Приговорённые
День первый
Ладья покидала остров со стремительностью напуганного зайца. Гордей обреченно взирал на белый парус, уменьшающийся с каждым ударом сердца. Отворачиваться не хотелось. За спиной ожидало лишь поганое место да столь же поганые люди.
– Будет с тебя зенки пялить, – просипел Вук. – Или до скончания веков решил простоять?
– К чему спешка? Солнце быстрее не закатится и не взойдет.
Вук нарочито грубо дернул за цепь. Кандалы с остервенением впились в лодыжки. Под издевательский смех Гордей упал в сырой песок. С трудом подавил желание бросить комок в рябую харю – отточенные с годами сдержанность и благоразумие кричали о том, что затея дурная. Где ему, хромоногому, выстоять перед широкоплечим детиной.
– Остров миленький, – язвительно заметил Вук. – Не похож на кол или топор палача, но оставаться на берегу я не собираюсь. Без стены за спиной чувствую себя, как без порток.
Гордей поднялся и брезгливо отряхнул налипший песок. В былое время он мигом созвал бы стражу и Вук получил бы с десяток ударов батогами, но сегодня работало право сильного. Вдобавок палач то ли поскупился, то ли поглумился, но цепь подобрал столь короткую, что невольно приходилось вдыхать смрад немытого тела. Не спасали даже легкий бриз и благоухание прибрежных трав. Сам Вук будто не замечал сковывающих его кандалов – небось не впервой.
– Он верно говорит, судья, – подала голос Ясна. – Присмотрись хорошенько. Чьи косточки торчат из песка? Не таких ли копунов?
Пробитый череп таращился на Гордея пустыми глазницами, точно сказать хотел, что вот он я, такой же неудачник, бросивший вызов судьбе. Уютное, казалось бы, побережье обманывало. Ничуть не спокойнее оно рощи, что раскинулась неподалеку. Не выжить здесь, разве что кинуться в воду и уплыть, но с цепями и версты не продержаться.
Ясна склонилась над черепом. Провела пальцем по отверстию во лбу и цокнула языком:
– Ровное. Без трещинок. Он еще живой был или помер?
– Вот не похер, – отрезал Вук. – Такую же дыру захотела?
Она помотала головой.
– То-то же. Я хочу осмотреть, где нам придется дни коротать. И вы пойдете за мной, как послушные собачки на цепях. Кто упираться станет – вразумлю кулаком. Валандаться и уговаривать не намерен. Перво-наперво отыщем ночлег и пожрать, – Вук подопнул обглоданную рыбину. – Без крошки в кармане бросили, суки. А с такими погремушками на руках и ногах не поохотиться толком. Хоть бы тесачок оставили мой любимый. Авось чем-нибудь разживемся. Ну, ходу!
Вук решительно, насколько позволяли кандалы, двинулся к роще. Гордей, подгоняемый натянутой цепью, плелся следом. Замедлить ход не позволяли мрачное обещание Вука и его сбитые кулаки. По песку шагалось сносно, однако едва различимая тропа вскоре вывела их к зарослям и корням, которые норовили уколоть босые ступни или забиться в звенья.
Ясне приходилось легче – сковали ей не лодыжки, а запястья, да и цепь изготовили по меньшей мере с косую сажень. Успевала она и осмотреться, и травки пособирать: то цветок отыщет алый, то листок душистый. Ловкие пальцы собирали пучок, перематывали светлым волосом и отправляли добычу под сарафан.
– Ты же не венок делаешь? – заинтересовался Гордей.
– Не девица уже в венках красоваться, – откликнулась Ясна.
– Тогда зачем собираешь?
– Лечить. Успокаивать. Иной порез убить может без должного ухода. Как ты гной уберешь без трав? Как раны затянешь?
Ясна вдруг опустилась на колени и вытащила из земли багровый корешок.
– Вот этот, смотри, боль уймет, если пожуешь чуточку. Только целиком есть нельзя – в беспамятство провалишься такое, что петух не разбудит. В каждом растении хорошего и дурного полно. Не всем дано разобраться.
– Знахарство, – не оборачиваясь, бросил Вук. – Уважаю. Девка ты не из простых, сразу видать было. За что с нами угодила?
