Никогда не смогу понять тех, кто покупает и употребляет во внутрь продукцию Папа Может.
Это же параша.
Это клей вперемешку с растительным жиром и спермой рабочих производства.
С таким же успехом вы можете на улице подбирать и жрать собачье дерьмо.
Или регулярно брать за щеку у всех, кто имеет отношение к этой продукции.
Продолжение...
Часа через два нас вывели, посадили в автозак и отвезли в КПЗ. Там нас завели в камеру, где вдоль серых оштукатуренных стен были устроены широкие бетонные лавки с уложенными сверху обычными досками. В камере было сыро, а под потолком висела тусклая лампочка. На нарах спал какой-то здоровый мужик лет под шестьдесят. Когда мы начали шутить и смеяться, он поднялся.
— Парни, ну давайте потише, — обратился он к нам зычным глухим голосом, — спать охота.
Я лёг на нары и прислушался к голосам. Было такое ощущение, что все соседние камеры заполнены людьми. Кто-то разговаривал, кто-то кричал и возмущался. Какие-то малолетки непрерывно ржали и пинали в железную дверь камеры. Тем не менее я закрыл глаза и сразу уснул.
Проснувшись, я поднялся и сел. Мужика в камере уже не было. Коля спал. Сколько было времени, я не знал. Вчерашнего беспечного и весёлого настроения уже не было — я только сейчас почувствовал груз и тяжесть всей этой ситуации. Что с нами будет дальше? Мне не хотелось об этом думать, да и голова гудела. Я вновь лёг, повернулся на другой бок и уснул.
Вскоре я проснулся от звука открывающейся двери. Послышался грубый голос:
— На выход.
Я поднялся, Коля поднялся тоже, и мы вышли из камеры. Милиционер вывел нас на улицу и куда-то повёл.
— Куда мы идём? — спросил я его.
— На суд, — коротко ответил он.
Я понял, что нам светит административка, вздохнул с облегчением и посмотрел на Колю. Его лицо, помятое и с фингалом, ничего не выражало. Мент привел нас в какое-то здание, мы поднялись на этаж, прошли по коридору и остановились возле двери кабинета.
— Стоим здесь, — сказал мент и вошёл в дверь.
Через минуту он вышел и, взглянув на меня, сказал:
— Заходим.
Я вошёл в кабинет. За большим столом сидел важный мужик в чёрном пиджаке с золотыми нашивками на лацканах. Как я догадался, это был судья. Рядом, за соседним столом, сидела девушка. Как только я вошел, судья сухо спросил:
— Фамилия, имя, отчество?
Я назвался.
— Что можете сказать в своё оправдание?
— Так получилось, — тут же ответил я. И он моментально, без паузы произнес следующую фразу таким тоном, как будто просил передать соль, сидя за семейным ужином:
— Пятнадцать суток.
— На выход, — тут же произнес мент, и я вышел из кабинета.
Тут же вошел Коля и через минуту тоже вышел из кабинета в сопровождении мента. Я посмотрел на него.
— Пятнадцать суток, — ответил он на мой вопросительный взгляд.
«Уроды», — выругался я про себя. Пока нас вели обратно, я подумал о том, как легко и просто этот важный индюк распоряжается чужими жизнями. Он видел меня меньше минуты и так легко и непринуждённо просто произнёс свой грёбаный приговор.
Милиционер отвёл нас обратно в камеру, и в этот же день нас отвезли в спецприёмник.
Через пятнадцать суток я вышел обросший, грязный, злой и подавленный. Эти пятнадцать суток мне показались бесконечными — как будто я провёл там пятнадцать лет. И если вначале мне было весело и интересно, то с каждым днём становилось всё грустнее. Длинная камера, метров десять в длину, с серыми штукатуренными стенами, длинными деревянными нарами вдоль стены на которых все спали поперёк. Скудная невкусная еда из алюминиевых помятых мисок. Люди — некоторые случайные, в основном попавшие сюда после семейных разборок, но были и такие, которые чувствовали себя там как дома. Они травили бесконечные байки, как кто где сидел реальные сроки за какую-то ерунду, но, казалось, это превратилось у них в норму жизни.
— Вот я второй срок мотал, считай, ни за что, — рассказывал один такой мужичок, маленький сухой, с живыми весёлыми глазками, — тогда ещё за тунеядство сажали. Я откинулся, а у меня ни ксивы, ни военного билета — на работу устроиться не могу. Иду в паспортный стол, мне говорят — принесите военный билет. Я иду в военкомат, там говорят — принесите паспорт. Так месяц походил туда-сюда, на работу не устроился — меня и закрыли на полтора года.
