Часть Первая "Золотой осёл-2", глава "а"...))

Сюрреалистическая мистерия с элементами жанра философского диалога

Из аннотации:
Мужчина среднего возраста, писатель, музыкант и учитель словесности в одном лице, подводит итоги своей жизнедеятельности и в попытке осмыслить свой личный экзистенциальный опыт полностью теряет связь с реальностью, но, к своему же удивлению, искренне этому рад…

а

Мне скоро 39. Сколько я себя помню, я всё время что-то пишу.
Мне было чуть больше семи, когда муж моей тёти (мы жили ужасным, уродливым колхозом, как в те времена жили многие) сел как-то вечером со мною за стол (выдалась вдруг у него свободная минутка), и мы с ним начали писать какой-то незамысловатый рассказик про… Микки-Мауса.
Писать я мог тогда ещё только печатными буквами, и потому в основном писал он — тоже небыстро, подстраиваясь под мой темп — а я придумывал и иногда рисовал какие-то самоочевидные пиктограммы. Так и писали: строчку он, тоже печатными буквами, строчку я, ещё более печатными и с рисуночками. Потом его позвала моя тётя, его супруга, а утром он и вовсе ушёл на работу. Я же так увлёкся новой для себя игрой, что, недолго думая, решил продолжать без него. И вот с того самого дня я и не останавливался, в сущности, до сих пор.

Годы шли. Постепенно я написал огромное количество рассказов, повестей и даже целых восемь романов — буквально один лучше другого! И вот скоро мне уже 39. То есть я давно уже пережил Лермонтова, не дотянувшего, увы, даже до Кобэйновских 27-ми; уж лет пять, как перерос я Христа; год назад пережил самого, извиняюсь за выражение, Пушкина, — а жизнь что-то всё никак не кончается и не кончается, и не предвидится ей, в общем-то, конца-краю, поскольку надо быть очень трусливым и недалёким моральным уродом, чтобы верить в пророчество о 2012-м годе, ибо за всю свою уже немалую жизнь не встречал я ещё человека, которого считал бы умнее себя и не вижу решительно никаких поводов делать исключение и для тех, кто муссирует эту тему.

Вот, говорю, я всю жизнь пишу что-то. И уже много раз казалось мне, что я всё сказал, выложился без остатка, выполнил свою миссию, а жизнь всё не кончалась и не кончалась, как будто демонстрируя мне мою тотальную несостоятельность в самОм взгляде на то, какая она, кто я в ней и для чего это всё вообще нужно.
И мне приходилось снова думать и осваиваться в каждом новом (и одновременно вечном и бесконечном) мире, какой приходил на смену тому, где я из разу в раз выкладывался без остатка и вроде как честно умирал, всё исполнив.
Я думал-думал, осваивался-осваивался, а потом снова писал, чтобы снова полностью выложиться. Но всякий раз, как только я выжимал себя без остатка, мир предательски менялся на какой-то совершенно иной, в котором мне как будто опять становилось семь с небольшим лет, и я снова оказывался перед лицом необоримой необходимости писать всю ту же бесконечную историю о Микки-Маусе; двигаться куда-то и зачем-то в полном одиночестве, потому что… дядя Серёжа ушёл на работу…

Понятно, что люди, искушённые в разнообразном литературном чтении, совершенно не удивятся, когда после вышесказанного я, в качестве смысловой связки, употреблю оборот «так и теперь».
О да, я конечно в курсе некогда распространённого мнения о том, что читателя надо, мол, удивлять и тому подобное прочее, но сам я с возрастом стал относиться к этому довольно прохладно, потому как вопреки многим неласковым обстоятельствам своей биографии со временем всё-таки научился понемногу не то, чтоб уж особо себя любить, но всё-таки никогда не забывать о неписанной субординации между Автором и Читателем; в пользу, разумеется, Автора. Таким образом, это не Читателя НАДО удивлять, а ЧИТАТЕЛЮ НАДО, чтобы его удивляли — чувствуете разницу? А если мы будем кому-то, кому что-то от нас надо, давать это слишком легко, быстро и часто, то любой читатель потеряет совесть, ориентацию в пространстве, верх и низ и, в конечном счёте, замяукают котята «надоело нам мяукать», и в итоге ничего, кроме неблагодарного хрюканья мы не услышим во всём мировом эфире.
Этого никак нельзя допустить! Даже несмотря на то, что, в широком смысле слова, на «работу» ушёл уже далеко не один только дядя Серёжа. Даже несмотря на то, что на «работу» и вовсе ушли уже практически все, историю про Микки-Мауса кто-то должен всё-таки продолжать! Хотя бы потому, что она… не закончена…

Так и теперь…

Все миры, о которых я писал и которые, в общем-то, можно сказать, не побоявшись собственной смелости, постиг прежде, исчезли. Именно исчезли. Сначала хотел написать «рухнули», но это может быть и неправда. Может быть где-то они существуют и ныне. Даже, скорее всего, это именно так и есть. Где-то существуют они и сейчас; те миры, что я когда-то постиг и в которых я полностью выложился…
Где-то в бесконечной Вселенной всё так же существуют все те мгновения, какие переживал и я, и все люди, что жили когда-то на свете. Где-то все эти люди живут и теперь, и всё так же переживают они вновь и вновь то, что уже переживали однажды. Где-то существует всё это, но… только лично я не могу знать, где. Здесь этого нет, а там, где это есть, нет меня.
И только повесть о Микки-Маусе по-прежнему не дописана…

Быть может, где-то в глубине Универсума есть даже и такой мир, где история эта уже закончена; Автором поставлена последняя точка, ручка отложена в сторону, книга закрыта и поставлена на самую дальнюю полку в Главной Тамошней Библиотеке, где она уже много столетий числится в отделе древних манускриптов; какой-то старик-архивариус смутно помнит, что когда он в последний раз проверял каталог, там вроде бы была запись о том, что книга эта, в принципе, имеется у них в фондах, хоть и уже много веков никто не читал её и даже не брал в руки, но… — всё это есть где-то там, где нет меня, а здесь…

Здесь её по-прежнему нет… И никто никогда не допишет её за меня… Потому что… все ушли на работу…
Все готовы заниматься чем угодно, лишь бы её не писать… А я остался… У меня нет «работы»… У меня есть только необходимость… Необходимость писать…

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...