Издали остров казался небольшим, вблизи – необъятным. Когда берег скрылся за зеленой стеной, Гордей на мгновение ощутил себя вблизи родного села. Вот-вот в просветах мелькнут окраинные домики, тишину разрежут визги детворы, давнишний знакомый поинтересуется, где пропадал и как здоровье. Остров будто бы насмехался над такими наивными мыслями. Бил корнями по ступням, лез паутиной в ноздри, метил острыми ветками в глаза. В зарослях мелькали желтоватые кости. Не звериные – человечьи.
– За ведовство и богохульство, – отвела взгляд Ясна. – Отец говорил, что голова у меня дурная да задница в иголках. На месте не сидится, нос совать везде пригодится.
– Не за то, что мужа сгубила? – не выдержал Гордей. – И его родителей заодно. Раздуло их от твоих корешков, как недельных утопленников.
– И за это тоже. Замужеством хотели излечить меня от дурной головы – ан не вышло. Грехов на мне хватает, не спорю. Потому и на ордалию вызвалась. Коли умру – так тому и быть. Ничего не потеряю. Коли выживу… да что гадать. Поживем – увидим.
– Опасная девка, – заметил Вук. – Люблю таких.
От знакомых дворян Гордей узнал обо всех, кто выбрал ордалию вместо смертного приговора. Трое таких за последний месяц нарисовались. За ведовство Ясне положены были удары батогами. За богохульство – заточение в монастырь лет на пять. И то, и другое пережить нехитро. Но отравление трех человек заслуживало только смерти. Сочувствия к умершим Гордей не испытывал. Ясну и так выдали замуж за нелюбимого, а тот поколачивать ее принялся за всякую провинность. И родня ничуть не лучше. Ясна оказалась не из тех, что терпят. Смерть ее ждала легкая – топор палача. Не сравнить с четвертованием или погребением заживо. Тем удивительнее, что Ясна вызвалась на ордалию. Надеялась, видать, на милость своих темных богов.
Вук остановился и завертел головой. Ноздри шумно втянули прохладный воздух. Гордей покачал головой: повадки звериные и натура такая же.
– Что, судья, морду воротишь? – Вук двинулся вверх по холму. – Сам-то хоть раз бывал за городом?
– По осени каждый год охотился. Бывало, и на медведя.
Вук хохотнул.
– Охотился он. С дюжиной холопов небось? Ты хоть добычу видал живой или тебе сразу на стол запеченного кабана подавали?
Ясна фыркнула. Гордей насупился, несмотря на долю правды в обидных словах. Зверя выслеживали и загоняли крестьяне. Воду и припасы носили они же. Однако, в отличие от прочих дворян, тетиву спускал Гордей, и промахивался редко. Добычу делил честно, каждому по заслугам. Впрочем, оправдываться он не собирался. Вук – другая вода, не чета Ясне. Матерый разбойник и лиходей. Года этак три назад Гордей лично приговаривал его за татьбу к битью батогами, но видно наука не дошла. Обратили Вука в холопство, а он своего же хозяина зарезал, золотишко обнес да бросился скрываться по деревням и лесам. Прямая дорога на кол. Деревяшке в зад Вук предпочел ордалии. Продлил жизнь на три дня и радовался тому до умопомрачения. Знал ли он, что участь, уготованная островом, могла оказаться еще гаже?
Ощутив прикосновение маленьких ножек на загривке, Гордей инстинктивно прихлопнул насекомое ладонью. Брезгливо очистил пальцы от липкого тельца мухи. Слава Триединому Богу, что не слепень. Вспомнилось, как еще ребенком он остановился возле стада коров и уставился на жужжащее облако, заслоняющее солнце. Как пропустил мимо ушей тревожные крики матери. Как несколько дней напролет расчесывал укусы и метался от жара. Давно это было, а воспоминания все такие же яркие.
Едва уловимое движение среди деревьев заставило Гордея остановиться. В листве пряталась нескладная белесая фигура. С двух витязей ростом, но тонкая, как ствол рябины. В тени сверкали желтоватые глаза. Двое мелких и один с яблоко величиной.
– Какого лешего встали? – нахмурился Вук.
Ясна приложила указательный палец к губам. Вук недоуменно уставился в заросли и едва слышно охнул. Фигура отступила вглубь. Вспыхнули и погасли глаза. Тихо стало на острове, даже птицы смолкли.
– Это… – сдавленно проговорил Вук.
– Морочник, – кивнул Гордей.
Он не сразу осознал, как часто колотится сердце. Страх пришел с опозданием, и теперь грубыми толчками наверстывал упущенное.
– Сколь животины лесной встречал, а такой твари не видывал. Будто волчиха его родила от коня, – Вук поежился. – Чего же не напал? Осторожничает?