Я подумал о том, как хорошо, что сейчас нет таких законов: я могу не работать, и всем наплевать. Работа — это та же добровольная тюрьма. Ты даже света белого не видишь — зашёл на завод, когда ещё темно, и вышел из него, когда уже темно, а дневной свет видишь только в маленьких окнах под потолком цеха. Самое интересное, что те, кто из моих знакомых работает, зарабатывают такие копейки, на которые даже не проживешь. А тех, кто работает на частников, вообще могут кинуть — уволить через месяц и ничего не заплатить. И ничего ты не докажешь — начнешь права качать, приедут быки и ещё инвалидом сделают. Часто, когда я возвращался домой утром с гулянки, я видел этих работяг с унылыми заспанными лицами, несущих в пакетиках банки с борщом, который им приготовили жены. Некоторые ещё вкалывают по двенадцать часов, но все равно получают копейки и при этом ничего не видят, кроме работы.
Я вернулся домой с мрачным настроением, но с твёрдой уверенностью, что за такую ерунду я больше не сяду. Если уж присесть, то за что-то стоящее, там, где риск оправдан. И как хорошо вообще ничего не делать, и не искать работу, и не сидеть на этих унизительных собеседованиях, отвечая на вопросы.
Я подумал про Марго. Вот по кому я сильно соскучился. Я привёл себя в порядок — помылся, побрился — и вечером отправился к ней.
Минут через двадцать я уже звонил в звонок её квартиры. Дверь открыла её младшая сестра.
— Привет, — поздоровался я, — Рита дома?
— Сейчас позову, — растянуто сказала сестра и закрыла дверь.
Через пару минут вышла Рита с сигаретами и зажигалкой в руках. Видно было, что она прихорашивалась перед тем как выйти ко мне — от неё пахло духами.
— Привет, — она широко улыбалась и её глаза блестели.
— Привет, как оно, ничегошеньки? — спросил я с улыбкой. Рита подошла и облокотилась на лестницу.
— Ничегошеньки, а Вы как? — спросила она, закуривая сигарету.
— Спасибо, вашими молитвами, — ответил я и сделал шаг к ней.
— Что-то давно вас не было, — констатировала она, все так же улыбаясь и поглядывая на меня. В её глазах блестели искры. Я понимал, что эта игра может продолжаться долго, но спешить мне было некуда.
— Так всё дела, дела… — ответил я серьёзно со вздохом. Рита наконец не выдержала и рассмеялась:
— Да какие у тебя могут быть дела?
Я сделал серьёзное лицо, нахмурился и приблизился ещё на шаг к ней:
— Ну как, какие? Разные… — я подошёл к ней вплотную, взял из её руки сигарету, затянулся и, приблизившись к её волосам, выдохнул дым прямо в них.
— Артём, не надо в волосы, я же тебя просила, — тонким умоляющим голосом сказала Марго, но тут же взяла мою руку в свою, поднесла к своему рту и затянулась сигаретой.
Я вернул ей сигарету, взял правой рукой её за подбородок, приподнял лицо и посмотрел в глаза:
— Может быть пойдём ко мне?
— А что мы будем у тебя делать? — спросила она и тут же смущенно рассмеялась, повернув голову в сторону.
— Ну, придумаем что-нибудь, — я говорил всё так же преувеличенно томным голосом.
— Но мне нужно вернуться назад. Меня мама ругала за прошлый раз, когда я вернулась под утро. Говорит, что когда Вика проснется, я должна быть дома.
Так звали её дочку. Мать Риты постоянно терроризировала её за то, что она ночует не дома.
— Ну хорошо, если нужно, то вернешься, — сказал я спокойно.
— Обещай мне, что проводишь меня? — Рита пристально на меня посмотрела.
— Конечно, — сказал я, прикрыв глаза, как будто засыпаю.
— Ты меня обманываешь, ты уже делал так — обещал проводить и не провожал. И я уходила домой одна, — в голосе Марго звучала обида, она скрестила руки на груди и отвернула голову.
— Ну, возможно, тогда были обстоятельства, — ответил я всё таким же сонным, скучающим голосом.
— О, господи, ты сейчас уснёшь прямо в подъезде, — воскликнула Рита и, погасив окурок о перила и бросив его в лестничный пролёт, продолжила: — Всё, я пошла одеваться. Не усни тут.
