TihonLynx616

- Несколько лет назад по своей глупости я подстрелил вожака для шкуры. Его самка меня запомнила, а теперь ходит рядом. Ждет отомщения.

В нашей избушке не было электричества. Только свечи и дрожащий свет от теплого камина. Пока охотник за столом вытачивал из ложки мармышки, я сидел перед камином на медвежьей шкуре и заполнял дневник. С тех пор как я живу здесь, я помечаю записи не днями а лунными сутками, которые безошибочно научился отгадывать даже тогда, когда не видно луны. Живу я здесь восемь лунных месяцев. Это немного, но я многому научился. Но лучше всего я выделываю шкуры, которые мы обмениваем раз в две лунных фазы  на салярку, хлеб, картошку, соль. С голоду не дохнем. Есть курицы, индюшки, и целый подпол с медом и всякого рода вареньями. И изба большая - двухэтажная. Охотник поселил меня наверх, так как там тепло, а я ночами мерзну. Сам он отдыхал в своей комнате на первом этаже, стены которой завешаны Иван-чаем, шкурами. В его комнате всегда пахло дикостью и природой.

На втором этаже была полка с книгами и картами. Первым делом я несколько раз подряд читал "Записки охотника" Тургенева, чтобы проникнуться духом дикой природы, в которой очутился. Меня буквально ломало без шума города, без людей. Помню, первое время я даже не выходил из дома. Только топил печку, варил обед, лез от скуки на стенку, а иногда думал убежать.

- Далеко не убежишь, - сказал тогда охотник, - До деревни пешком тридцать километров по тропе, а зимой ее снегом заносит. Только я знаю как до деревни добраться. Сунешься мимо деревни и умрешь. Насколько я знаю, кругом леса да болота. Волки да кабаны.

- А медведи? - поинтересовался я.

- А медведи зимой в спячке.

- Сколько тебе лет, охотник?

- Все мое, - отвечал он и шел во двор что-то рубить, строгать, колоть, чинить. Этот мужик успокаивался только вечером, а днем не найти человека занятей его.

Каждые шестые лунные сутки мы ходили в баню. Охотник ее протапливал, а я носил в чаны воду с родника. Это было частью моей реабилитации - физически работать и помогать охотнику. Под вечер напивались браги с медом и шли париться. Вместо шампуней и мочалок использовали порошок горчицы и траву хвоща, и скажу, что с такими незамысловатыми косметическими средствами, мои волосы стали гуще, а кожа наконец-таки исцелилась от гнойных нарывов.

Охотник бил вениками несчадно. Выбивал из меня дурь, а потом обливал холодной водой и заставлял пить медовуху. За месяц такой инквизиции я поправился, стал выглядеть здоровей. Но охотник не выводил меня к людям, говорил, что я еще болен. Тогда я подозревал, что он просто привык ко мне и не хотел отпускать.

К слову об охотнике. Я не стану упоминать его имени и откуда он взялся. История эта мутная как бобровый ручей, а сам охотник не кололся. Знаю, что он приходится дальним родственником моего отца, который-то и сослал меня сюда.

Охотник мужик неплохой но не разговорчивый. Это я трещетка, то это мне знать надо, то туда сходить. Помню, как вошел в его комнату и увидел два кожистых сморщенных мешочка, подвешанных на ниточках. Я смеялся при мысли, что охотник свои яйца подвесил, но потом я узнал, что эти высушенные тестикулы - бобровья струя. Это такие железы у бобров. Их вырезают, сушат, а потом добавляют в водку. А настой пьют как лекарство от всех болезней, но охотник сделал акцент именно на том, что это мерзкое поило со вкусом смолы и плавленой пластмассы повышает иммунитет и выносливость.

- А ты этой дрянью часом каждый день не питаешься? А то вон он у тебя сколько сил то, - издевался я над охотником. А он в ответ:

- А ты попей, да проверь.

Ну, крепкий мужчина ростом под два метра наверное должен обладать силой и выносливостью от природы, думал я.

Да, он был крепким. Мускулистым от постоянной работы и хотьбы, и здоровым как титан. Живи он в деревне, то все бабы на его шее вешались бы. Я ему так завидовал. Сам я был щуплым и бледным как поганка, и силами не обладал столь внушающими как у охотника.