P. S. Если вас по какой-то сложносочинённой причинке взволновал сей текстик, считаю нелишним сообщить, что полная версия данной книжки-малышки ("Повесть о Микки-Мышеле, или Записки учителя") доступна в большинстве ходовых электронных библиотек: litres, ozon, wildberries, MTC-строки и так далее...))) Как в электронном виде, так и в формате "печать по требованию"...

P. S.
- А Вас вообще интересует чужое мнение о Вашем творчестве?
- Хорошее - да, плохое - нет...))

Часть Первая "Золотой осёл-2", глава "л, м"...))

Сюрреалистическая мистерия с элементами жанра философского диалога

Из аннотации:
Мужчина среднего возраста, писатель, музыкант и учитель словесности в одном лице, подводит итоги своей жизнедеятельности и в попытке осмыслить свой личный экзистенциальный опыт полностью теряет связь с реальностью, но, к своему же удивлению, искренне этому рад…

Л

В этом фильме Микки был… девочкой… И даже не какой-нибудь там девочкой-мышью — это всё оставьте Диснею — а прямо таки обыкновенной будущей земной женщиной.

Он шёл вдоль каких-то грядок в девичьем нежном обличье и, знай себе, поливал из жёлтой пластмассовой лейки всякие там цветки.

А я за ним, знай себе, наблюдал, и мне очень нравились его ноги. То есть не Его, собственно, ноги, а ноги той клёвой девочки, которой он был в том дурацком кино.

Мне нравилось, что она вся, блядь, такая эфемерная с виду, а на самом деле будущая стервь, мразь и, словом, пизда пиздой… Вот она улыбается нам с экрана, вся такая из себя с пластмассовой жёлтой лейкой, и косички две у неё причудливо загнутые, как мёртвые змеи на голове у Горгоны, а я уж как будто бы знаю, как в третьей, допустим серии станет она значительно толстожопей и как мерзко, с какими физически неприятными на слух любого частотами, будет она орать на какого-нибудь бывшего гоголевского типа юношу «со взором горящим», который, что греха таить, на близком расстоянии и впрямь значительно более вонюч, чем в предшествующих их, ёпти, Небесному Браку мечтах этой самой толстожопой твари и стервы, которая ныне — не иначе как Ангел с причудливыми косичками…

Но пока — о, да! — Девочка была дьявольски притягательна. И фрагменты ярко-красного цвета в супрематическом стиле на её топике только подчёркивали её невыносимую юную красоту.

— Смотри-смотри! — шепнул мне на ухо Микки-Маус, — Сейчас-сейчас! Сейчас гаденькое начнётся!..

Я посмотрел на него из вежливости вопросительно, но всё-таки ничего не ответил. В общем-то, тоже из вежливости.

Тем временем правый нижний угол киноэкрана начал желтеть. По цвету это всё разрастающееся пятно более всего напоминало сгущённое молоко.

Сначала его никто не замечал, кроме меня, но уже минуты через три (Девочка успела за это время родить первых двоих детей) оно заполнило собой пол-экрана. В зале послышались недовольные перешёптыванья. Фильм же продолжался как ни в чём не бывало: в левой, ещё свободной, части поверхности экрана стояли тапочки Девочки и её супруга, а также ночные горшки для детей; в правой же, уже закрытой, части явно осуществлялась постельная сцена, решённая режиссёром в жёстко порнографическом ключе. Это было ясно по вульгарным истошным воплям совокупляющейся парочки — звук ещё работал, но внутри него уже тоже начинал нарастать какой-то низкочастотный гул. «Хороший у них тут сабвуфер!» — успел подумать Потусторонний Я, но тут произошло нечто и вовсе невообразимое.

Экран, уже почти весь залитый сгущёнкой, вдобавок к и без того крупным своим неприятностям, начал ещё и как-то набухать. Сначала только в самом центре. Низкочастотный гул к этому моменту тоже постепенно вытеснил все остальные звуки фонограммы.

Прямо из центра светло-жёлтого пятна, которым стал весь экран, на меня надвигалось что-то тупое и страшное. Пятно всё натянулось, как парус Микки-Маусовой бригантины с тех моих детских рисунков, когда он только-только вошёл в мою жизнь (вот уже 31 год назад), и Потусторонний Я невольно весь как-то съёжился, уже почти не сомневаясь, что пятно вот-вот лопнет.

— М-да, — шепнул на ухо моему Потустороннему Я Микки-Маус, — похоже, овчинка выделки не стоит… — и он произвёл глазами что-то похожее на подмигивание, но всё-таки скорее что-то иное, — Пошли искать гаденькое, которого может ещё там и не было, а вместо этого, похоже, нажили себе на жопки сказочный геморрой!..

— Да-да… — согласился я, — у нас был недавно и такой урок с девочками. «Пожертвовали необходимым в надежде приобрести излишнее…» — это из «Пиковой дамы». Девочки писали изложение, а я тихонько перечитывал «Египетские ночи».

— Ну и как? — улыбнулся Микки-Маус.

— Как-как!.. Ну да, весьма недвусмысленная в своей двусмысленности хрень! Вероятно Ольга Велимировна ждала от меня большего в интеллектуальном смысле, когда просила проанализировать этот отрывок.

— Но ты, конечно, и вида не подал? — усмехнулся мой собеседник.

— Я… — отвечал Потусторонний Я, — я… я же не мог быть уверен, что мне всё это не кажется… Я же вообще долго был уверен, что вся грязь, вся мерзость, вся двусмысленность и непристойность — это только во мне, от меня идёт, только я — такое исчадье ада, только я один догадался в возрасте девяти лет, что надо делать со своей писькой, чтобы все мои фантазии оживали, обретали плоть и… заканчивались оргазмом. Только я — плохой, ошибка природы, бедный идиот. Только я дрочу хуй. И я каждый день дрочил и каждую минуту казнился этим; несовершенством, уродливостью своей природы. И я носил это в себе, как страшную тайну, как адское проклятие, и никогда ни с кем об этом не говорил. И это длилось три года — бездна времени для того возраста. Три года я всё пытался бросить и всё время срывался. Выдержать больше трёх дней не получалось у меня никогда. Вот, думал я, вступлю в пионеры и перестану делать две вещи: играть с собственной писькой (я не знал ещё тогда ни слова «онанизм», ни слова «дрочить») и плакать, когда мать побивает меня в процессе занятий музыкой…

— А потом?

