SunHasntDied

Весной 2023 года мы с подругой сподобились наконец-таки выбраться в зловещий Аушвиц-Биркенау - всемирно известный лагерь смерти, расположенный в небольшом славном городке на юге Польши, в Освенциме. Вот, кстати, вид, который открывается на мосту в конце города, по дороге в сам концентрационный лагерь. Вдалеке виднеются синеватые туманные горы, да и в целом на улице стоит прекрасная майская погода, даже не верится, что примерно в километре от этой красоты находится массовое кладбище, где в угоду нацизму нашли свой последний приют около полутора миллионов человек.

Вообще в Освенциме базируется две части концентрационного лагеря - один непосредственно в городе, другой - на отшибе, вдали от цивилизации, можно сказать. Первая часть - это музей и бывшие казармы польских войск. Здесь на входе висит та самая кованая табличка с бессмертными словами: ARBEIT MACHT FREI, которую даже на некоторое время похитили в 2009 году. Впрочем, это отдельная история:)

Меня заинтересовал вопрос - почему немцы использовали именно эту фразу, "Труд освободит тебя"? Покопавшись, удалось выяснить, что это было весьма устойчивое выражение ещё в довоенной Германии. Фраза использовалась как официальный лозунг в борьбе с безработицей, которой тогда было достаточно много. А изначальным источником является крылатое название романа немецкого писателя Лоренца Дифенбаха "Die Wahrheit macht frei" или "Истина освободит тебя".

К сожалению, у меня не сохранились фото тех ворот:( Вот так выглядят дворы.

Здесь ранее располагались казармы военных, но потом фашисты забрали их для своих целей. Там жили даже с семьями. Также там был медпункт, пункты управления, залы для заседаний и так далее. Такой себе мини-городок за колючей проволокой с вышками наблюдения.

В первое время именно там располагались и лагерные узники, но потом немцы решили расширить территорию и начали строить второй лагерь за Освенцимом. Кстати, именно здесь, музее, за панорамными стеклами хранятся те самые пугающие артефакты: волосы, одежда, обувь, протезы, чемоданы и другие личные вещи заключённых.

Фото взяты из сети (нам в самом музее фотографировать было нельзя ).

И да, там располагаются те самые печи и газовые камеры. На стенах тех подвальных комнат до сих пор хранятся следы от ногтей умирающих заключённых. Также там есть карцер с крошечными комнатушками, где ожидали приговора заключённые узники. Расстреливали их на улице, у стены, прямо у карцера.

Теперь перейдем ко второму лагерю. Прежде всего, это огромнейшая территория. Первый лагерь был довольно компактным, можно даже сказать, уютным, если к нему вообще применимо это слово. Второй же лагерь - это здоровенное поле, облаченное в лагерные вышки и в колючую проволоку. На фото видно, что архитектура фасадных строений предусматривает заезд по железнодорожной колее. Собственно, эта дорога и заканчивается внутри лагерной территории.

Здесь стоит вагон как демонстрация того, на чем сюда доставляли всех заключённых.

А вот рядышком, собственно, то самое место, где всех новоприбывших узников сортировал нацистский врач. Тех людей, кто мог работать, забирали в бараки, а тех, кто не прошел отбор - сжигали в печах. Иными словами, здесь устроили своеобразную Спарту, где отбраковывали всех калек, больных и просто ослабевших людей.

Ну и ещё несколько фоток бараков и видов лагеря.

Напоследок хотелось бы оставить здесь памятную таблицу из Аушвиц-Биркенау. Эти слова запечатлены там на многих языках мира:

Это место оставляет мрачное впечатление, потому что стоит только включить фантазию и представить себе воочию, что там происходило, становится дурно. С другой стороны, на территории всего этого лагеря меня не покидало ощущение монастырской атмосферы - состояние покоя и умиротворения. Мне трудно это объяснить, может, кто-то из читателей сможет это как-то прокомментировать.

Кстати, когда мы уже возвращались обратно, то в Освенциме я случайно увидела вот это:

Мемориал посвящается памяти невинных жертв коммунистических лагерей принудительного труда НКВД и комитета государственной безопасности, которые существовали в этом месте в 1945-1946 гг.

