user11798225

ванькино тело было гораздо добрее самого ваньки. если ванька еще резался в приставку, то его тело уже спешило вынести мусор по просьбе матери. или ванька следил своим взглядом за тем, как его тело уже уверенно переводило старушку через дорогу. ваньке как-то даже не удавалось поспорить со своим телом. как только ему чего-то не хотелось, тело отворачивалось к нему спиной, его лукавые нейрослова отставали и тело убегало делать что-то хорошее...ванька с этим смирился, тяжко выдохнул и признал тот факт,  что видимо всегда будет хорошим человеком. так закончился его пубертатный ад, его тело вызволило из этого болота без особых потерь

был еще короткий год, когда ванька был бессилен перед безрассудством своего тела, которое очень хотело проверить себя на прочность. когда ванька высунув язык настигал свое тело, то обнаруживал, что он уже выжало штангу в соточку весом или 40 раз подтянулось...после чего ваньке приходилось жадно пить воду или подкармливать свое тело мясом и кое-каким вкусненьким которое чаще всего оказывалось чупа-чупсом

случился тот день, когда ванька догнал свое тело на войне...в этом забеге свое тело он догонял долго, но догнав стал осматриваться и обживаться...не без гордости ванька обнаруживал, что его тело вызывало у сослуживцев какую-то светлую улыбку, когда оно находило недостающую хавку или умудрялось растопить заледеневшую печку

еще больше ванька гордился своим неугомонным телом, когда оно вытаскивало своих товарищей, которые к ванькиной гордости присовокупляли немую, но бездонную благодарность

и вот ванькино тело убежало совсем далеко, в поисках его ванька прошел не один километр, исследовал соседние посадки, исходил и исползал всю окрестную зеленку и обнаружил его распростертым на земле...сначала ванька удивился, потом он стал остро ощущать, что что-то важное он упустил, он еще не успел толком полюбить кого-то, он так и не успел покататься на своей машине, он еще не закрыл мамкину ипотеку, словом много чего не сделал...сожалел ли о чем-то ванька? это нельзя назвать сожалением, это был какой-то нейронный, невербальный упрек своему телу, которое постепенно засыпало...а потом ему стало очень стыдно за эти упреки своему телу и он стал его жалеть...в эти мгновения ему не было стыдно жалеть себя, жалеть других, жалеть. жалеть, жалеть...ванькино тело перестало быть его, ванька как бы передал его в чужие руки и улетел...оно, его тело, окоченевшее и застывшее было бережно присвоено какими-то другими людьми, которые его помыли, одели в парадное и постоянно заговаривали хорошими словами и окрапляли слезами...а ванька смотрел на него откуда-то сверху и был очень доволен

на работе петрович уперся в свой потолок, это был неплохой, но и не какой-то особенный потолок, уходить куда-то в другое место было поздно, сослуживцы его любили, тянулись к нему, начальство общалось доверительно, премией не обижали,  тут вроде тоже все ехало на не облагаемой штрафами допустимой скорости

все это он обдумывал в поезде пытаясь понять, почему он пошел на войну...

петровича как обычно назначили главным над простыми людьми, люди оказались разными - от молодых ребят до его сверстников...петровича всегда назначали этой жизненно необходимой прослойкой между начальством и простыми людьми...петрович уже давно понял, что такие петровичи очень нужны, без них ничего ни в державе, ни в хозяйстве особо не работает

потекла военная суета и повседневность...привычный ход иногда высекал искру  одной угловатой и резкой мысли о том , что в любой момент его могут того...но военная рутина как-то притупила это жало и отложила его куда-то далеко

молодые были привычно молодыми, взрослые интересовали его больше...это были какие-то неумелые взрослые, которые так и не научились стареть

взрослых неумех он учил стареть, большинство оказалось плохими учениками. но кое-кто отозвался и петрович обзавелся столь нужными ему в хозяйстве  помощниками…военный быт стал у него солидным и ехал как хороший танк

молодые же требовали чего-то другого...он долго не понимал, чего...он даже перестал удивляться тому, чем постоянно норовили удивить его молодые ребята...с помощниками он подчищал, поправлял, направлял, приказывал, утешал, подкармливал, слушал, просил заткнуться, один раз даже профилактически дал подзатыльник

построенный им мирок жил, праздновал, оплакивал и поминал оглушительным молчанием ушедших, иногда вспенивался особенно удачными шутками, пополнялся новыми людьми

время от времени они воевали...это было не совсем так как в книжках...в хозяйстве петровича чаще ждали, передвигались, обустраивались, а еще наощупь пытались воевать какую-то новую войну...петрович ехал на войну старую, ему знакомую, а тут было что-то другое...для этой войны умные люди ему еще не придумали кучу слов, а потому очень многое на этой войне убивало, особенно ранило и калечило бесстыдно, бессловесно и самозванно...

