не было. В это время в полк прибыли два штурмана. «Выбирай любого», — сказал мне командир. Я подошёл к одному из них, старшему лейтенанту, чем-то он сразу мне понравился, и прямо спросил: «Будете летать со мной?» Штурман серьёзно и как-то недоверчиво посмотрел на меня.

Девушки сбились в кучку и дрожали. Там, за воротами колледжа стоял грузовик, тарахтел мотором. Японские солдаты - пьяные, с маслянистыми блестящими глазами и глумливыми ухмылками на плоских желтых лицах, нагло смотрели на китаянок.

Непрошенных гостей встречала директор Минни.

Директор протянула офицеру бумагу. Тот пробежал документ глазами, негромко бормоча:

"Настоящим заверяю, что японским солдатам нельзя трогать учениц колледжа Цзиньлин".

Засмеявшись, офицер вдруг порвал бумагу на клочки. Оттолкнув директора Минни, японец направился к девушкам, крича своим солдатам:

"Грузите их в кузов, да поскорее!".

27 сентября 1886 года в деревне Секор в американском штате Иллинойс родилась девочка, получившая крайне редкое для США европейское имя - Вильгельмина.

Такое имя дал новорожденной отец, Эдмон Луи Вотрин, иммигрант из французской Лотарингии. Мама Вильгельмины, Полин Луи Вотрин, была американкой, поэтому она сразу же "переименовала" дочь на американский манер - Минни.

Отец Минни был кузнецом, мать - домохозяйкой. Семья была достаточно благополучной и даже счастливой, до тех пор, пока в 1892 году, когда Минни едва исполнилось шесть лет, Полин Вотрин внезапно скончалась.

Органы опеки тут же отправили девочку в приемную семью. После того, как приемные родители проявили свои дурные наклонности, Минни последовала во вторую семью, затем - в третью, четвертую.

Через три года суд все-таки позволил девочке вернуться в родительский дом. Минни прилежно училась, посещала церковь, успевала помогать отцу по хозяйству.

В средней школе Минни устроилась на работу с частичной занятостью, параллельно успевая трудиться волонтером в местной церкви. Целью подростка было накопить деньги на колледж, чтобы не быть обузой для отца.

В 1903 году Минни поступила в Педагогический университет штата Иллинойс. Чтобы оплачивать учебу, ей приходилось очень много работать. Тем не менее, Минни умудрялась быть лучшей в своей студенческой группе. На церемонии вручения дипломов в 1907 году Вотрен было доверено произнести речь от всех выпускников.

После колледжа Минни устроилась учительницей математики в среднюю школу городка Лерой в штате Иллинойс. Поработав в школе на протяжении двух лет, 23-летняя Минни поступила в бакалавриат Университета Иллинойса в Урбан-Шампейне. Именно в этом университете Вотрин впервые занялась международным христианским волонтерством, стала президентом Студенческого волонтерского движения за иностранные миссии.

Отец звал Минни домой, требовал, чтобы она вышла замуж. Тем более, что внешние данные привлекали к учительнице Вотрин мужское внимание:

"Высокая, красивая, с длинными темными волосами, она была жизнерадостной и популярной женщиной, привлекавшей многочисленных поклонников". - Айрис Чан.

Однако Минни решила, что ее судьба будет совершенно иной: молодая женщина надеялась стать миссионеркой.

В 1912 году такая возможность Минни предоставилась. Иностранное христианское миссионерское общество решило открыть в Китае школу для девочек. Руководитель миссии обратился к Вотрин с предложением отправиться в Поднебесную. Минни с радостью согласилось.

Совершив длительное путешествие через океан, американка прибыла в город Хэфэй. Впоследствии Минни признавалась, что, едва ступив на китайскую землю, она сразу же влюбилась в эту страну.

В Хэфэе Минни успешно основала школу Сан, в которую китайские родители с удовольствием отдавали своих дочерей. Количество учениц Сан постоянно росло.

Минни проработала в Хэфэе шесть лет, и в 1918 году отправилась в США для получения степени магистра в Колумбийском университете в Нью-Йорке.