Она рассмеялась и ушла собираться. Я присел на ступеньку и подумал: как хорошо, что всё так легко, без обязательств и взаимных претензий. Я вспомнил о том, как живут другие пары — постоянно нужно отчитываться, где был и что делал, везде нужно ходить вместе, а если пойдешь один на вечеринку, то тут же предъявы выслушивать. Тоже как вид тюрьмы. Вон Рыжий, брат Дэна, нашёл себе подружку, и теперь торчат каждый вечер с ней дома, как сиамские близнецы. А тут захотелось потрахаться, пришел: «Привет, пойдём?». А потом можно ещё неделю не появляться. И никаких обязательств.
Дверь открылась, и Марго вышла из квартиры. Мы спустились вниз и пошли ко мне домой. По пути зашли в магазин, Рита купила пива, а я уговорил её купить мне ещё чипсов и орешков и тут же, на выходе из магазина, открыл одну бутылку и начал пить и есть на ходу. Она знала, что я был вечно голодный, и покупала мне пиво и еду — думаю, это была плата за секс. Только платила она.
Пока мы дошли до дома, я уже успел немного опьянеть — на пустой желудок алкоголь быстро ударил в голову. И вообще с Ритой я мог общаться и заниматься сексом только по пьяни.
Как только мы вошли в квартиру тут же начали целоваться и раздеваться. Я повел её в комнату. Мы не спеша занялись сексом. Ведь я никуда не тороплюсь — мне не нужно утром к восьми на работу. Поэтому я не занимаюсь этим по-быстрому, как вы, в надежде выспаться перед работой. Но вы всё равно не выспитесь, и не натрахаетесь, и ничего не заработаете, кроме инвалидности на ваших грёбаных работах. И пока вы, забившись в свои норы, будете сопеть, храпеть и пердеть под одеялом, пока не зазвенит будильник, я буду трахать эту ненасытную бестию.
Она отдавалась со всей страстью. И она не притворялась, она наслаждалась, и её стоны не были стонами актрисы — ей действительно это нравилось. Она отдавалась не за подарок от любовника, не для того, чтобы поощрить мужа и не для того, чтобы начальник поднял зарплату. Он трахалась со мной честно, по-настоящему; она хотела меня, потому что я — голодный и безработный —трахну так, что она будет ещё долго это вспоминать.
И она стонет, она плачет, она кричит. Давай, кричи громче — разбуди этих грёбаных соседей! Пусть они проснутся и больше не смогут уснуть, слушая как ты орешь! Пусть они с завистью чувствуют, как их грёбаная жизнь, полная бессмысленных усилий, ничего им не приносит, кроме тупого чувства обречённости. Пусть жирные твари, которые не помнят, когда их трахали в последний раз, ненавидят тебя. Пусть вонючие педики, лежащие сейчас рядом со своими жирными женами, завидуют мне и вспоминают то время, когда они также могли отрываться всю ночь.
Когда мы закончили я лежу на кровати будто в тумане, и слышу, как она что-то шепчет мне. Чувствую, как она водит рукой по моему телу. Она хочет полежать и поговорить. Иди к чёрту, Марго, я сделал всё что мог для тебя, моя миссия выполнена.
Я проваливаюсь в состояние тихого экстаза, но не сплю — наблюдаю своё тело, как оно дышит и пульсирует в пространстве. Рита что-то бормочет про то, что ей нужно идти. Я молчу. Она просит проводить её — я бормочу что-то вроде: «Да, да, сейчас».
Потом я чувствую, как она встаёт с кровати и начинает одеваться. Слышу её голос:
— Артём, я уже оделась, вставай!
— Да, сейчас, конечно — бормочу я и продолжаю тонуть в приятном тумане расслабления. Я никуда отсюда не пойду. Нет, это не стоит того, чтобы покинуть эту обитель неги и удовольствия. Слышу вдалеке голос Риты:
— Я уже обулась, ты идешь?
— Да, иду… — тихо бормочу я и через минуту слышу, как открывается входная дверь, потом закрывается. В квартире наступает тишина.
Ещё через какое-то время я встаю и запираю входную дверь. Иду на кухню, беру стакан, наливаю из крана воду и пью. Закуриваю сигарету. Всё это время я продолжаю чувствовать сладкое приятное ощущение во всём теле. Открываю форточку и чувствую прохладный осенний воздух.
Думаю я о том, что я подлец? Нет, не думаю. Более того, я знаю, что в следующий раз она снова пойдёт со мной. Подуется немного и пойдёт.
Я бросаю окурок в форточку и ложусь спать.
Продолжение следует...
Роман Псы Улиц. Автор Андрей Бодхи.