Шло время, я ходил с ним на рыбалку и охоту. Учился тому и этому, слушал его рассказы про животных, и постепенно привыкал к лесу. Уже сам ходил за берестой, сам ставил жерлицы и приносил в хату неплохой улов. Стал постепенно привыкать  к одинокой жизни, и наверное отвык от города. Мне хотелось остаться здесь до осени, но как подумаю, что столько времени без баб проведу, так аж плохо становится. Не знаю, как с этим борется охотник.

Ночью мне запрещалось выходить из дома. Когда я спросил почему, охотник предложил мне выглянуть в окно. А там тьма, ничего не видно кроме десятков движущихся огоньков. По привычке прислушавшись, я услыхал рычание и тявканье. Волки! Они ждали своего часа. Караулили.

- Охотник, а почему они днем никогда не нападают? - спросил я, плотнеее задернув шторку.

- Днем они слабы. Это не их время.

- Это странно. Хотел бы я отомстить - напал бы днем.

- Не вникай.

И в избушке стало так странно! Будто потонул в море корабль, а ты рядом на плоту сидишь. То есть и плот и избушка - если они могут спасти тебя от беды - становятся более уютными, теплыми. Сидя на своей любимой медвежьей шкуре я все-таки пытался вникнуть в волчью природу, пытался понять их "кодекс чести", но лишь заклевал носом и уснул под треск сосновых поленьев.

- Э, вставай лентяй, воды надо принести, - разбудил под утро охотник, тормоша меня за плечо.

- А волки? - спросил я, закутавшись в свою душегрейку. В доме было немного прохладно.

- Нет их днем. Можешь не бояться, - пряча глаза сказал охотник. Надев сапоги, я взял ведра и пошел на родник. Благо он был недалеко, распологался на склоне скалы, бил прямо из камней.

Обернулся - из за сосен показывается крыша дома - успокоился, но с полными ведрами чистой воды побежал обратно. Мало ли днем атакуют...

Разошелся лед на озере. Мы вытащили лодку, просмолили ее и куда-то поплыли. Охотник на веслах, а я головой мотаю - маленькие льдинки трутся о нос лодочки, ее саму от ветра шатает, на волнах подбрасывает. Думал - перевернемся, но доплыли мы до скалы, еще немного вдоль нее, и заплыли в грот. Я от удивления рот раскрыл, а охотник рассмеялся, на палку намотал тряпку смоченую в салярке и поджег. Влажные стены пещеры осветились оранжевым светом, и я потерял дар речи - все камни и стены были изрисованны картинками. Маленькие человечки кидали копья не то в рысь не то в волка, эти же человечки сидели у костровища или у ямы - мне было не понять.

- Господи иисусе, - воскликнул я, и мое эхо прогулялось по пищере, оживило ее.

- Глянь туда, - охотник показал пальцем на дальнюю стену пещеры. Там из под воды показывался огромный плоский камень, а перед ним была нарисована полная женщина. Большие бедра, груди свисающие до полного живота. Как я понял - это было какое-то божество.

Охотник подтвердил мои слова рассказом:

- Пещерные люди, или как там их... Думаю, этим наскальным рисункам больше десяти тысяч лет. Сюда приходили умирать. Здесь и рождались.

- То есть?

- Видишь этот огромный валун перед рисунком "Большой женщины"? На него кладывали раненых в охоте, и тех забирала она, - он кивнул на трехметровый рисунок полной женщины. - Это была их богиня. На этом камне рожали женщины. Эти люди звали ее Великой слепой матерью. Богиней луны, ночи, животных.

- Откуда ты знаешь это?

- Книг надо читать больше. А на самом деле мне это рассказали археологи. Они у меня год жили, пещеру эту изучали.

Почему-то мне хотелось плакать, но я стыдился охотника. Он тоже смотрел на рисунки, как-то странно улыбался. Мне пришло в голову, что ему десять тысяч лет, а про археологов он соврал. Это могло быть правдой, или я был слишком впечатлительным.

- Ладно, поплыли отсюда, пока ветер еще больше не поднялся. А то обо скалы разобьемся. - охотник потушил факел и поплыл на свет. Пользуясь темнотой, я вытирал слезы. Может быть я был уже здесь. Рождался на том валуне, и там-же умирал, раненый когтями рыси.

Выплыв на свет божий, охотник спросил меня:

- Скучаешь по дому?

- Знаешь, я бы остался здесь навсегда, - сказал я не соврав, - В городе меня ничего не ждет кроме болезней.