любимой присказкой петровича была такая - вот тебе и юрьев день...петрович ее повторял регулярно, а потому она у него затерлась, растеряла все смыслы и означала, что что-то не так. петрович не понимал, что это была подсказка ему...подсказка на том важном экзамене, который он сейчас сдавал на войне и вообще в этой жизни...петрович знал, точно знал что все и в мире и в этой войне очень сложно...он понимал что многое не понимает...но имел свое право - право на свой, частный юрьев день, который был выходом из всего запутанного, сложного и тревожного

петрович обязательно осознает то, что управляло им в его твердом намерении пойти на эту новую войну...а пока он думал о грядущем бое

перед этим боем он со всеми помирился в своей душе...даже про детей своих он все понял...он понял, что ему нужно от них...ему нужно чтобы они были, просто были...и все эти его сослуживцы тоже должны быть, потому что...молодые ведь тоже чьи-то дети, а не научившиеся стареть взрослые вообще были какими-то общими детьми, и его тоже

когда случился бой петрович уже точно знал, что нужно делать. он должен был их всех защитить...он обнаружил в себе все что знал он сам, что знало его тело, что накопилось и спрессовалось в его опыт и начал...он стрелял, он передвигался как рысь...он орал...он был впереди…для него важно было, что все позади, он защищал тех, кто должен был быть

когда же александр решал не быть, то его небытие можно было отследить только, пожалуй, что по незаметно исчезающим продуктам из дорожных забегаловок и окраинных домов.

пребывая в свое задумчивом небытии александр терпеливо наблюдал прорастание живого...он видел в замедленном белом шуме как раскрывается цветок, теперь он знал как это бывает...в своем небытии он даже обманывал вечно недоверчивых зверей, которые не замечая его охотились, совокуплялись, убегали, догоняли, рожали, спали...иногда рукотворное и человечье в бешенном ритме, суетно, кинжальным росчерком врывалось в течение и дыхание живого...слишком быстро - раздраженно фиксировал для себя александр

александр умел не быть грамотно и профессионально - за, вне, над, под… мета-не бытие было для александра автоматическим, самослучающимся...но тут человеческое существо властно и быстро направилось в пространство отсутствия александра...в этом было что-то раздражающее, отвлекающее, назойливое. александр впервые в своей жизни выстрелил инстинктивно...холодным рассудком не сразу он добрался до упавшего паренька с голубыми глазами...безупречно откалиброванная оптика александра всматривалась в лежавшее в поле тело...взгляд александра отскочил от удивленно открытых глаз лежавшего, потом он стыдливо стал обшаривать камуфляж, добравшись до того места, где должен быть шеврон. александр вынес приговор самому себе - свой!

александр долго свой кинжальной оптикой прощался с парнем, а когда простился...это было на второй день...он решил не быть уже по-настоящему. его так хорошо научили не быть понарошку, не быть как бы и вроде, что не быть на самом деле стало задачей почти не выполнимой

александр нащупывал дорогу к настоящему небытию долго, оставляя следы...этими следами были убитые им чужие, враги...уже определившись со концовкой сценария своей уже точно последней жизни , александр всматривался в чужие и как бы пробовал самые разные концовки, превращая течение странной повседневности врагов в драматургические конструкции...он пробовал самые разные варианты...он заканчивал чужие пьесы в самых неожиданных местах и ...буквально…один враг с помощью подсказки александра поставил точку в собственной пьесе на какой-то страшной, дебелой и пьяной бабе, которая сначала довольно тормошила своего любовника, видимо думая, что тот ушел во временный астрал в избытке чувств, а потом стала немо кричать и двигаться суетливо, беспомощно

александр искал свой способ умереть, который не оскорбил бы его разум...но  все эти способы давали сбой, даже пролетавшие неподалеку дроны даже ночью игнорировали инфракрасное излучение александра, который ждал за собой охоты...а потому александр продолжал жить и убивать

заблудившийся и ничей снайпер уже стал настоящей легендой...командиры своих земель переспрашивали недоуменно - он чей? твой? - и получали ответ - не мой, а я думал, он твой...во дела! хочется наградить человека, а мы не знаем кто...александр выбил комсостав всех окрестных хохлов...о нем слагали мифы...о неудачах в поисках правильного способа умереть регулярно становилось известно всему фронту...об этом странном заблудившемся снайпере писала гудела медийная толпа....этот гул нарастал, у него была скорость и инерция...этот гул жил своей жизнью...как-то не сразу все заметили, что александр перестал оставлять следы своих поисков...наверное все же он нашел свой способ уйти насовсем...и этот способ не оскорбил разум александра