PS. Мне тут в комментариях люди пишут, что нужно указать, кто освободил узников, потому что все забыли об этом, кроме россиян. Так вот - не забыли. Моя прабабушка тоже была одной из тех, кто причастен к Великой Победе. Мое большое уважение Советской армии. Помним и всегда будем помнить.

Ну что ж, я украинка и в своем предыдущем посте я обещала рассказать, что происходило с нами. Особого треша здесь не будет, к счастью, сия чаша нас миновала, поэтому я попытаюсь просто и честно описать свою историю. Мы жили на севере Украины, а выехали через неделю после того, как все началось. На Родину после этих событий я еще ни разу не возвращалась.

На тот момент я уже несколько месяцев находилась в родительской квартире и помогала с ремонтом. Надо сказать, мы его практически закончили как раз к описываемым событиям (как вовремя, блин!))). Все происходящее в дальнейшем, наверное, можно описать кратким и емким: “Даже не снилось”. До сих пор, когда я пересматриваю фотографии тех дней, мне кажется, что этого на самом деле никогда не было, что это лишь какая-то больная фантазия родом из параллельной вселенной.

Утро 24 февраля, пожалуй, я не забуду никогда. Оно началось для меня с кошмарного крика матери, пропитанного паникой: “Вставай, война! Началась война!”. Этот крик до сих пор в плохие дни стоит у меня в ушах. Она металась по комнатам и будила поочередно нас, своих детей и 7-летнего внука, моего племянника. Мы все повыбегали в общий зал и в ужасе уставились на большой экран, где вовсю транслировались взрывы по крупным городам страны. У меня, наверное, впервые в жизни затряслись руки; сестра и мать немигающими растерянными взглядами уставились на телевизор. Малыш сидел, вжавшись в угол дивана и, обняв колени, все время переводил взгляд то на мать, то на бабушку, то на меня.

Дальше, конечно, когда первый шок немного спал, были безумные очереди в банкомат, чтобы снять хоть какие-то наличные (в 7 утра-то!), пустые полки в супермаркетах, сумасшедшие очереди на заправках, где люди чуть-ли не дрались за бензин и солярку, бесконечные споры и разговоры в очередях и под подъездами. Моя сестра в первый день войны, когда мы вернулись от банкомата, почему-то вспомнила, что у нее сегодня маникюр, на что получила жесткий ответ от матери: “Какой в пизду маникюр?!”.

Люди в местах скопления спорили, обсуждали, что-то друг другу доказывали. При мне незнакомые между собой пенсионеры с палочками, стоя под аптекой, кинулись друг на друга из-за разговоров о политике. Со стороны это казалось и смешным, и грустным одновременно. И все же, все они одинаково находились в растерянности, в страхе и в некой прострации, что их и объединило. В те дни я заметила одну особенность: между собой внезапно начали по-приятельски разговаривать даже те соседи, которые раньше враждовали и всякий раз при встрече во дворе разворачивались кормой друг к другу.

Чуть позже нас начал накрывать кошмарный вой сирен - пожалуй, я бы даже врагу не пожелала просыпаться под эти завивания. Я бы не сказала, что нас прям бомбили - нет. В первые дни рядом с нашим городом что-то прилетало в соседние села. Подруга, у которой были в тех местах родственники, скидывала мне видео разрушений сельского магазина и домов после прилета. Позже начало прилетать в города в радиусе 50-100 км от нас. Тем не менее, в самом нашем городе находились важные объекты, поэтому, несмотря на относительное затишье, все понимали, что спокойная жизнь там будет под вопросом.

Пришлось побегать и по бомбоубежищам, если их можно так назвать. Я помню, как мы с соседями, с пожилой парой 60+ лет, при сиренах побежали к зданию полиции, где, по заявлениям местных властей, можно было пересидеть. Помню, наш сосед-мужчина, видя наши мучения с тяжелыми рюкзаками, в дороге подшучивал: “Во всем нужно видеть плюсы - представьте, что это бесплатный фитнес! Раз-два, раз-два, правой, левой…”.