- Ты здоров. Свежий воздух пошел тебе на пользу.

- Или баня. Охотник, можно я останусь? - спросил я. Я очень боялся задать этот вопрос, боясь услышать нет. Охотник усмехнулся и стал быстрее грести. Он ничего не сказал.

- Охотник, я тебе надоел?

- Надоел бы, так уж давно пешком до деревни отправил бы.

- Тогда почему молчишь?

- Есть вещи, которые бы мне хотелось сохранить в тайне.

Этого было достаточно. Сунув руки в карманы, я стал смотреть в небо. Ветер стих, и мы добрались до нашего берега быстрее, чем прибыли к гроту.

У меня не было вещей, чтобы собирать их. Разве что записная книжка и самодельный ножик. Мне бы хотелось оставить себе на память что-то от охотника. Какую-нибудь памятную вещь. Или хотелось забрать его с собой, но врятли бы он выжил в городе. Я не знаю сколько лет он прожил здесь, но я точно знаю, что он стал частью этого леса. Он настолько стал "своим", что его не пугались птицы, а животные имели смелость подходить к его дому очень близко. Я тоже хотел быть частью чего-то, я тоже хотел познать мудрость многовековых сосен и елей. Но... Еще я боялся того, что когда меня не будет, с охотником случится что-то плохое. При мне не раз он подворачивал ступни или ранился рубанком. И я всегда знал где лежат чистые тряпки и спирт. Я помогал носить вещи, когда ему было тяжело. Черт подери, да кто же теперь будет таскать воду в баню?  Я так не хотел уходить.

Он завел каракат. Я прыгнул назад и попрощался с избой навсегда. Навсегда, потому-что знаю - мне здесь больше не бывать. Отсюда или вовсе никогда не уезжать, или побыть здесь да исчезнуть. Да я бы и не нашел дороги назад.

Мы петляли среди деревьев. Пару раз останавливались отдохнуть от тряски, перекусили хлебом и вареными яицами. Молчали. Охотник по своей молчаливой природе, а мне было просто нечего сказать. Я прощался с духом леса.

Подъезжая к деревне, охотник заговорил, перекрикивая ревущий мотор:

- Я тогда острогой поранился, а она ржавой была. Ночевал я прямо в лодке - хотел щуку поймать, а она ни на спининг ни в сети не давалась. Вот плавал у берега, думал - заколю. А эта сука раз из тины показалась да исчезла. Как-то так получилось, что острогу себе в ногу загнал. Ослабел сильно, жар начался. До дома я бы не доплыл и не дошел, пришлось в грот плыть. Там лег на валун. Я смотрел на богиню, а от бреда казалось, что она двигалась. Я ей тогда пообещал самую лучшую шкуру, если она меня забирать не станет. Уснул. А проснулся совершенно здоровым. Добрался до дома, и в тот же день вожака завалил. Ошкурал и дал ей то, что обещал. Как никак спасла меня.

- И теперь волчица ждет тебя? - спросил я.

- Ждет. Да только не за самца мстить она хочет. Она ждет, когда помру, чтобы душу забрать. Считай я здесь задержался. Выторговал себе сколько-то времени.

- Охотник, может со мной махнешь?

- Не, дружище. И даром твоей помойки мне не надо. У меня ж в лесу все. И дом и хозяйство. Что я в городе то делать буду?

- Ну, можешь токсидермистом стать, - улыбнулся я.

- Дурак ты. Своих корней не пустил а чужие рубишь.

- Охотник, я увижу тебя?

- Может быть и свидимся.

P.S.

Охотник умер через десять лет. Нашли его избушку совершенно пустую, видимо всю птицу перед смертью на волю выпустил. А тела так и не нашли, может волки съели, может отправился в грот помирать. Никто уж точно не узнает.

Я тогда был в группе активистов по защите природы. Я, как главный биолог, предложил всем естествоиспытателям заночевать в палатках, а за одно взять образчики разных трав, да и если повезет - найти что-то уникальное. Помню  не спалось мне жутко. То комары мешали, то студенты храпели. В общем не спалось. Вышел из палатки от уголька костра подкуриться, а прямо напротив меня волк стоит. Большущий такой, с черной густой шерстью. Смотрит на меня, не рычит, не скалится, будто улыбается. Прям как охотник! Только вспомнил его, а волк испарился.