— Ну-у… Потом, перед шестым классом, я поехал в пионерлагерь.

— Не зря вступал в пионеры! — усмехнулся Микки-Маус.

— Там-то и выяснилось, что то, что я всегда считал мерзостью, хоть и не мог сам её из себя вытравить — на самом деле, оказалось… всеобщей нормой!.. И это вот, в разных вариациях, происходит со мной всю жизнь! Всю жизнь рано или поздно оказывается, что моя внутренняя дрянь, с которой сам я поначалу считаю необходимым бороться, не то, чтоб совсем не дрянь, но свойственна всем, и, из-за этого обстоятельства, всё это уже вроде и не так страшно. Пока, например, к нам в гости не заехал как-то раз сильно пьяный мой дядя, переживавший в то время свой уход от первой жены, с которой прожил почти 30 лет, я и не подозревал, что «взрослые» тоже ругаются матом. Я искренне думал, что эта мерзость распространена только среди школьников.

— То есть ты, видимо, клонишь к тому, — попробовал подвести черту нашему разговору Микки-Маус, — что, в общем, по совокупности приведённых тобой аргументов, переспать разок с Ольгой было бы вполне естественно, и ничего гаденького, сколько мы ни искали, в этом нет? — и он снова лукаво улыбнулся.

Потусторонний-Я не успел ничего ответить. Светло-жёлтый экран, внутри которого вероятно продолжала совокупляться странная парочка, всё-таки наконец треснул по швам, разорвался, и его бесформенные ошмётки повисли по его былому периметру.

Прямо на нас сквозь образовавшуюся дыру хлынула гора Эверест, и на сей раз я точно знал, что это и есть тот Я, который остался в реальном мире, когда Микки-Маус и Я Потусторонний ушли через другой Эверест в адское кино.

— Эверест, — обратился я к горе, — правду ли говорят каббалисты, будто ты — тот я, через брешь в котором мы и попали сюда? Или же ты — только такая же Его часть, что и тот я, кто задаёт тебе сейчас этот вопрос, сам являющийся лишь частью Того, кто остался Там?..

— И да, и нет. — ответил Эверест, — Понимаешь, тут многое зависит и от тебя. Верни себе самого себя. И тогда я тоже смогу обрести единство с Другим. Ведь только так, только тогда я смогу тебе показать… свой снег. А он нужен нам, нужен нам обоим, и любой из вас в глубине души это знает…

— Из каких таких «вас», уточни обязательно! — поспешно крикнул мне на ухо Пилот-37, но я не внял его совету. Это произошло не потому, что его совет показался мне нестоящим внимания, незаслуживающим доверия, несулящим ничего хорошего, внушающим определённые опасения и так далее. Нет, всё вышло так оттого лишь, что я заблудился в собственных размышлениях, воспоследовавших за тем, что меня насторожил сам его номер…

«37, — задумался я, — ведь именно столько лет было Пушкину, когда его из-за его глупой бабы пристрелил невольно Дантес (ведь что ему было делать-то? Либо ты, либо тебя — известное дело!), а ведь именно Пушкин написал „Египетские ночи“, по которым у нас был урок с Ольгой Велимировной, когда я был Учеником, и по ним же был урок с Пелой, Полей и Лёной, когда я уже сам стал Учителем (мы ещё, помнится, увязывали — в основном, моими безуспешными стараниями — всё это с рассказом „Импровизатор“ Одоевского), и об этом же в последнее время так много говорили мы с Микки. Может ли после всего этого быть случайностью, что номер Внутреннего Пилота, посоветовавшего мне перво-наперво разобраться, каких таких „нас“ имеет в виду Эверест, вновь суля мне какой-то свой снег, именно 37?!.»

— Микки! Микки! — закричало сердце моё бедное в Пустоту, — Что же делать мне, маленькому мальчику семи лет? Как мне теперь быть?

И он вдруг ответил мне:

— Эверест прав. Ты должен вернуть себе самого себя. До тех пор, пока ты не сделаешь этого, ты даже не можешь знать, чьи Пилоты пытаются управлять тобой, а до этих пор номер их вообще не может иметь значения, потому как нет ясного ответа, кого считать Номером Первым.

— Но зачем мне нужно смотреть в его снег?

— Глупый маленький мальчик… — довольно ласково сказал Микки-Маус, — Дело в том, что «его» снег — это… твой снег. А вообще… — он сделал маленькую паузу, — снег — это… женщина. Любая женщина — это снег… Ищите женщину… Значит, ищите снег!..

И он исчез. И Эверест исчез. И вообще как будто ничего этого не было.

Но я же помню, что всё это было!..

М

Я же помню! Помню! Я-то ведь помню, что всё это было! Ведь если этого не было, то о чем же тогда писать? А я ведь люблю писать! Мне скоро уже 39, а я всё ещё люблю писать! Хоть и всех пережил. Всех, кто хоть чего-либо стоил. И теперь я остался один. И вокруг меня нет никого, кто хоть чего-либо стоит. И вот для них для всех я и пишу. Пишу, потому что люблю писать, потому что писатель, потому что мне скоро уже 39, а я всё ещё что-то пишу. Пишу, потому что всё ещё кое-что помню. Помню, как было на самом деле.

— На самом деле или с твоей точки зрения? — спросил меня вдруг кто-то поверхностный, но усвоивший нехитрую науку задавать вопросы, которые кажутся умными людям ещё более поверхностным и глупым, чем они сами, то есть полному народному быдлу.

— Христос считал, что это одно и то же. Во всяком случае, в отношении себя самого… — вмешался в наш назревающий диспут Микки-Маус.

— Я спрашивало не тебя, а его! Когда спросят тебя, ты за всё и ответишь! — парировало Народное Быдло.

— Я и он — тоже одно и то же! — отвечал на это — мой, в данном случае, друг — Микки-Маус.

— Ну вы и сравнили! То Христос, а то — вы, два вежлика-распиздяя! — не унималось Быдло.