Нас, несколько десятков человек, запустили в подвал, где сиротливо стояли неработающие игровые автоматы (видимо, конфискованные). Вдоль стен стояли деревянные лавки, куда посадили в первую очередь детей и пожилых женщин. Я лично расположилась на полу, подмостив под себя взятую из дома подушку. Люди сидели и тихонько между собой переговаривались о чем-то, кто-то молился, кто-то залипал в телефоне. Потом, примерно через 1-2 часа, нас внезапно попросили на выход. Полицейские сказали искать другие места и порекомендовали идти прятаться в горадминистрацию.

Сирены на тот момент еще не прекратились, и мы под эти воодушевляющие звуки да еще и в дождеснег гордой толпою все двинулись в центр города (идти было примерно 20 минут). Правда, как оказалось, зря - в убежище местной мэрии спрятались сами сотрудники и наотрез отказывались пускать туда кого-либо еще. Других же подобных мест поблизости просто не было. Собственно, это был последний раз, когда наша семья пыталась искать убежища от возможных ракетных ударов.

Конечно, начали писать и звонить люди из-за границы. У меня в том числе были хорошие приятели и коллеги с России, и я прекрасно помню, в каком шоке они находились сами, и как они пытались поддержать меня и нас всех. Думаю, это ключевая причина отсутствия у меня ненависти ко всему русскому - я слишком хорошо понимаю, что простые люди по ту сторону такие же, как мы, и не имеют к этому ни малейшего отношения. Ну и вторая причина - кровь, которая течет по моим венам. Во мне благополучно соединились ДНК и украинских, и русских предков. Впрочем, думаю, во многих из нас прослеживается такое же сочетание. Мы давно перемешаны между собой вне политики, гражданства и территориальных границ.

Те первые несколько дней можно назвать потерянными шоковыми днями. Я не могла удаленно работать, как прежде. Как и остальные члены семьи, как и миллионы украинцев, я не отрывалась от новостей. Мы не могли поверить, все время казалось, что вот-вот все закончится. В те дни мои домашние начали вдруг заговаривать о выезде. Я, честно говоря, противилась - почему-то казалось, что нет смысла ехать и что скоро все закончится (ага, еще ремонт не забываем, в который была вложена частица души:)).

Где-то на третий день у мамы резко начало скакать давление, которое я ей сбивала подручными средствами. Наш малыш начал заикаться и до смерти пугался сирен. Мы уже, конечно, не искали прибежища у властей - мы либо прятались в коридоре квартиры, либо спускались в свой подвал вместе с другими соседями. Нередко наш ребенок спал под ночной вой сирен прямо на расстеленном старом пледе на бетонном полу, мы же, взрослые, обычно сидели рядом на теплых трубах.

Я 2 дня бодалась со своими домашними, чтобы никуда не ехать. Но в то же время я прекрасно видела, что состояние у матери усугубляется, там и до инсульта/инфаркта было рукой подать (у нее и так сахарный диабет), а ребенок вследствие такой жизни мог запросто стать пациентом отделения детской психиатрии. Я сдалась. Еще помню, как я тогда перед отъездом побежала в зоомагазин, чтобы купить переноску для кошки. Там было куча народа, толкотня, очередь, переноски разбирали как горячие пирожки. Все те люди стремились выехать. На кассе сидела молоденькая девочка и в какой-то момент у нее затряслись руки. Она закрыла лицо, присела и попросила дать ей 2 минуты, но потом все же совладала с собой и с заметной дрожью продолжила пробивать корма и переноски.

И вот, примерно через неделю после начала войны, схватив в охапку пару чемоданов и 10-летнюю кошку, мы тронулись в путь на польскую границу. С собой у нас были только скромные накопления, личные вещи и наши души. Я так и не набрала с собой вещей, я даже не взяла косметики и основных документов, кроме паспорта, наивно веря, что через 2 недели мы снова будем дома.