эти существа расползались, разбегались и разлетались по неласковой в своем климате округе, изумляя и пугая непривычных к таким чудесам природы двуногих обитателей, разной степени достатка, но по преимуществу людей небогатых, или даже скорее бедных, а потому тоже оказавшихся оставленными и брошенными

ходили легенды о вычурной, какой-то одновременно и барочной и рокайльной,  стае собак самых невероятных пород, которые мгновенно замораживали не изумленный, а...о...вший взгляд невольных наблюдателей этого явления, которое потом как бы в качестве расплаты за минуты экзистенциальной слабости умелые на язык южно-русские люди припечатывали талантливыми, острыми, но не без сочувствия словами

пока окрестные жители привыкали к тому, что мир устроен гораздо сложнее, красок в нем больше, чем они думали, а пределов фантазии творца нет...начал свое путешествие в какую-то одному ему ведомую сторону кенгуру

само его путешествие было было чудом, которое так навечно и останется тайной, ясно было только одно - пока кенгуру своими нелепыми прыжками неутомимо и трогательно мерял донбасские пространства он как-то растерял все эти блестки, отметины и раны предвоенного украинского декаданса...все чаще его провожали задумчивые взгляды каких-то других людей, из какого-то другого мира, уже скупого на удивления и изумления

а однажды чуткий слух спящего путешественника уловил по-детски удивленное любопытство - кто это тут у нас?...а чей-то бархатистый бас выдал катарсис - во дела! любопытствующий голос принадлежал лешке, любимцу всего батальона, парню незлобливому и доброму, может не слишком словоохотливому и  выше среднего задумчивому, но бойцу телесно и в автоматизме мысли и скорости реакций даже талантливому для войны...а бас был щедро отдан михалычем, неопределенного возраста дядькой, который как инопланетянин обладал редчайшим даром терраформирования, превращения даже немыслимого ада в среду более или менее сносного человечьего существования

михалыч начал вводить элементы порядка в это чудо столкновения с чудом...он как-то сразу разложил все по полочкам - тут было только два варианта - че берем с собой, или пусть прыгает дальше? возьмем с собой - не со зла но уморим бедолагу, тут люди-то не задерживаются, а этот в момент сдвухсотится...а так, если пока прыгает, и вообще досюда допрыгал, то может и поживет еще...михалыч всегда говорил как будто размышлял в слух, но его слушали очень внимательно, и за мыслю следили все.. даже наачальство...лешка приуныл, но согласился с обещавшим кенгуру некоторое продолжение жизни вторым вариантом...попрощавшись глазами с ним, оба пошли по своим делам, а лешка только время от времени оглядывался...оглядывался…оглядывался… пока не замер - михалыч, гляди, он прыгает за нами...кенгуру прыгал за ними...допрыгал и затих у этой тоже по-своему примечательной пары с лешкиной стороны...михалыч ехидно улыбнулся, извинился перед самим собой лаконичным - "вот ведь...ладно пошли"....и они пошли, двое шли, а третий прыгал

в батальоне заморского прыгуна сразу же окрестили по-южному талантливо и точно – Скакуасом

скакауас упрямо прыгал только за лешкой, а если кого и слушал, то в круг избранных входил еще и михалыч...лешка очень быстро опознал в кенгуру породу валлаби, вычитал все о том, чем их кормить можно, а чем нельзя...узнав это, он как-то не без содрогания выдохнул, т.к. слава богу пронесло и никто не успел его покормить молочкой или сладким...а дальше уже лешка строго блюл рацион скакуаса, а если кто-то нагловато сожалел о фруктах или овощах, которых и самим не хватает, имел дело с таким взглядом михалыча, что мгновенно осекался и смотрел в сторону

а скоро уже никто не сетовал и не сожалел...все полюбили скакуаса, который превратился в чудо прирученное, рутинное, теплое, жутко уютное и уморительное...лешка берег его изо всех сил, пока не стрехсотился и был увезен на лечение...тогда вообще было жарко, ранение лешки было скорее везением, но скакуасу с михалычем вообще было хоть бы хны,  и в госпитале у лешки постоянно ныло сердце, он представлял себе как скакуас стоит один среди малознакомых людей, со всем своим хозяйством странности---ушами, взглядом по бокам и вперед одновременно...лешка не убежал из госпиталя как в книгах и фильмах про войну, но очень торопился обратно в часть

а когда вернулся, то сразу попал в тугой зажим глаз михалыча, который сразу же перестал быть михалычем, это был какой-то совсем другой человек...он извинялся, едва ли не заискивал и с огромным трудом и натугой протащил лешку к тому суровому факту, что скауаса больше нет - после той жары, на которой лешка стрехсотился, очень многие стали вообще двухсотыми, и прибыло пополнение, а он был в зашиве  и не доглядел, и кто-то в порыве любопытства, любви и умиления накормил скакуаса какой-то гадостью, и скакуас скопытился...лешка все это слушал, глядя мимо...он как-то сам нашел место, где честь по чести погребли скакуаса и сидел, затихший долго...потом услышал из-за спины еще одно извинение - это был какой-то новый, незнакомый ему парень, который сказал - прости брат, это я ему шоколадку дал...я правда не знал...

