Зачем нам эта жизнь? Как найти смысл среди боли и несправедливости
«Мыслитель» Огюста Родена (1904) мучается глубокими философскими вопросами вроде «Кто я? Что такое жизнь? В чём смысл всего этого? Почему я здесь, ведь я не давал согласие на то, чтобы быть живым здесь и сейчас? Почему мне досталось это тело? Зачем я родился в этой семье? О чём же всё это, на самом деле?». Эта скульптура стала универсальным символом человеческой рефлексии, той самой точки, где разум сталкивается с кажущейся абсурдностью и жестокостью существования. Действительно, жизнь часто предстаёт полем несправедливости: одни рождаются в безопасном достатке, с поддержкой и возможностями, в то время как другие с первого вздоха вынуждены бороться с бедностью, насилием или болезнью. Эта «лотерея рождения», как её называют некоторые философы, не имеет морального оправдания — она просто есть, холодный статистический факт. Исследования, подобные знаменитому «Грант-исследованию» Гарвардского университета, которое длилось более 75 лет под руководством учёных вроде Джорджа Вэйланта, показывают, что стартовые условия, включая социально-экономический статус семьи, значительно влияют на траекторию жизни. Но — и это ключевое «но» — они не предопределяют её окончательно. Учёные, анализируя данные, увидели, что счастливая жизнь строится не на фундаменте идеального детства, а на качестве отношений, которые человек выстраивает во взрослом возрасте, на умении адаптироваться и находить смысл, несмотря на обстоятельства. Это подтверждает и психология посттравматического роста, концепция, разработанная Ричардом Тедески и Лоренс Кэлхун, которая описывает, как люди, пережившие тяжелейшие испытания, порой не просто восстанавливаются, а обретают новую глубину, ощущение силы и более ясные жизненные приоритеты.
Парадокс в том, что и благополучное детство не является страховкой от несчастья. Человек, с рождения имевший «всё», может погрузиться в экзистенциальную пустоту, ощущение бесцельности, ведущее к саморазрушению. Почему так происходит? Потому что вызовы, страдания, необходимость преодоления — это не просто досадные помехи на пути к счастью, а зачастую тот самый материал, из которого это счастье и смысл конструируются. Виктор Франкл, психиатр, прошедший нацистские лагеря, писал, что у человека можно отнять всё, кроме последней свободы — выбрать своё отношение к данным обстоятельствам. Основываясь на своём опыте выживания в нацистских концлагерях, он сделал фундаментальный вывод: те, кто находил смысл, чтобы жить дальше, чаще выживали. Он заметил, что в нечеловеческих условиях цеплялись за жизнь не те, кто думал лишь о собственном спасении, а те, у кого было "зачем" — ради кого-то или чего-то в будущем.
В своей книге «Человек в поисках смысла» он писал: «Тот, кто знает, “зачем” жить, преодолеет почти любое “как”». Часто этим «зачем» была любовь: мысль о встрече с супругой или ребёнком, необходимость завершить важный труд, помочь оставшимся на свободе. Смысл, направленный вовне, за пределы собственного страдания, оказывался мощнейшим оружием для выживания. Это наблюдение легло в основу его психотерапевтического метода — логотерапии, утверждающей, что воля к смыслу является главной движущей силой человека.
Он основал этот метод, утверждая, что главная движущая сила человека — не удовольствие (как считал Фрейд) и не власть (как полагал Адлер), а воля к смыслу. Когда человек болен и страдает, боль и разочарование поглощают всё. В такие моменты большие абстрактные смыслы рушатся, и их место должны занять малые, но конкретные: смысл в том, чтобы выпить чашку ароматного чая и почувствовать его тепло; в том, чтобы прочитать строку, которая отзовётся; в том, чтобы увидеть, как луч солнца падает на пол; в том, чтобы, несмотря на боль, проявить доброту к другому существу или просто к себе. Нейробиологические исследования, например, работы Тани Сингер об эмпатии и сострадании, показывают, что просоциальное поведение и альтруизм активируют в мозге системы вознаграждения, даря ощущение связи и значимости, даже когда собственное тело становится источником страдания.
Победить чувство несправедливости — не значит отрицать её существование. Это значит признать её как часть ткани бытия и при этом отказаться от роли пассивной жертвы обстоятельств. Это означает направить энергию обиды не внутрь себя, в горечь, а на поиск того, что всё ещё можно контролировать, как бы мало это ни было. Это может быть контроль над своим распорядком дня, над вниманием (чему я позволяю занимать мои мысли?), над маленькими действиями, которые приближают к цели, даже если это цель — просто прожить этот день. Изменение жизни начинается не с глобальных решений, а с микроскопических, почти незаметных выборов, которые, накапливаясь, меняют её направление. И здесь крайне важна помощь психолога, особенно того, кто работает в экзистенциально-гуманистическом или когнитивно-поведенческом подходе. Психолог не даст советов, а создаст безопасное пространство, где можно разобрать этот груз разочарования, отделить страдания, присущие человеческому уделу, от тех, что усилены нашими искажёнными паттернами мышления, поможет увидеть альтернативные нарративы собственной жизни и отыскать в ней те точки опоры, которые не замечались из-за боли. Профессиональная поддержка в таком деле — не признак слабости, а акт мужества и заботы о себе.
Да, мы не просились на этот свет. Но раз уж пришли, то, всё же, не зря. Не в смысле грандиозного предопределённого предназначения, а в том, что сам факт нашего присутствия здесь, нашей способности задавать эти мучительные вопросы «Мыслителя», нашей возможности чувствовать боль несправедливости — это уже свидетельство нашей глубины. Жизнь, в конечном счёте, это не вопрос, требующий единственного правильного ответа. Это задание, которое мы получаем, не спрашивая, и наша свобода, а также тяжёлая работа, заключается в том, чтобы найти или создать из этого хаоса — с его несправедливостью, разочарованиями и редкими, оттого ещё более драгоценными, моментами радости и связи — свой собственный, уникальный и достоверный ответ.