Степень была получена в 1919 году. Еще во время учебы к Минни обратились из Китая с предложением на год возглавить женский колледж Цзиньлин из Нанкина.

Вотрин приняла приглашение и вернулась в столь полюбившуюся ей страну. В колледже работу Минни оценили высочайшим образом: женщине было предложено подписать бессрочный контракт.

В 1926 году миссионерке исполнилось сорок лет. Она успешно руководила учебным заведением, с каждым годом увеличивая количество образованных женщин в Китае.

После прихода к власти националистического правительства Чана Кайши, был издан указ, что директорами университетов должны быть уроженцы Поднебесной. В сентябре 1928 года американку сменила на посту директора другая женщина, китаянка Ву И-фанг. Вотрин согласилась стать заместителем И-Фанг.

В 1937 году Ву И-Фанг начала политическую карьеру, а Минни была назначена исполняющей обязанности директора колледжа Цзиньлин. На этой должности она и встретила последующие события - одни из самых страшных и жестоких в мировой истории.

7 июля 1937 года, после печально известного военного инцидента на мосту Марко Поло, который японцы использовали в качестве формального повода для давно готовившегося вторжения в Китай, началась Вторая японо-китайская война.

Императорская японская армия, гораздо лучше обученная и вооруженная, сминала китайские войска, стремительно приближаясь к Нанкину. Отовсюду стекались леденящие кровь слухи о поведении японцев на занятых ими территориях.

Вотрин начала готовить колледж Цзиньлин к возможному захвату врагами. Комнаты в кампусе под руководством Минни были переоборудованы в продуктовые склады и убежища.

15 августа 1937 года Нанкин подвергся первой массированной бомбардировке с воздуха. Американское посольство сразу же начало эвакуацию своих граждан. Директору Вотрин предложили эвакуацию одной из первых, однако, она отказалась:

"Я лично чувствую, что не могу уйти... Мужчин не просят покидать свои корабли, когда они в опасности, а женщин не просят оставлять своих детей".

Да, студентки колледжа Цзиньлин - испуганные китайские девушки - были ее детьми, Минни не могла их бросить. Студентки обожали своего директора, называли ее "Матерью", а также, за глаза - "Наседкой". Ведь правда, Минни заботилась о девушках, как наседка заботится о своих цыплятах.

В ноябре 1937 года бои развернулись на подступах к Нанкину. В это время в колледж Цзиньлин стало прибывать множество беженцев, в основном, женщин и девушек. Они умоляли принять их в стенах учебного заведения, спасти от японцев. Директор Минни умудрилась принять и расселить 850 беженцев.

В декабре Нанкин пал. Императорская армия Японии захватила все районы города. При помощи иностранных правительств в Нанкине была создана так называемая Зона безопасности, в которую входил и колледж Цзиньлин.

Вне Зоны с первых же дней полной оккупации Нанкина творились невиданные зверства. Постепенно осатаневшие от крови и безнаказанности японские солдаты стали проникать и в Зону безопасности.

Между тем, в колледже Цзиньлин к тому времени укрылось уже около 10 000 женщин. Директор Вотрин обращалась к Господу в своем дневнике:

"О, Боже, обуздай жестокое зверство солдат в Нанкине сегодня вечером, утешь убитых горем матерей и отцов, чьи невинные сыновья были застрелены сегодня, и охраняй молодых женщин и девушек в течение долгих мучительных часов этой ночи. Ускорьте день, когда войн больше не будет. Когда придет Царствие Твое, да будет воля Твоя на земле, как и на небесах".

Ежедневно директор Вотрин патрулировала территорию колледжа, самоотверженно и без оружия отражая попытки японских солдат проникнуть на территорию учебного заведения. Только то, что среди перепуганных китаянок находилась иностранка, сдерживало японцев от того, что они творили во всех других местах Нанкина.

Обратимся к дневнику Минни:

"Прошлой ночью тридцать девочек забрали из языковой школы, и сегодня я услышала множество душераздирающих историй о девочках, которых прошлой ночью забрали из их домов — одной из девочек было всего 12 лет. У людей отбирали еду, постельные принадлежности и деньги. ... Я подозреваю, что каждый дом в городе открывали снова и снова и грабили. Сегодня вечером проехал грузовик, в котором было восемь или десять девушек, и когда он проезжал, они кричали "Цзюмин! Цзюмин!" - "спасите наши жизни".