Мы не знали, что нас ждет, мы не знали, где мы завтра будем спать и что будем есть, у нас не было какой-то конкретной цели или плана. Но мы точно знали, что хуже уже не будет. Там, за спиной, оставался ад, где разворачивалась полномасштабная война, где горе и смертельная жатва только набирали обороты, и где миллионы несчастных людей со всем сердцем начинали верить в победоносный завтрашний день.

PS. Потом, конечно, была Польша, затем - Германия, в которой мы пробыли примерно полгода, да и много чего есть еще рассказать) На днях еще напишу продолжение. Спасибо тем, кто дочитал!

Я наблюдаю за ней уже очень давно. Дайте ка подумать… да, уж 20-тый год на исходе, как я с некой гордостью и с тайной радостью на душе несу этот пост. Моя девочка выросла за это время и превратилась в настоящую красавицу с пронзительно серыми глазами. Мне пришлось ее покинуть, когда ей было всего зелёных 13 лет, но я клянусь вам, что с тех пор я всегда был рядом, насколько это возможно в моем положении.

Вот ей 15. На улице расцветает буйными красками весна. Она поспешным шагом возвращается из музыкальной школы и с гордостью несёт домой тот самый сертификат об окончании учебы. Светит солнышко, щебечут птицы, она летит дворами в родную квартиру, а в ярких глазах игривыми чертиками плещется сама жизнь. Я же стою в одном из дворов на ее пути и искренне радуюсь вместе с ней, провожая ее своими беспокойными глазами.

А здесь нам уже 18. Моя малышка возвращается из институтской дискотеки, устроенной в честь Дня Студента, но не одна: рядом с ней идёт улыбающийся симпатичный парень, который впоследствии и станет ее половинкой. Не сразу, конечно, а лет через надцать они встретятся в совершенно другой стране и продолжат вместе этот путь, начатый когда-то под сиянием серебристых звёзд ноябрьского неба юности. Не спрашивайте, откуда я это знаю. Впрочем, все это будет потом, сейчас же они, молодые и такие красивые, весело щебечут о чем-то своем, на языке первой любви и гигантских ожиданий от жизни. Я снова провожаю их взглядом в темноте встречного двора и шепотом благословляю.

А вот тут немного страшный момент: моя 25-летняя малышка барахтается в море на расстоянии примерно 20-30 метров от берега. Начался прилив и в какой-то момент она не почувствовала берега. Грести назад тяжело, море не выпускает из своих объятий. В тот момент у меня сердце ушло в пятки - вот, пишу и снова чувствую беспокойную дрожь в руках. Мир в какой-то момент стал невесом, все звуки пропали, кроме молитвы, когда молились и я, и она одновременно. Нас бросает по волнам, она из последних сил удерживается на воде, а я держусь рядом и проклинаю свое бессилие. Но пути Господни неисповедимы. Я в отчаянии закрываю глаза, ещё мгновение - о, я вижу, как к ней на всех парах подплывает славная женщина и аккуратно сзади толкает к берегу! Я в тот момент обрадовался, как маленький визгливый щенок, разве что хвостом не крутил в разные стороны! И я, и я сзади помогаю этой святой женщине изо всех сил, правда, уж не знаю, почувствовала она это или нет.

А вот мое солнышко на севере, взбирается на гору в Бергене. Ох, ну какая же красота, не правда ли? У нее перехватывает дух от удивления на вершине - северный город лежит у подножия как игрушечный, и со всех сторон фьорды неприступными скалами охраняют его от диких ветров и штормов. Я стою рядом и обнимаю 30-летнюю ее, измученную и счастливую. Собственно, мне больше для счастья ничего и не нужно.

Она и плакала, и смеялась, и грустила, и злилась, были и взлеты, и падения, впрочем, кого на земле обошли эти прекрасные эмоции стороной? Они невидимой нитью соединяют все живое, делая все похожим друг на друга, но в то же время таким невообразимо разным. Но каждый раз, когда ей было больно или по-настоящему весело, я всегда плакал и смеялся вместе с ней. Я думаю, она это чувствовала, вот уж чего у нее не отнять, того не отнять; врождённая интуиция у моего ангела всегда была на высоте.