Тогда Микки-Мышель вдруг неожиданно для всех вытащил револьвер и без лишних слов выстрелил Народному Быдлу в лоб…

Как обычно, не успев ничего понять, с развороченным и залитым кровью еблом, Быдло упало замертво в грязь…

— Пойдём! — сказал Микки-Маус и взял меня за руку, — Пойдём отсюда скорей, потому что мы только что совершили убийство. Конечно, мы были с тобой совершенно правы, содеяв это, поскольку Быдло вконец распоясалось, а иначе его не уймёшь… Но… пока о том, что мы были правы, знаем лишь мы одни…

— А Эверест не сможет в случае чего за нас заступиться? — спросил за меня Пилот №5.

— Пока ты не вернёшь себе самого себя, нам никто помогать не станет. Можешь не сомневаться! Сейчас нам надо просто поскорей убраться отсюда, а то… — он опять лукаво ухмыльнулся, — а то у тебя не будет времени на поиски…

— Да, — попытался я возразить, с трудом преодолев чувство неловкости, — да, но ведь его убил ты…

— Будто ты не был этому рад! — воскликнул как будто с готовностью Микки, — я же ясно видел в твоих глазах полный восторг! Скажи ещё, что ты не рад этому!

— Ну-у, — вздохнул я, — рад конечно. Не будет впредь пиздеть попусту!

— Молодец! — похвалил Микки-Маус, — Теперь я вижу, что в тебе и впрямь течёт кровь первых еврейских царей!..

Я смущённо улыбнулся ему в ответ...

— Ну, давай-давай! — поторопил он, — Понеслись! Не забывай, что я — невидимый! Когда «они» придут, меня никто не увидит. Увидят только тебя… — он снова ухмыльнулся, — с револьвером в руках…

И мы понеслись…

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...

P. S. Если вас по какой-то сложносочинённой причинке взволновал сей текстик, считаю нелишним сообщить, что полная версия данной книжки-малышки ("Повесть о Микки-Мышеле, или Записки учителя") доступна в большинстве ходовых электронных библиотек: litres, ozon, wildberries, MTC-строки и так далее...))) Как в электронном виде, так и в формате "печать по требованию"...

Друзья, с неделю назад узнал о журнале Adbusters, посвящённом антирекламе, андеграунду, контркультуре. Я попросил AI сделать review, чтобы ознакомиться с ним поближе. Результат получился настолько хорош, что делюсь им с вами.

1. Последняя граница

В 1940-х фотографы LIFE снимали освобождение Европы от фашизма. В 1960-х они фиксировали марши за гражданские права и дым над Сайгоном. Сегодня фронт переместился. Он больше не проходит по рекам или государственным границам. Он проходит через сетчатку вашего глаза прямо в подсознание.

Добро пожаловать в мир «Adbusters» – журнала, который стал военным корреспондентом на самой тихой и самой грязной войне в истории человечества: войне за человеческое внимание.

Миссия: Экология духа в эпоху тотального рынка

Вглядитесь в эти лица в метро: они освещены мертвенным светом смартфонов. Это не просто пассажиры, это «добыча». Современная экономика – это гигантский насос, выкачивающий наше время, эмоции и смыслы, превращая их в цифры на счетах корпораций. Журнал Adbusters, основанный в 1989 году в Ванкувере, провозгласил манифест, который сегодня звучит как приговор: «Ваш мозг – это последняя территория, не захваченная капитализмом. Обороняйте её».

Миссия Adbusters – это экология для разума. Они утверждают, что информационный шум, логотипы и бесконечные призывы «купи!» – такие же токсичные отходы, как смог над Пекином или пластик в океане. Только этот яд убивает не легкие, а способность мыслить критически и предлагают путь правды как возвращение к человеческой подлинности.

Для Adbusters реклама – это не просто картинки. Это «культурный вирус», заставляющий нас ненавидеть свою внешность, бояться старости и верить, что счастье упаковано в пластик. Они не просто пишут статьи – они создают «культурные помехи» (Culture Jamming), короткие замыкания в матрице потребления, заставляющие обывателя на мгновение замереть и спросить: «Кто я на самом деле?».

2. Офицеры правды: Кто стоит по обратную сторону цифрового объектива

В редакции Adbusters нет места корпоративному глянцу. Здесь работают те, кого в 1940-х назвали бы военкорами, а в 1960-х – лидерами студенческих баррикад. Это люди, которые поняли: чтобы победить систему, нужно знать её лучше, чем она сама.

Калле Ласн (Kalle Lasn): Главный редактор и основатель.

Эстонец по происхождению, он ребенком бежал от войны, жил в лагерях беженцев в Германии, затем строил карьеру в Японии, работая над маркетинговыми стратегиями крупнейших корпораций. Его биография – это учебник по стеганографии, живое воплощение двойной лояльности.

Сопротивление фашизму пробудилось в нём ещё до того, как он научился говорить. В 1944 году двухлетний Калле в коляске, которую катила его мать, бежал из охваченной огнем Эстонии. Вокруг рвались снаряды, мир рушился. Человек, который начал жизнь как «перемещенное лицо» (DP), навсегда сохраняет иммунитет к государственной пропаганде. Для него любая система, марширующая строем, – это угроза. Его «No Pasaran!» родилось из этого первичного страха перед танками.

В 1960-х Ласн оказался в Японии, в самом эпицентре экономического чуда. Он работал оператором и рыночным аналитиком. Он видел, как древняя культура кимоно и дзен-буддизма за считанные годы была раздавлена неоновыми вывесками и пластиковым глянцем.

Ласн научился продавать смыслы, но одновременно ужаснулся тому, как легко реклама стирает личность. В Токио он понял: враг больше не носит сапоги, он носит логотипы. Сопротивление укрепилось как профессиональное отвращение мастера, увидевшего, что его инструменты используют для массового ослепления.

В 1989 году в Ванкувере Ласн снял документальный фильм об уничтожении лесов Британской Колумбии. Он подготовил 30-секундный ролик, разоблачающий ложь лесных корпораций, и пришел на ТВ, чтобы купить эфирное время. Ему отказали все телеканалы, заявив: «Мы не даем эфир для нападок на наших спонсоров». В этот момент Ласн осознал обман: «свобода слова» на Западе – это платная услуга. Он понял, что демократия без доступа к медиа – это пустая оболочка.

Видя, как лесозаготовительные компании тратят миллионы на рекламу, убеждающую нас, что вырубка лесов – это «забота о природе». Ласн понял: если ложь упакована в профессиональный дизайн, то и правда должна быть упакована так же безупречно. Именно тогда он стал бойцом.