Ясна звякнула цепями.
– Играется. Не слыхал, что люди говорят? Морочник страсть как любит поизмываться перед смертью. Села наши веками изводил, пока царь не велел на откуп лиходеев отдавать. С тех пор только их мучает, но люди-то помнят. Деревенька по-соседству с нами целиком сгорела, а в углях черепа нашли проколотые. И ведь ночами до этого огоньки видали, то в одном доме, то в другом.
Не просто так Ясну-отравительницу в ведовстве обвинили. Гордей подивился ее знаниям. В городе слухов тоже хватало – один заковыристее другого. Говорили о шестиногом звере и чудище крылатом. Травили истории о рыбьих плавниках, паучьих глазах и змеиных клыках. Завсегдатаи кабаков заливались, кто во что горазд. В одном лишь сходились: Морочник никогда не убивал сразу. Трепал нервы, с ума сводил. Медленно, как молоко створаживал. Такова его природа.
– С кандалами от него не убежать, сука. И голыми руками не свалить. Забьет нас Морочник как свиней.
– Лучше бы кол выбрал, – не удержался Гордей.
Кулак прилетел ему в грудь. С протяжным хрипом Гордей согнулся пополам. Последний раз его били в далеком детстве – никто не смел поднять на дворянина руку в страхе ее потерять. Никто, кроме гнилозубой образины, осужденной к смерти.
– Я бы повторил, – Вук с довольным видом потер кулак. – Да зашибить боюсь. Неохота тушку за собой таскать.
– Окстись! – приблизилась к нему Ясна. – Морочник уже показался, а ты так и не нашел место для ночлега.
Вук сплюнул.
– Рот закрой, девка. Найду место.
Рывком цепи заставив Гордея подняться, он угрюмо зашагал дальше, однако не так решительно, как прежде. Каждые пару десятков шагов Вук озирался и прислушивался. Тревожно шуршала листва, мурашками на коже отдавался хруст веток. Трое приговоренных хранили молчание. Гордей высчитывал время до заката. Три дня пережить. Если Триединый Бог и поможет, то именно ему. Не разбойнику, убивавшему ради наживы. Не отравительнице и богохульнице. Гордею поможет – доброму семьянину и верному послушнику. Да, оступился. Взял золото за приговор, бес попутал. Грех невелик. Да и золото оное ушло на дом для жены и дочери. Десятина, как положено, отдана церкви. Разве справедливо умереть за такое?
– Не пристанище, а царский дворец, – оживился Вук. – Говорил же, найду местечко.
Ровная поляна повидала множество ордалий. Приговоренные, останки которых были раскиданы по вытоптанной траве, оставили древесину для костра, заострили палки с камнями и соорудили слабое подобие частокола, вселявшего робкую надежду. На обрывках ткани разложили для сушки ягоды и коренья. Подвесили на ветви погремушки, сделанные из ракушек и волос. Подготовились к встрече с Морочником, только не помогло.
Пройдя по засохшим брызгам крови, Гордей обнаружил изувеченные тела с пробитыми головами. Прикованная друг к другу троица еще не успела разложиться. Последняя партия лиходеев отбыла в конце весны. Стало быть, они лежали.
– Надо расчистить, – сказала Ясна. – Живым с мертвыми коротать ночи – к беде. Хворь подцепить можно.
Вук поднял кустарное копье и указал острием на Гордея:
– Надо, так расчищайте. Я на страже постою.
Потрескивал костер. Чуть слышно звенели цепи. Громко стонала Ясна. Точно дразнила Гордея, на грех подбивала. Он отвернулся от потных тел и переплетенных рук, но соблазнительный женский голос продолжал будоражить мысли. Не Вук ей приглянулся, тут и гадать не надо. Ясна привязывала к себе защитника самым надежным способом. И потом, вздумай она воспротивиться, Вук взял бы ее силой. Остров как будто был предназначен для его нужд.
Вдобавок желудок стягивало узлом. Сушеные корешки и ягоды сгодились для того, чтобы уладить голод, но ненадолго. Гордей закрыл глаза и зашептал молитву. Отдал дань уважения Триединому Богу. Не забыл о жене и детях. Он хотел верить, что о нем тоже не забыли, и просили о снисхождении в каждом ритуале. Милостив Триединый Бог, но не каждому откликается.
Стоны утихли. Раздался смачный шлепок. Ясна взвизгнула.