А вот и тот самый особенный день. Мой день рождения. С красиво распущенными по плечам темными волосами, в осеннем пальто и с ослепительно белыми розами она, немного грустная и молчаливая, садится в такси и даёт команду «Едем на кладбище за городом». Сумерки уже вступили в свои законные права, а декабрьские деревья на фоне зимнего неба одиноко машут мне своими ветвями. Я уже жду её там, с сияющей улыбкой и с тёплыми щедрыми объятиями. Моя красавица тихой грациозной поступью подходит к моей обители, кладет цветы на холодный мрамор и мягким нежным голосом произносит: «Ну здравствуй, папа».

С тех пор, как это началось, прошло достаточно времени – думаю, не меньше сотни приступов. Взгляд моего кота свидетельствует, что я изменился не менее чем на 180°С. Нет, я не стал покупать дорогие вещи, не нашел дополнительную работу и не проводил на себе никаких пластических операций. Что-то изменилось изнутри. Мне сложно это описать, но все же, я попробую.


Мой заказчик, старый добрый Фрэнки, думает, что я просто отличный новеллист, молодой талант, который ему удалось найти в огромной навозной куче. Дело в том, что Фрэнки – владелец сети сайтов, и для одного из его детищ я создаю истории в стиле «хоррор». Писательство меня неплохо кормит на самом деле. Кстати, не только меня, но и моего кота Добби тоже.


Но Фрэнки не знает самого главного – я ничего не придумываю. Я просто описываю то, что вижу. Иногда истории мне рассказывают голоса, и в такие моменты я быстро перепечатываю услышанное, терзая свою старушку-клавиатуру.


С тех пор, как это началось, я начал видеть ее печати. На самом деле запечатан каждый. Она преследует все живое – например, моего соседа, от которого не так давно ушла жена. Я уже привык видеть ранее веселого и полного надежд, а теперь – опухшего по утрам и с постоянным перегаром, Джона с серой, толстой веревкой на шее. Петля с каждым днем становится все отчетливее. Или продавщицу из местного магазинчика с кровавой раной в голове, нанесенной бытовым топором. Она дежурно улыбается мне, даже не подозревая, что струйка крови в этот момент от топора на темечке стекает ей по лицу прямо в рот.


Поначалу я не мог спокойно на это смотреть и меня все время тошнило, но со временем ко всему привыкаешь. Мне кажется, что мой кот видит то же самое – немигающие круглые глаза и легкая дрожь по рыжему пушистому телу выдают его с потрохами. Думаю, нам бы было о чем с ним поговорить.


Иногда я хожу к врачам. Обычно – осенью, когда воздух становится прохладнее и свежее. Именно в это время года я начинаю все видеть и чувствовать особенно остро. Тени становятся контрастнее и объемнее, уличные огни начинают бить в глаза, сливаясь в яркий радужный шар, а привычные звуки почему-то начинают пробивать меня прямо в сердце, отдавая мерзопакостным звоном в ушах.


Но все бы ничего, если бы не кошмары наяву. Мне все время в такие периоды снится один и тот же сон: я еду за рулём, за окном светит солнце, монотонно играет радио и, казалось бы, ничего не предвещает беды. Идиллию вдруг перебивает телефонный звонок. Играет хитовая Every breath you take и я улыбаюсь - это моя любимая Джейн. Да, она уже вернулась из магазина и явно что-то забыла докупить, поэтому, собственно, сейчас мне поступит поручение - заскочить в маркет и взять 2 кг огурцов. Или масла и йогурта.


Я тянусь за телефоном, но он выскальзывает из руки и падает на пол. Я наклоняюсь и через 2 секунды мир разбивается на 1000 частей. Каждый раз сон заканчивается пугающей черной пустотой и зеркальными острыми осколками, которые летают в невесомости и ранят меня по всему телу. Я кричу, но рот словно заклеен скотчем - оттуда не вылетает ни звука.