Калле изучил механизмы манипуляции изнутри, чтобы однажды обернуть их против манипуляторов. Это профессиональный рекламщик, ставший главным врагом индустрии.

Он создал Adbusters как силу способную противостоять примитивному хаосу потребления. Его девиз прост: «Мы должны перекодировать культуру, пока она не уничтожила нас».

Дэвид Грэбер (David Graeber): Философ прямого действия

Дэвид Грэбер – антрополог из Йельского университета, анархист и человек, давший имя нашей эпохе.

Родился в Нью-Йорке, вырос в рабочем кооперативе, где взаимопомощь была естественна, где люди организовывались сами, без кнута государства или магнита рекламы. Его отец, Кеннет, сражался в Интербригадах во время Гражданской войны в Испании (1936-39).

В книге «Бредовые занятия» (бестселлер по версии The New York Times) Грэбер препарировал бессмысленные рабочие места и бесконечное производство мусора, которое не делает нас счастливее. Он объяснил, почему мы сидим в офисах по 8 часов, делая отчеты, которые никто не читает. И назвал это «бредовыми работами» – способом системы украсть наше время, чтобы у нас не осталось сил на жизнь и протест.

Тексты Грэбера были как полевые сводки: они объясняли, почему 1% населения владеет миром, а остальные 99% живут в состоянии постоянной тревоги. Грэбер верил, что «правда – это достижимый результат», если мы просто перестанем подчиняться абсурдным правилам.

Билл Маккиббен (Bill McKibben): Голос выживания

Маккиббен – автор более 20 книг и мировых бестселлеров. Начал карьеру как блестящий журналист, став штатным автором The New Yorker сразу после Гарварда.

В 1989 в книге «Конец природы» показал, что природа перестала быть силой, независимой от человека. Мы изменили саму атмосферу, а значит, «дикая природа» в классическом понимании мертва.

Маккиббен – первый человек, который заговорил о глобальном потеплении не как о прогнозе погоды, а как о моральной катастрофе. В его статьях каждая цифра о таянии ледников становится ударом колокола по обществу сверхпотребления.

Если Ласн учит нас не верить рекламе, а Грэбер – не тратить жизнь на «бредовую работу», то Маккиббен объясняет, зачем нам всё это нужно: чтобы у нас вообще осталась планета, на которой можно быть свободными.

В Adbusters его роль – связывать экологию планеты с экологией разума. Он доказывает, что жадность корпораций, выжигающая леса, – это то же самое пламя, которое выжигает человеческую способность к состраданию.

3. Хроника прямого действия – удары по центрам управления

Журнал Adbusters никогда не был просто бумагой с картинками. Это оперативный штаб, который проектирует события, разрывающие ткань повседневности. Каждое событие запущенное журналом превращает инерцию толпы в осознанное движение.

1. Buy nothing day (День без покупок)

В начале 90-х мир сошел с ума от «Черной пятницы». Калле Ласн и его команда увидели в этом не просто распродажу, а религиозный экстаз потребления и нанесли симметричный удар: призыв к полному отказу от покупок на 24 часа.

Это был первый в истории «вирусный» протест. Люди выходили в торговые центры с плакатами «Ничего не покупай» или просто стояли с пустыми тележками.

Это была стеганография в действии: внешне – обычный покупатель, внутренне – человек, вышедший из системы. Это был акт очищения, самый тихий, но самый громкий бунт против диктатуры кассового аппарата.

Мало кто знает, что первые ТВ-ролики с призывом «ничего не покупать» были официально запрещены к показу всеми крупными ТВ сетями США. Это была победа: запрет доказал, что система боится тишины. Пустой кошелек стал мощнейшим жестом против диктатуры брендов.

2. Tv turn-off week (Неделя без телевизора): Деоккупация внимания

Задолго до того, как смартфоны приклеились к нашим рукам, главным врагом был «голубой экран». Adbusters объявили неделю тишины: миллионы людей по всему миру добровольно выключали телевизоры на 7 дней.

Это была операция по дезинфекции разума. Журнал доказывал: когда исчезает навязанный информационный шум, человек начинает слышать собственные мысли. Это возврат к позиции наблюдателя, который не потребляет контент, а осознает реальность.

Без рекламных инъекций «бессмыслицы» люди вдруг обнаруживали, что у них есть время на жизнь, на детей, на борьбу.

3. Blackspot sneaker (Кеды с «черной меткой»): Эстетический бунт

В середине 2000-х корпорация Nike стала символом эксплуатации труда в странах третьего мира. Adbusters не стали писать петиции, а выпустили свой продукт: анти-бренд Blackspot. Кеды из экологичных материалов с черным пятном на месте логотипа. Черное пятно стало символом того, что человек важнее торговой марки. Вы покупали обувь не ради статуса, а ради солидарности.

4. Кульминация: Балерина против молоха

В июле 2011 года в редакции Adbusters в Ванкувере произошел смысловой взрыв. Глядя на заголовки о финансовом кризисе и миллиардах долларов, спасающих банки за счёт налогоплательщиков, Калле Ласн и его команда поняли: безумие рынка достигло критической массы. Системе требовался не ремонт, а пересборка.

Occupy wall street: Рождение слогана «Нас 99%»

Это не было стихийным бедствием в центре Нью-Йорка. Это была ювелирная работа Adbusters. Журнал разослал подписчикам постер, который сегодня висит в музеях современного искусства и в сердцах миллионов. На нем балерина замерла в безмолвном пируэте на спине яростного бронзового быка – идола Уолл-стрит. Подпись: «Каково наше единственное требование? #OccupyWallStreet. Приносите палатки».

17 сентября 2011 года тысячи людей вышли на улицы Нижнего Манхэттена. На два месяца финансовое сердце мира замерло.

Америка вошла в историческое дежавю, кода первые протестующие ступили на бетон парка Зуккотти. Их воля вернула в наши дни призраков из 1968-го. Те же зернистые тени, тот же дух неповиновения, что превращал тогда общественные пространства в бастионы свободы. Это возвращение йиппи и Джерри Рубина, превращающих клочки скученной и скучной муниципальной городской земли в «освобожденные зоны». Это ожившая повторно глава из книги-манифеста юных 60-х: «Действуй! Сценарии революции!».