Тихон Рысеев.

- Извини, если даю тебе такую надежду.

- Ничего. Я привык.

Впервые мне сказали, что я хороший человек. Хотя нет, моя добродетель несла лишь разочарование - я поддерживал в человеке огонь, которому вскоре суждено погаснуть, поддерживал жизнь, когда лимфоцитов в крови моего приятеля было все меньше и меньше, а прогулки по парку могли его просто убить. Одновременно я чувствовал себя спасителем и убийцей.

Помню, за неделю до его смерти, я хотел от него заразиться. Набрать в шприц ядовитой крови и вколоть себе. Просто мне хотелось внести в жизнь какой-то смысл, какой-то стимул к действиям. Я жил по инерции, ни к чему не стремился, и не написал ни строчки к той пьессе, которой горел и жил с двенадцати лет. А осознание скорой кончины заставило бы меня сделать нечто, что могло принести людям пользу. Возможно я бы написал роман, который многих бы вдохновил на жизнь.

Но меня спасло тщеславие. Глядя на парня, я понял, что не хочу выглядеть как эксгумированный труп. Я убрал шприц в карман, и накрыл друга одеялом. Он тяжело дышал. И он не проснулся от моих рыданий. Господи, да что я за сволочь?

Как раз перед самой смертью он хмурясь переспросил, а правда ли то, что окно моей квартиры выходит на кладбище? Я рассмеялся и спросил, не думает ли он стать моим соседом. Он криво улыбнулся:

- Я не против, но с условием, что твое кладбище красивое.

Оно было красивым, хотя на него мало кто ходил, так как оно было старым. Темные памятники, яркие пятна искуственных цветов, некошенная серая трава, голые клены. А дальше кладбища был небольшой лес, за которым - промзона. Моя многоэтажка стояла не в самом подходящем месте для жилья, но этот район имел антиутопическое очарование. Здесь все было в серо-бурых тонах, и вечером поднимаясь по лестнице домой, можно  было встретить наркомана, алкоголика, или проститутку. Обычные работяги да пенсионерки почему-то воспринимались мною не реальней персонажей из снов, и думаю меня они воспринимали так-же. 

- Квартира с видом на кладбище, - вздохнул он, подняв глаза к потолку, - Знаешь, некоторые бы за это многое отдали. Напомни, на каком этаже ты живешь?

- На третьем.

- Круто. Я бы смотрел вечерами на кладбище и пил пиво. Ты так делаешь?

- В первое время я вообще боялся в сторону окна ночью посмотреть. Спал с зашторенными окнами, боясь трупов.

- Какого черта ты тогда там живешь?

- За аренду берут копейки.

- Ну, а потом ты перестал бояться, да?

- Я понял, что наркоманы в подъезде более опасны, чем кости на глубине двух метров. Я вечерами залипал у окна, смотрел как садилось солнце, как дым из труб заводов окрашивался в красно-оранжевый. Потом я долго смотрел на кладбище, наверное надеясь увидеть призрака или осквернителя могил. Но ничего такого там не происходило.

- Брось. На кладбищах никогда ничего не происходит. - он усмехнулся, - А что ты будешь делать, когда меня не станет? Продолжишь работать здесь?

- Нет. Я уйду.

- Ты бы мог многим помочь. Знаешь, это не просто, когда... Если бы я был один, то я бы сошел с ума от страха. С тобой умирать веселее.

- Всегда пожалуйста.

Он упрашивал своих родителей похоронить его на кладбище возле моего дома. Он плакал, кричал, умолял. А потом сдался. Родители сказали ему "да", но все равно сделали все по своему. В итоге моего друга кремировали и засыпали в урну. Чтобы не было так обидно, чтобы хоть как-то чтить о нем память, на своем кладбище я нашел гранитную плиту - видимо на ней хотели выбить имя и даты, но передумали. Эта плита больше напоминала стол, этакое языческое место для жертвоприношений. Но я поставил на гранит свечу в банке, положил пару искуственных цветов. Когда становилось плохо на душе, я приходил сюда с бутылкой вина, зажигал свечу, и беседовал не то с ним, не то с самим собой, пока в сумерках не начинали мерещиться чьи-то голоса и шаги.

" Успокойся, - говорил я себе, - Ты в самом безопасном месте в мире. На кладбище никогда ничего не происходит".

Тихон Рысеев.