С тех пор, как это началось, я нахожусь под пристальным наблюдением «душевных врачевателей». Они разные, за эти годы я перевидал всяких - и несколько молодых самоуверенных, вечно спешащих талантов, и старых волков психиатрии, которые натренировали ласковый взгляд, мягкие жесты и научились правдоподобно соглашаться с пациентами во всем. Не скажу, что их методы мне помогли, нет. Таблетки лишь помогают уснуть мучительным сном. Иногда, правда, мне колят прозрачный раствор, от которого стынет душа. Я будто замораживаюсь и становлюсь неподвижным как старая дубовая форель по акции, которую я имел несчастье в прошлом году купить у торгашей Доннеров в их недомагазине. Но потом все проходит, я оттаиваю и снова начинаю писать.


В последние полгода я имел дело с Лукасом Холлом – с приятным и умным 35-летним психиатром, подающим надежды в узком кругу научного мира. У него не было половины лица, одна рука была вывернута под невероятным углом, а вместо мозга сочилась кровавая каша. Чем больше я общался с ним, тем тяжелее мне приходилось - с каждым разом кровь становилась все отчётливее. Пока он раскладывал передо мной свои картинки или что-то писал в своем неизменно потрепанном блокноте, налитые красные капли блестели под солнечными лучами, обволакивающими доктора сквозь жалюзи уютного кабинета, и медленно стекали вместе сжидким мозгом на письменный стол, на все эти записи и прочее оружие психиатрического клана.


Клянусь, в какой-то момент, входя в его кабинет, я начинал пугаться от увиденного. Где-то через 2.5 месяца знакомства я не выдержал и сказал ему, пожелав держаться подальше от смертоубийственных машин и трасс. Но вместо адекватного восприятия разумного совета в ответ я лишь увидел усилившийся профессиональный интерес в его маленьких цепких серых глазах. Он так ничего и не понял.


Я не терял надежды. Я потом ему еще сотни раз говорил, но он просто делал вид, что верит мне, за что и поплатился. В прошлую среду, когда я, как обычно, пришел на прием, доктора не было на месте, а из подслушанного у медсестер разговора я узнал, что этот сукин сын все-таки влетел под грузовик на своем красном Форде. Мой прием перенесли на другую дату.


С тех пор, как это началось, я начал видеть отпечатки пальцев в зеркалах. Изнутри. Их много, и они разные. Иногда среди них встречаются совсем детские размеры. Если постучать по зеркалу, то можно услышать ответный стук. Пару раз я вовсе ночами просыпался от скрежета – такое чувство, будто кто-то царапал зеркало изнутри.

Добби обычно в такие моменты залезает ко мне под одеяло и мелко дрожит. Предатель, как будто только ему страшно.


Но иногда мне становится действительно жутко. Осенними вечерами, под тоскливый вой ветра и дождя, из старого зеркала выходит серая дымчатая тень. Меня прошибает сильный озноб. Она медленно идет по комнате. У нее не видно глаз или рта, но по очертаниям можно узнать привычное строение тела. Ну, или того, что должно быть телом. Мне хочется умереть.


Она садится напротив и скрипучим голосом, напоминающим скрип половиц, начинает снова говорить, и все о том же. О той жуткой аварии, произошедшей 5 лет назад. О 19-ти маленьких детях, которые никак, ну никак не хотели умирать. И о несчастном проклятом водителе школьного автобуса, которого потом суд признал невменяемым…

Через 8 месяцев после Конфирмации я был уже выпускником и готовился поступать в Бостон. В церкви я стал бывать уже реже - родителям говорил, что у меня идет подготовка к поступлению. Но на самом деле я просто пытался удержать равновесие и не сойти с ума. Я не понимал, что мне делать - убежать в Тибет на випассану к буддистским монахам или же бежать в полицию и рассказывать обо всем, что я вижу. Но ни первый, ни второй варианты меня не устраивали - я видел, что среди полицейских тоже нет святых. Они бы просто сочли меня за идиота и сдали психиатрам.