В Зуккотти связь поколений обрела плоть: люди заняли парк и создали там автономию. Со своей библиотекой, своей кухней, своей системой прямой демократии. Распахнувший ворота Парк Джерри Рубина наполнил территорию смысловым взрывом, и вновь стал инкубатором будущего. Он превратил пассивный отдых в политический манифест: каждый, кто входил в периметр парка, выходил из-под контроля корпоративного магнита. То был живой стих, упакованный в городское пространство, где иерархия системы рассыпалась под смехом и лозунгами.

Люди доказали, что власть денег рушится перед лицом солидарности живых людей. Мир вдруг увидел, что ловушки «элит» больше не работают.

5. Последняя битва: Ментальная гигиена

Когда в 1936 году бойцы интербригад писали на стенах «No Pasaran!», они защищали физические границы. Сегодня границы проходят внутри наших черепных коробок.

Журнал Adbusters – это не издание о дизайне, это подпольный штаб сопротивления, уже 35 лет ведущий партизанскую войну в джунглях рекламных щитов и торговых центров.

В мире, где алгоритмы соцсетей превращают наше внимание в товар, журнал предлагает самое радикальное оружие – Тишину.

Digital detox: Неделя тишины в эпоху шума

Когда каждый ваш клик кормит систему, единственная форма сопротивления – это исчезновение с радаров.

В тишине, без уведомлений и лайков, восстанавливается способность к глубокому мышлению – тому самому, которое требуется для построения порядка из хаоса. Вы перестаете быть потребителем контента и становитесь наблюдателем своей жизни.

Ежегодный призыв выключить смартфоны и компьютеры на семь дней – это операция по спасению ядра вашей личности.

6. Финальный манифест: Выбор за вами

LIFE всегда показывал мир таким, какой он есть. Adbusters показывает мир таким, каким он может стать, если мы вырвем свое внимание из рук манипуляторов. Это интеллектуальный антифашизм, дух 30-х и 60-х, переведенный на язык цифровой эпохи.

Миссия журнала – не разрушение, а созидание правды. Это напоминание о том, что «под мостовой – пляж», а под слоем маркетинга – живой, мыслящий человек.

Adbusters учит нас, что информация – это такая же среда обитания, как воздух или вода, и сегодня она отравлена. Журнал хочет вернуть человеку право на собственное внимание, создав территорию, свободную от коммерческого диктата. Где нет монополии корпораций на формирование наших желаний. Читать этот журнал – уже значит совершать акт саботажа против пронизывающего нас шума.

Мы живем в эпоху, где каждый рекламный щит – это попытка оккупации вашего разума. Но помните: у вас есть выбор. Вы можете быть «идеальным винтиком» в машине потребления, или можете стать «искоркой» – тем, кто под маской обывателя сохраняет лояльность человечности, а не брендам.

Это напоминание о том, что революция начинается не на площадях, а в момент, когда вы закрываете журнал, выключаете экран и впервые за долгое время по-настоящему видите небо над головой.

Пусть всегда будет солнце, No Pasaran!

Ссылки:

https://en.wikipedia.org/wiki/Adbusters

https://en.wikipedia.org/wiki/Kalle_Lasn

https://en.wikipedia.org/wiki/David_Graeber

https://en.wikipedia.org/wiki/Buy_Nothing_Day

https://en.wikipedia.org/wiki/Screen-Free_Week

https://en.wikipedia.org/wiki/Occupy_Wall_Street

https://en.wikipedia.org/wiki/Digital_detox

О моде, нонконформизме и стрижке овец

Парижская Неделя моды осень-зима — 2026/27 подкинула поводов для разговоров: ах, какие уроды уродские дефилируют по подиумам, как они там окончательно сошли с ума в своих Европах, и прочая, и прочая. На практике все обсуждают один-единственный показ — молодого бренда Matières Fécales (да-да, фекалии в названии вам не померещились), выведшего на подиум моделей в уродливых макабрических масках и образах натуральных упырей.

Телеграм-фантазии на тему «эти извращенцы-европейцы обожают всякое уродство» от реальности далеки. Во-первых, на всех прочих показах Недели моды ничего подобного более не наблюдалось, во-вторых, достаточно вскользь пробежаться по фотогалереям, чтобы понять, что речь совсем не о концепции ugly fashion (то есть «уродливой моды»): пусть ряшки и страшные, зато наряды очень даже люксовые. Для многих это будет сюрпризом, но, вообще-то, конечный потребитель надевает на себя не лицо модели, а платье или костюм, и любые выверты с диким макияжем создаются с одной-единственной целью: во имя хайпа, дабы прессе было что посмаковать.

Что касается истории конкретно с «молодым контркультурным брендом, обратившимся к постчеловеческой эстетике», тут все еще интереснее. Парад уродов в дорогих костюмах на подиуме носит название «Один процент» и имеет своей целью... гражданское высказывание, да. Авторы-модельеры Ханна Роуз Далтон и Стивен Радж Бхаскаран таким образом выразили свое отношение к гнусному капитализму, власти денег и одному проценту мировой элиты, правящей планетой.

Именно их изображают модели — пресыщенных, развращенных упырей-элитариев и дряхлых миллионерш в дорогущих шмотках. Завсегдатаев Бильдербергского клуба и острова Эпштейна. А бесстрашные молодые творцы всему этому противостоят. Вон, глядите, моделькам морды нарисовали.

И все вроде хорошо, все вроде правильно. Проблема только одна: сегодня (и уже давно) так называемая контркультура является прямой обслугой элит. Попасть в список показов Paris Fashion Week с улицы, раскрыв дверь с полпинка, невозможно. И то, что продемонстрировал на подиуме бренд с фекальным названием, предназначено для продажи тем самым якобы ненавистным элитариям. И они купят. С особым удовольствием и усмешкой превосходства: щенятам дали тявкнуть (позволят и впредь), но служить они будут тому самому одному проценту глобальной элиты. И ошейничек им склепают с бриллиантиками, не жалко. Словом, можно только поумиляться, как геройски пчелки жужжат против меда!