– Хороша, девка. Умаяла, – Вук поднялся с наспех сооруженного из ткани ложа. – Отлить хочу. Ну-ка встали все, иначе прямо тут ссать придется.
Голос его эхом закружил по поляне – закружил на разные лады, и шепотом, и рыком. Гордей завертел головой, тщетно выискивая источник звука.
– Морочник голову кружит, – шепнула Ясна.
Показываться на глаза существо не спешило. Сверкнули вдалеке знакомые желтые глаза или, быть может, недобро сыграли в темноте искорки огня.
– Выходи! – заорал Вук, поднимая копье. – Или струсил?
Возле частокола зашуршала трава.
– Так ты встречаешь старых знакомых? – прокаркал низкий голос.
Ясна и Гордей переглянулись. Вук переменился в лице. Напускной гнев уступил растерянности.
– Тихон? Ты ли это? – Вук опустил копье. – Быть того не может.
– Признал? Жаль. Богатым не быть.
Нареченный Тихоном человек вышел на свет. От его вида Гордей невольно перекрестился. Налитые чернотой глаза не уступали обсидиану. Кожа отдавала бледностью даже на фоне трепещущих языков костра. В подгнивших ранах резвились личинки. Глубокая борозда пересекала горло от уха до уха. Человек с подобной раной не мог говорить, не мог ходить, но все же ходил и говорил.
– Морок, – охнул Вук. – Не всамделишный ты. Уйди прочь, нечистый.
– Как же уйду, когда должок вернуть надобно? – Тихон осклабился, обнажив беззубый рот и ссохшийся язык. – Бес с ней, с добычей. Но по горлышку-то ножиком нехорошо-о-о.
Вук предусмотрительно выставил перед собой копье. Тихон издал ехидный смешок, рванул вперед и позволил острию пройти сквозь покойничьи мышцы. Отросшие ногти проехались по лицу Вука, разорвали плечо, вонзились в грудь. Сквозь ночь пронесся гортанный крик боли. Ясна сообразила выдернуть головню из костра и сунуть Тихону под ребра. Пламя занялось стремительно. Вук и Тихон покатились по траве, объятые огнем. Гордей, с зажатым в руке обломком камня, замер над ними, пытаясь выждать подходящий момент для удара.
– Тятенька, плохо мне.
Детский голосок пронзил Гордея как лезвие клинка. Не веря своим ушам, он повернулся. За спиной боролись мертвец с разбойником, визжала Ясна, но взгляд его оставался прикованным к босой девочке, дрожащей от холода. Катенька? Или просто похожа на нее?
– Тятенька, – жалобно пискнула девочка, – животик болит.
Ни порезов, ни разложения, как у Тихона. Живой ребенок, которому на проклятом острове не было места. И еще глаза. Отцовские глаза, серые, как тучи. Разве можно так заморочить?
Гордей шагнул было вперед, но остановился. Не только цепи держали его. Еще крепче держали тревожные сомнения. Покойник точно живой дрался. Если уж нечисть на такое способна, то родную дочь нарисовать для нее пустяки.
– Чего встал, тварина? – зарычала Катенька. – Дочь не жалко? Получай тогда!
С душераздирающим треском девочку разорвало пополам, будто кожуру у печеного яблока. От теплого детского мяса взметнулся рой насекомых. Жужжащая туча мигом облепила Гордея и принялась отхватывать кусочек за кусочком острыми челюстями. Слепни норовили забиться в ноздри, влезть под зажмуренные веки, протолкнуться в уши. От страха заглотить разъяренных насекомых Гордей задержал дыхание.
– Падай! – велела Ясна. – Падай и голову закрывай!
Он рухнул со словами молитвы на губах. То ли Триединый Бог снизошел к нему, то ли Ясна с пылающей головешкой отпугнула слепней, но рой бесследно растворился в ночи. Так же, как и Тихон-мертвец.
В глубине острова заухал Морочник. Были то звуки радости или злобы Гордей не ведал, однако чутье подсказывало ему, что опасность отступила временно. Лицо зудело от укусов. Казалось, слепни продолжали щекотать кожу тонкими лапками, однако то было лишь игрой взбудораженного воображения.
Вук корчился неподалеку, пытаясь остановить кровь из разодранного плеча. Дюжина кровавых полос пересекала его щеки, шею и грудь. Досталось ему и от слепней: лицо вспучилось красными волдырями.
– Где твои хваленые листочки, девка?