Однажды родители все же уговорили меня сходить с ними в церковь. Приближалась Пасха, на улице стояла хорошая весенняя погода. Знаете, это один из таких деньков, когда хочется жить на полную грудь и в глазах даже у глубоко пожилых стариков появляется наивная, но прекрасная надежда.

Я тоже на фоне расцветающей природы зарядился позитивным настроением и решил на некоторое время забыть обо всем пережитом и расслабиться. Но, только увидев Фрэнки, через секунду я похолодел. Мальчик за его спиной уже был не один.

Рядом с ним стояла девочка примерно того же возраста. У нее были спутанные грязные кудряшки на голове. Ручками она пыталась поправить цепь, которая висела мертвым грузом на ее шее. Опустив взгляд чуть ниже, я увидел, что ее темно-синие лосины были окровавлены. На ручках и на груди возле шеи у нее были жуткие темные синяки.

“Возлюбленные! Будем любить друг друга, потому что любовь – от Бога, и всякий любящий рожден от Бога и знает Бога. Кто не любит – тот не познал Бога, потому что Бог есть Любовь” - голос Фрэнки тем временем звучал, слово громогласная труба, и разносился по всем закоулкам церкви. Я оглянулся по сторонам: все сидели, как под гипнозом, и внимательно слушали пастора.

Он вещал и вещал - на него словно снизошло вдохновение, которое передавалось и прихожанам. Мои родители вслед за остальными в унисон повторяли: “И не введи нас в искушение, но избави”, а тем временем в окрестностях без вести пропадали дети.

Никто не видел настоящего пастора, кроме меня. Люди видели лишь маску невинной кроткой овцы, тогда как я приходил в ужас от волка, который скрывался внутри. Сидя на той проповеди и слушая заветы о любви, я и принял самое важное в своей жизни решение.

***

Через месяц он лежал передо мной, преисполненный страхом, а в его бегающих глазах читалось отчаяние и попытки сбежать. Его руки и ноги были крепко скованы скотчем - ох, я позаботился об этом в первую очередь! Мы находились в сыром холодном подвале. Хоть я и позаботился о подходящем освещении, это все равно не спасало ситуацию. Сама атмосфера в том помещении была жуткой.

Я долго обдумывал, стоит ли брать на себя тяжелую судейскую роль. За неделю до этой нашей встречи я проник в его дом, пока он благовествовал с церковной сцены о любви и прощении. Конечно, я нашел нужные подтверждения - цепи, которые я искал, были замурованы в одну из стен. Он даже не потрудился их очистить от крови. Возле них я нашел и маленькие сломанные ногти - нетрудно догадаться, кому они принадлежали.

Найденные доказательства только прибавили мне злости и решительности. Конечно, “возлюби ближнего своего” - но разве спасение мира от этого зла не является проявлением любви к человечеству? Разве количество несчастных пропавших детей за его спиной не будет увеличиваться с каждым годом?

Он умолял меня не делать этого, пока я готовил нож. Его рот не закрывался, но мне было плевать на его возгласы. Мое внимание было занято другим - образы детей, стоящих рядом, становились с каждой минутой все отчетливее. Я четко видел их маленькие израненные ручки, я слышал их сбитое дыхание сквозь слезы. Казалось, что их муки становились все сильнее.

Первый удар пришелся по животу. Я быстро понял свою ошибку - я только ранил его, но не убил. Кровь, крик, переходящий в стоны, спазм. Я замахнулся, чтобы ударить в грудную клетку, но тут кое-то заставило меня замедлиться.

Его глаза. В них я прочитал граничный ужас и неподдельное удивление. Он видел в этот момент не меня, он видел над собой своих жертв! В момент смертельного удара он лицом к лицу встретился с местью этих детей…

***

Прошел ровно 1 год. Я успешно учусь в Бостоне, осваиваю гранит науки, стараясь оправдать вложения моих добрых родителей. Они так же дисциплинированно посещают еженедельные проповеди, правда уже от другого священника, ведь первый пастор, согласно полицейским сводкам, пропал без вести, как и двое детей до этого.