Этой подмене уже не одно десятилетие, но год за годом находятся те, кто еще верит, что «андерграундный творец» — существо, чистое душой и всячески порядочное. Увы и ах. Даже если в начале пути это и так, в капиталистическом мире подсадка «молодых бунтарей, представителей культуры протеста» на бутерброд с белужьей икрой и жизнь класса премиум давным-давно поставлены на поток. В музыке этот путь прекрасно иллюстрируют совсем не нищие The Beatles, в fashion-сегменте — так называемая революция Карнеби-стрит 1960-х, когда уличная мода привлекла к себе много внимания и заставила переосмыслить многие подходы, но... в итоге пришла к тому, от чего убегала: люксовым бутикам, историям успеха, глянцевым обложкам и капиталам в банках. После взрывного роста движения хиппи и фестиваля в Вудстоке антивоенная стилистика «детей цветов» прекрасно была подхвачена дельцами всех мастей — чего стоит только один широко рекламировавшийся шампунь, который обещал мгновенно придать грязный вид самым чистым и ухоженным волосам.

Сюда же относится монетизация образа Че Гевары: культовое фото Альберто Корды давно превратилось в инструмент по зарабатыванию больших денег, несмотря на все сопротивление наследников (да и что они всерьез могут сделать?). Самый тиражный снимок в истории мировой фотографии позволяет заколачивать миллионы и параллельно дал нарастить совсем другой и куда более опасный капитал. Столкнувшись с тем, что, даже убив Че, победить Кубу не удалось, наши «западные партнеры» решили дать своему бизнесу заработать. И вместе с тем прибрали к рукам революционные идеи, которые, как оказалось, прекрасно служат их собственным целям, всего-навсего будучи перенаправленными в нужную сторону. Ведь глупые юные овечки готовы тащиться за идеями свободы с восторженным «бе-е-е»: до поры на стрижку, ибо овцы на то и нужны, чтоб их стричь, — а затем и на убой, не сильно задумываясь, о какой именно свободе идет речь и что под ней на самом деле подразумевается. Сегодня «представителей контркультуры», «революционеров» и «нонконформистов» для нового поколения, упирающегося подростковым лбом в извечную проблему отцов и детей, на коленке штампуют — хоть на сцене, хоть на подиумах, задачка несложная.

Мир, не ожидавший подобного цинизма, раз за разом сталкивается с ним в длинной череде организованных США «цветных революций». Белорусы сами повидали это в 2020-м и многое поняли. Как минимум — что все те, в чьи мозги гвоздями вкручена вера в чистоту и непорочность разнообразных борцов за и против, росли не в пробирке. Они — плоть от плоти общества потребления, налепившего погибшего герильеро на часы, трусы, майки и бутылки с алкоголем. Они — за все хорошее и против всего плохого, они противостоят косному миру, нудным старикам с надоевшим «лишь бы не было войны», ничего не понимающим родителям и прочему бла-бла-бла. Скупленное по дешевке мясо, все будущее которого — убиться о баррикады, но до этого момента потребить как можно больше товаров. Контркультурненьких. Протестненьких. Которые им втюхают дяди и тети в дорогих костюмах, купленных на Неделях моды.

Это Виктор Цой работал и жил в котельной — и вовремя погиб, не успев продаться (а желающих его купить в лихие девяностые нашлось бы много), но и его образ пытаются использовать как таран. А вот Сергей Шнуров, якобы главный нонконформист российской эстрады, по совместительству еще и самый дорогой артист на корпоративах 2025 года. Ставка за обычный концерт — 12 млн российских рублей, за частное выступление в особняке олигарха — в среднем 20—25 млн, за съемки в рекламе — около 20 млн рублей. Райдер дотягивает до 3 млн, за меньшие суммы достаточный комфорт «протестному бунтарю» и радетелю за «освобождение белорусских политзаключенных» создать не получится: мало ли, вдруг ангельский голосок просядет или седалище отвалится. В 2018—2021 годах журнал Forbes оценивал доход ядреного «нонконформиста» в 11—13,9 млн долларов в год, сейчас суммы, надо полагать, повыше. И что контркультурного и в этих песнопениях? Разве только матюги, которые, вообще-то, можно послушать и бесплатно, столкнувшись вечерком у магазина с местным алкоголиком — любимцем участковых и звездой квартала. Протест против чистоты речи? О да-а, это ж прямо то, что нужно обществу!

Бернард Шоу еще в 1912 году в пьесе «Пигмалион» в числе героев вывел на сцену мусорщика Дулиттла, который из представителя нищей помоечной «контркультуры» в итоге превратился в богача-буржуа. У нас эта постановка много лет идет в Театре-студии киноактера. Можно сходить посмотреть, сводить детей или внуков. Заодно рассказать им, куда ведет «культура протеста» в капиталистическом мире и почему никаким обеспеченным и благополучным «нонконформистам» сегодняшнего дня веры нет и не будет. Уж слишком у них наглые, сытые рожи. Лоснятся, аки масляный блинчик. И барахлишко в парижских бутиках висит для них, а вовсе не для тех, кто в порыве сложит голову, поддавшись на их призывы. Недешевое такое барахлишко. Что характерно, и кровь на нем не видна. Как-то по-особому обрабатывают, наверное.

Часть Первая "Золотой осёл-2", глава "й, к"...))

Сюрреалистическая мистерия с элементами жанра философского диалога

Из аннотации:
Мужчина среднего возраста, писатель, музыкант и учитель словесности в одном лице, подводит итоги своей жизнедеятельности и в попытке осмыслить свой личный экзистенциальный опыт полностью теряет связь с реальностью, но, к своему же удивлению, искренне этому рад…