лешка очнулся и пристально посмотрел на парня и сказал "дурак!" и пошел куда-то туда...лешка где-то приземлился и долго думал как обычно...все знали, что он думает всегда о каком-то своем, а сейчас он думал об общем, об этом нелепом скакуасе, который был ему дороже живых людей, на его глазах погибших...и этих людей он почему-то не оплакивал, а скакуаса оплакивал, это странное и нелепое существо он оплакивал, а какие-то нестранные, обычные или в меру обычные люди так и ушли им не оплаканные и не помянутые, и это было неправильно...а может в скакуаса поместились все те, кого канцелярским строгим саваном деликатно, без дурной словесной экзистенции прикрыли словом "двухсотые", и он оплакивает их души, напоследок собравшиеся в душе скакуаса...словом лешка обо всем этом думал, долго думал, мысли набегали на другие мысли, туго перемешивались… и никто ему не мешал...а со следующего дня лешка стал неразлучным другом с тем парнем, которого кстати звали тимуром

а еще этот слон оправдывает свое существование тем, что часто и справедливо охаиваемая российская бюрократия все же исправно делает две, но самые главные, вещи. Первое, она защищает нас от дурака. верховного и сановного дурака. и даже когда один большой и пьяный дурак все же просочился, она как могла нас от него защитила и совсем похоронить державу не позволила. чего не скажешь о другой, соседней и сестринской державе, в которой бюрократическая защита от дурака была сломана уже как четверть века, и дураки начали ее доламывать. а самый последний дурак, который оказался еще и клоуном, вообще доигрался до чертиков - до войны, которую мы сейчас вместе и воюем.

второе. российская государственность хорошо делает свою самую главную работу. собственно когда-то государство и задумывалось для того, чтобы защитить человека от самого страшного врага и зверя - от него самого.

в свой прекрасный имперский период российское государство не чуралось даже некоторой поэзии, чего-то возвышенного. оно придумало и сочинило очень неплохую страну, как это выясняется особенно сейчас. у этой страны много ресурсов, выгоды от выхода к трем океанам в дни всемирной логистической революции, много пресной воды, умеренный климат, который с каждым годом становится все более умеренным. словом правда симпатичная страна получилась. из этой имперской поэтики родилась особенная административная физика и даже особое административное рацио. а еще из этой имперско-административной поэтики родились русский язык и Пушкин, которыми мы дышим и надышаться не можем.

российская государственность многое видала, со многим имела дело, мало чему удивлялась и удивляется, но все же не научилась видеть то, что обычно ее, российскую государственность, спасало и спасает - чудо. с чудом у нее всегда выходят проколы. чудо очень сложно классифицировать, унифицировать, спрямить и назвать. вот как можно было назвать 6-й батальон территориальной обороны под донецком? а потому пришел на выручку неизменно талантливый в этом деле южнорусский народ, который назвал их паралимпийцами .

в этом отряде буквально все были поранены. эти очень разные люди хорошо воевали на не самом простом участке и представляли  полный набор ранений, которые можно получить в позиционной войне - недолеченые осколочные ранения, нарушение координации или частичную глухоту из-за минно-взрывных травм, ампутации пальцев и частей стоп, всевозможные контузии. эти люди звенели на металлоискателях и светились на рентгенах, странно звучали, но обманывая физику, делали свое ежедневное чудо

они воевали свою войну, играли свою партию в извечном противостоянии идеального и реального. и может не без их участия в сегодняшнем мире идеальное берет верх над реальным.

они отдали в залог вечности части свои тел и физиологических способностей и жили на процент бытия. наверное это их хранило, как и хранил замечательный командир с позывным "злой"

но паралимпийцев все равно расформировали, включили в реестр минобороны, кого-то списали, кого-то направили в другие подразделения

так испарилось, упорхнуло и куда-то улетело еще одно странное, но самое настоящее донбасское чудо. ведь рано или поздно чудеса заканчиваются  и приходит по-своему прекрасная и тоже богатая на уже свои чудеса повседневность приличного и регулярного государства...а это чудо улетело туда, в русскую вечность, чтобы его помнили и рассказывали о нем другим...