1. Голос из подвала. Паланик всегда писал от лица тех, кого общество выбросило на обочину: безымянных бойцов, уборщиков, людей без кожи. Тихон — из той же породы. Он не просто жертва. Он — свидетель, который смотрит на мир с изнанки, с той стороны, где нет места сантиментам. Его интонация — это не жалоба, а констатация. "Мне не страшно уже. Я привык". "Алкаш в пятнадцать лет? Да, зато спится крепко, и не вздрагиваю". В этой интонации есть та самая паланиковская отстраненность, которая на самом деле — крик, загнанный внутрь.

2. Тело как текст. У Паланика тело — всегда территория насилия и бунта. У Тихона тело — это его биография. Клеймо на лбу. Шрамы на спине. Следы от виц. Кровь на ступнях, когда он бежал через лес. Он пишет о себе как о вещи: "Я не выгляжу как Тихон". "Я могу стоить как новая вишневая 'девятка', как однушка, или как ящик водки". Это не подростковый нигилизм. Это голос человека, которого с детства приучили, что он — товар. И он научился говорить на языке этого мира.

3. Смерть как фон. У Паланика смерть часто — это не трагедия, а факт. Не событие, а условие существования. У Тихона — то же самое. Лера умерла в спальне. Ванечку уводили и возвращали в состоянии, "что уж лучше было и не видеть". Мать убита на кухне, отец в тюрьме. И все это — не в кульминации, а в фоне. Он не сгущает краски. Он просто перечисляет. И от этого перечисления становится страшнее, чем от любого литературного надрыва.

4. Бог, которого нет. Паланик любит играть с религией как с пустой формой. У Тихона — то же самое, но без игры. Кеша с Раисой извратили христианство до такой степени, что для Тихона бог — это "тот, кто смотрит, подглядывает, наблюдает". Или того хуже — "слепой с белесыми глазами". Это не богохульство. Это констатация: бога в секте не было, и в мире, который оставил его одного на трассе, его тоже нет. В этом смысле Тихон даже радикальнее Паланика. Паланик деконструирует религию как философ. Тихон прошел через нее как через мясорубку.

5. Смех на дне. И вот что самое важное. Паланиковский юмор — это смех человека, который уже упал на дно и обнаружил, что там тоже можно жить. У Тихона есть тот же смех. Когда его рвет на пароме, он смеется. Когда они с дядей Мишей сооружают самокрутку из окурков и тетрадной бумаги, он пишет: "У меня от крепости и горечи бумаги чуть слезы из глаз не пошли". Это не весело. Но он смеется. Потому что иначе — сдохнешь. И это тот же смех, которым смеется Рассказчик в "Бойцовском клубе", когда ему выбивают зубы.

6. Читатель как соучастник. Паланик всегда ломает четвертую стену. Он обращается к читателю напрямую, заставляет его чувствовать себя неловко. Тихон делает то же самое — постоянно. "Дядя Миша — тебе привет от меня", "Ты сам говорил, что левши пишут как курицы лапой", "Если ты это читаешь (а ты будешь читать, я знаю)". Он знает, что его читают. И он говорит с нами так, будто мы — его последние собеседники. Это не литературный прием. Это потребность в том, чтобы быть услышанным хотя бы кем-то.

7. Почему это важно сейчас. Паланик стал голосом поколения X, которое выросло в тени ядерной угрозы и разваливающихся институций. Тихон — голос того поколения, которое выросло в тени девяностых. Поколения, которое мы предпочли не замечать. Он не был в новостях. Его не спасли. Его тело лежит в могиле под номером на Бесовецком кладбище. Но его голос — в этой тетрадке. И пока мы его читаем, он не замолчал.

---

Финал:

Можно спорить, насколько уместно называть Тихона Рысеева "русским Палаником". Это и не титул, и не диагноз. Это попытка сказать: у нас тоже есть голос, который говорит из подвала. У нас тоже есть текст, который не просит жалости, а требует, чтобы его услышали. И если Паланик писал о том, что "мы — не наши работы, мы — не наши деньги, мы — не наши машины", то Тихон написал о том, что он — не клеймо на лбу, не "племянник" по легенде, не "неустановленное лицо" в деле. Он — мальчик, который хотел спасти Ванечку. И который верил, что если написать достаточно много, кто-нибудь придет.

Кто-нибудь пришел?

Ты дочитал до конца. Значит, пришел.