Й

«Бам. Бам. Бам-бам. Бам-бам-бам…» — забарабанили капельки уксуса мне в макушку. «Бам-бам, — сказало Жестяное Ведро, — теперь я — твоя голова! Как видишь, при определённом стечении обстоятельств, даже Ведро может выбиться в люди! Потому как Промысел Божий непостижим, а Воля Его безгранична!»
«Вот что бывает, когда в Люди выбивается простое Ведро!, — подумала моя Жопа, — Сразу начинается какой-то абсурд!»
— Это ещё что! — взяла слово Дырочка на моей залупе, — я помню, как Крайняя Плоть возомнила себя Начальником Полиции Нравов, и наотрез отказалась открываться при мочеиспускании. И пока её не приструнило Начальство, Моча вынуждена была изливаться вслепую, потому что я была лишена возможности предварительно посмотреть, куда её из себя направлять.
— Да-а… Да-а-а… Это истина-а!.. Это истина-а!.. — зашелестел волосами на жопе пахучий Внутренний Ветер.
— Бам… Бам… — вновь поддакнули капельки уксуса.
— Раз ты теперь — моя голова, — сказал я Жестяному Ведру, — то может быть, мне можно уже наконец хоть немного побыть Жестяным Ведром?
— Странное желание. — констатировал тот я, головой которого стало Жестяное Ведро, но тот я, что стал Жестяным Ведром сам, ничего первому мне не ответил. Потому что вёдра не разговаривают. Для этого им пришлось бы выбиться в люди, но такая завидная судьба ждёт только тех, кто вовремя умеет подсуетиться, ибо это очень непросто: будучи беспородной шавкой, занять место, которое самими звёздами и, не побоюсь этого слова, Провидением уготовано Великому Человеку, а вовсе не банальному пустому ведру. Хотя, как это ни удивительно, я знаю множество ничем всерьёз непримечательных и довольно примитивных людей, которым нечто подобное удалось…
— Это ты кому сейчас сказал? — спросил меня шёпотом вновь откуда ни возьмись появившийся Микки-Маус.
— Бам-бам! — ответило ему Пустое Ведро.
— Ха-х-ха-х-ху-а! — расхохотался он, — Ну ты прям как котёнок: голову спрятал, а жопа торчит! Кого ты думаешь обмануть?

Но тут случилось нечто неожиданное:
«Ваши документы, пожалуйста!» — тоном, непринимающим возражений, обратился к Микки-Маусу Уксус, и они принялись препираться, поскольку этот Микки был не какой-нибудь там простачок, чтобы по первому требованию в чём-либо повиноваться Прозрачным Жидкостям.
Тогда, воспользовавшись моментом, ко мне — нарочно, чтобы не выдать себя, не поворачиваясь в мою сторону — обратилось Ведро:
— Я не хочу больше быть человеком!..
— Раньше надо было думать, мИлочко! — ответил я, тайно радуясь, как удачно согласовал форму обращения с родом Ведра.
— Ну пожалуйста! Я, Пустое Жестяное Ведро, сказочно виновато перед тобой! Я хочу исправиться и обещаю, что впредь буду сначала думать, а уже потом делать! — продолжало канючить оно, всё так же делая вид перед Уксусом, препирающимся с Микки-Маусом, что молчит и даже не смотрит на меня.
— А всегда ли это правильно: сначала думать, а потом делать? Не бывает ли случаев, когда разумней поступать наоборот; по крайней мере, если действовать сообразно Финальной Цели? — заговорил вдруг во мне Микки-Маус.
— А всегда ли это правильно: сначала думать, а потом делать? Не бывает ли случаев, когда разумней поступать наоборот; по крайней мере, если действовать сообразно Финальной Цели? — заговорил вдруг во мне Микки-Маус.
— А ты хочешь сказать, что тебе ведома Финальная Цель? — спросил я Внутреннего Микки-Маус.
— Одну минуточку. Я должен посоветоваться с Генеральным!.. — ответил внутри меня Микки-Маус.
— Что? — спросил внутри меня я.
— В смысле, с Внешним. — ответил Внутренний. И он действительно уже раскрыл было свой усатый мышиный роток, чтобы спросить об этом Микки-Мауса Внешнего, который в этот момент был занят перепалкой с Уксусом, но тут как раз нечаянно вытеснил из меня собственно Меня. Нет, это не входило в его осознанные планы, но вдвоём нам просто стало «там» тесновато. А поскольку деться мне было больше совершенно некуда, то я вынужден был влезть в того самого Микки-Мауса, с которым Микки-Маус Внутренний как раз только что собирался посоветоваться. Таким образом, ни ответа, ни совета никому из нас получить не удалось. И тогда мы решили действовать на свой страх и риск…

К

«Если что-то Началось, то оно обязательно Кончится!» — считают многие. Но можно ли считать это их мнение, собственно, уж прям Мнением, то есть каким-то окончательным выводом, к коему пришли «они» в результате длительных размышлений, скрупулёзно рассмотрев в ходе этих самых размышлений массу противоречащих друг другу фактов и переработав массу же противоречивых сведений? По-видимому, нет. По-видимому, нет. По-видимому, нет. По-видимому, нет.
Но можно ли, в свою очередь, назвать то, на что опирался только что сказавший «по-видимому», то есть данные, полученные им через визуальный канал его восприятия (раз уж сказал он «по-видимому»), уж прям каким-то таким Видением? То есть чем-то таким, что при определённом угле зрения можно назвать Талантом, ибо есть большая разница между словами «смотреть» и «видеть». А вдруг сказавший «по-видимому» чего-то не увидел или и вовсе смотрел не в ту сторону, а если и в ту, то неверно интерпретировал? Достаточен ли, выразимся так, контент его Предыдущего Опыта для того, чтобы те выводы, которые он сделал на основе увиденного, можно было назвать действительно именно ЕГО мнением? Вероятно, нет. Вероятно, нет. Вероятно, нет.
Высока ли степень вероятности того, что тот, кому вероятность правоты того, кто несколько строк назад сказал, что, по-видимому, мнение людей о том, что всё, что началось, должно когда-нибудь кончиться, вряд ли можно считать уж прямо ИХ мнением, прав в этой своей оценке уровня умозаключений того, кто сомневается в том, что тот, кто прежде сказал «по-видимому» обладает достаточным уровнем Контента Предыдущего Опыта, чтобы его мнение можно было считать не просто веским, но относительно истинным, то есть ценным даже для тех, кто полагает, будто всерьёз полагает, что всё, что имеет Начало должно иметь и Конец?..

— Ху-ху!.. — весело хмыкнула на другом конце телефонного провода Ольга Велимировна, — то есть ты наконец женат и счастлив?
— Ну да. — просто ответил я...

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...

P. S. Если вас по какой-то сложносочинённой причинке взволновал сей текстик, считаю нелишним сообщить, что полная версия данной книжки-малышки ("Повесть о Микки-Мышеле, или Записки учителя") доступна в большинстве ходовых электронных библиотек: litres, ozon, wildberries, MTC-строки и так далее...))) Как в электронном виде, так и в формате "печать по требованию"...