Отношения с другими студентами у меня складываются замечательно и я даже начал встречаться с девушкой, которая учится здесь в колледже. Мои видения, конечно же, никуда не ушли и по утрам, собираясь на учебу, я уже привычно в зеркале подмигиваю Фрэнки, выглядывающим из-за моего плеча.

Прошло 3 дня. Я постепенно начал приходить в себя и снова проводил вечера в мечтах, вспоминая взгляды Люси на уроках. В один из этих дней вечером мы с родителями лежали на диване перед телевизором и смотрели какое-то развлекательное ток-шоу. Отец периодически засыпал и начинал отвратительно храпеть, но мама его бодро будила легким ударом локтя под ребром. Я же весь окунулся в розовые мечты, представляя, как признаюсь в любви своей очаровательной соседке. Но тут что-то заставило меня выплыть из полусонной дремы и насторожиться. На экране уже были новости и там была фотография пропавшего ребенка… О боги, я мог бы поклясться - это был тот самый ребенок, которого я увидел на Конфирмации!

Тем временем диктор на экране не останавливался. - “9-летний Донован Тайлер пропал неделю назад, когда возвращался от друга домой. На мальчике в момент пропажи была светлая майка, темные джинсы и легкая ветровка. Если кто-то видел ребенка или знает о его местонахождении, просьба сообщить по номеру…..” .

Я догадывался, куда пропал мальчик. И отчетливо понимал, что его уже нет в живых. Но я все еще не верил сам себе. Я настойчиво отгонял от себя темные мысли, словно назойливых мух. Ну не может Фрэнки, не может! Я помнил, как мы с ним весело проводили время в христианском лагере, куда меня отправляли родители в мои 10 лет. Он ведь был таким заботливым! Когда я, играя с другими ребятами, поранил себе колено, он лично мне дул на ранку, когда наносил дезинфицирующий раствор, чтобы не болело. То, что происходило сейчас, напоминало кошмар.

***
С тех пор я начал их видеть. Почему-то особенно много их было у успешных врачей, которые часто работали в престижных клиниках и получали по 300 тыс. долларов в год. В нашей церкви часто на воскресных проповедях бывал солидный хирург мистер Кирстон, коренной американец с шотландскими корнями. Он никогда не бывал один. Кроме чопорной супруги с перекошенным от высокомерия лицом, которая ревностно посещала с ним все проповеди, за его плечами вечно парила толпа: девушки, дети, мужчины. Многие из них были с обезображенными лицами, у кого-то не было руки или ноги, но мне особенно запала в душу молодая красивая женщина с распоротым животом. Она держала на руках окровавленного ребенка и пела ему колыбельные. Я клянусь, я мог даже расслышать отдельные слова этой потусторонней песни!

Вы даже не догадываетесь, сколько людей лишены умиротворяющего одиночества и прокляты жить в сопровождении! Вы даже не можете себе представить, кто эти люди! Отзывчивого добродушного соседа, которые регулярно на день Благодарения присылает вам индейку, с потрохами выдает бледная девочка лет 12, которая с ненавистью смотрит ему в спину. Приятную соседку-бабушку, которая стоит с вами в соседней очереди, выдают безумные глаза отравленного молодого парня, который в исступлении смотрит ей вслед, захлебываясь в собственной пене.

С тех пор я начал обходить стороной сотрудников полиции и госпиталей. При взгляде на именитых заслуженных врачей я видел за их спинами целые театральные представления. С полицейскими было немного по-другому - у многих из них за плечами умирали молодые мужчины в военной форме, а порой и женщины, закутанные в восточные платки. Они нередко держали на руках красивых черноволосых детей, которые плакали и прижимались поближе к маме.

Меня в особенности поразил мужчина, одетый в длинную светлую рубаху, который умоляюще смотрел на полицейского и прикрывал собой двоих детей лет 2-3 и женщину. У него на груди зияли две дыры, из которых сочилась кровь. Дети плакали - ох, клянусь, этот плач до сих пор в плохие дни раздается в моем сознании. “Виновник торжества” же проверял у моего отца документы на дороге, когда мы ехали на пикник всей семьей. Он даже не подозревал.

***