В своем гневе я пожалела, что у меня нет сил наказать их за их подлую работу. Как было бы стыдно женщинам Японии, если бы они узнали эти ужасные истории".

Минни чуть ли не каждый день ходила в японское посольство, носила туда прокламации с призывом остановить беззаконие в отношении китайских женщин. Также директор добивалась выдачи специального документа, запрещающего японцам совершать преступления на территории колледжа Цзиньлин.

Усилия Минни имели эффект, пока солдаты совсем не осатанели от безнаказанности. 13 января к колледжу прибыл военный грузовик японцев. Офицер, смеясь, порвал представленный Минни документ у нее на глазах, а затем приказал солдатам хватать самых красивых девушек.

"Они хватали девушек и сажали в кузов. Как же они кричали!", - писала директор Вотрин, которая видела все, но ничего не могла поделать против захватчиков.

К апрелю 1940 года воля Минни к сопротивлению была подорвана: слишком много она увидела, слишком многое испытала:

"Моя энергия на исходе. Я больше не могу двигаться вперед и строить планы относительно работы, потому что со всех сторон, кажется, возникают какие-то препятствия".

Тем не менее, она продолжала свою работу - спасение студенток колледжа Цзиньлин, а также беженок, оказавшихся в стенах учебного заведения.

Нанкинская резня продолжалась шесть недель. Количество преступлений, совершенных японскими солдатами, не поддается подсчету. Это событие стало черным пятном на истории Японии, и будет оставаться таковым всегда.

После Победы, добытой, в первую очередь, Советским Союзом, высокопоставленные виновники предстали перед Международным трибуналом для Дальнего Востока и Нанкинским трибуналом. Для большинства из них трибунал окончился смертным приговором.

После окончания войны директор Вотрин вернулась на родину в США. Увиденное в Китае не оставляло ее ни на мгновение. Страшные картины преследовали женщину, она не могла спать.

Все это закончилось попыткой самоубийства: Минни выпила горсть снотворных таблеток. К счастью, медикам удалось ее спасти.

После этого Минни ненадолго полегчало, и родственники надеялись, что кризис миновал. Увы, это была лишь иллюзия.

14 мая 1941 года, находясь в своем доме в Индианаполисе, Минни Вотрин включила газовую плиту и, выпив снотворное, прилегла на кушетку. Прибывшие по вызову соседей из-за запаха газа пожарные обнаружили бездыханное тело директора.

Минни Вотрин было 54 года.

Одной из последних записей женщины в дневнике была следующая:

"Если бы у меня было десять идеальных жизней, я бы отдала их все Китаю".

В наше время Минни Вотрин - национальная героиня Китайской Народной Республики. Китайцы чтут эту женщину-иностранку почти как святую.

Девушки, которых спасла директор Вотрин, называли ее матерью и впоследствии завещали своим детям и внукам всегда помнить и чтить эту великую и невероятно смелую женщину.

Дорогие читатели! В издательстве АСТ вышла моя вторая книга. Называется она "Узницы любви: "От гарема до монастыря. Женщина в Средние века на Западе и на Востоке".

Должен предупредить: это жесткая книга, в которой встречается насилие, инцест и другие извращения. Я отказался от присущей многим авторам романтизации Средних веков и постарался показать их такими, какими они были на самом деле: миром, где насилие было нормой жизни. Миру насилия противостоят вечные ценности - дружба, благородство и, конечно же, Любовь. В конечном итоге, это книга о Любви.

Тем временем, моя книга о русских женщинах в истории получила дополнительный тираж, что очень радует!

Прошу Вас подписаться на мой телеграм, там много интересных рассказов об истории, мои размышления о жизни, искусстве, книгах https://t.me/istoriazhen

Всегда ваш.

Василий Грусть.

ПС: Буду благодарен за донат, работы у меня сейчас нет, а донат, чего греха таить, очень радует и мотивирует писать.