– Потерпи, – метнулась к нему Ясна, вытаскивая пучки из-под сарафана. – Растереть надо. Под моченую ткань заложить. Дождись только.
Слова их долетали до ушей Гордея, точно через толщу воды. Вновь и вновь он возвращался к образу разрываемой на части дочери, пока Ясна не сунула ему пучок трав и не велела растереть их камнем. В ночи, далеко-далеко, смешливо ухнул Морочник.
День второй
Выпав из короткого сна, Гордей дернулся и тут же запутался в цепях. Остаток ночи он провел в чтении молитв, как настоящий монах. Бодрствовал через силу да сам не заметил, когда веки сомкнулись.
Остров дыхнул жаром летнего утра. В зеленой поросли за частоколом копошилось и шуршало. Стало быть, не Морочник. Тот приходил беззвучно. Ярко вспыхнули воспоминания недавнего прошлого: разломанная надвое Катенька. Катенька, начиненная злобными слепнями.
Господи, триединое твое начало, пожалей хотя бы ребенка.
Ясна тихо ругалась. Неустанное бдение над ранами Вука прошло даром: те, как заговоренные, отказывались заживать. Растертые травы отдавали горьким запашком. Сквозь обгоревшую кожу просачивалась кровь вперемешку с гноем. Вук зубоскалил над Морочником, но несмотря на сдобренное матом острословие, выглядел постаревшим и ослабевшим. Руки его лихорадочно подрагивали. Челюсти перемалывали корешок, призванный унять боль.
– Скажи мне, судья, – глухо сказала Ясна. – Ты сам приговоры выносил, ты с дворянами дело имел и знаешь больше нашего.
– К чему ведешь?
– Хоть один пережил ордалии?
– Такое случается редко. На то и выбор только для смертников.
Судьба возвращенцев волновала и завсегдатаев питейных изб, и гостей придворных балов. Стоило завести разговор об очередном выжившем, как слухи принимались скакать по языкам и ушам с новой силой. Поговаривали, вернулся один сельчанин с мешком, доверху набитым серебряными полушками. Годом ранее видели пермяка, потерявшего на ордалии руки и ноги, зато отрастившего рога на макушке. Истории вспыхивали и прогорали. Гордей, любопытства ради, пробовал считать везунчиков. Получалось, что возвращался в лучшем случае один из ста.
– Ты видел их своими глазами? – настаивала Ясна. – Или так, одна бабка сказала? Как про царя судачат, мол, ненастоящий он. А двойники вместо него правят.
В очередной раз Гордей подивился ее прозорливости. На казнь он собственноручно отправил прорву лиходеев. Треть из них выбрала ордалии. Убийцы, тати, насильники: Гордей не помнил всех, но помнил многих. Выжил ли кто из них? С уверенностью так и не скажешь. На ум приходил разве что местный дурачок, который каждое утро гадил на городской площади. Если верить дворянам, умом повредился он в аккурат на ордалиях. С тех пор в себя не пришел. Правда то была или нет – лишь Триединому Богу ведомо.
– Не видел, – признался Гордей. – Но я и не следил. Не до чужих забот. Со своими-то тяжело управиться.
– То-то и оно, что никто не видел. Не думал, почему так выходит?
Вук схватился за разодранное плечо и заскрипел зубами. Из развороченных борозд потекло темное и вонючее.
– Великий Змей меня забери! – всплеснула руками Ясна. – Плохеет он. Примочки мои без толку. Надо по-другому пробовать. На склоне, по пути сюда, приметила я валериану и плакун-траву. Давно бы сбегала одна, кабы не цепи.
Гордей покачал головой.
– А с ним как пойдем? Не дотащить.
– Не мели языком, – Вук поднялся с залитого кровью тряпья. – Сам ходить научен.
Вооруженная никчемными копьями и камнями троица двинулась обратно к берегу. Вук больше не подгонял и не грозил кулаком – плелся позади, с трудом поднимая ноги. На усталом лице застыла отрешенность. Вздумай Морочник напасть – разделался бы с каждым приговоренным еще до полудня. Однако сколько ни силился Гордей разглядеть белесую фигуру или сверкающие глаза в дремучих зарослях, так никого и не увидел. Казалось, даже птицы покинули остров. Жаль: хоть бы поймать одну да зажарить на вертеле. Захудалая ворона сойдет не хуже откормленного рябчика.
– Сучьи потроха!
Ясна остановилась. Такой раздраженной и растерянной Гордей не видел ее с момента прибытия на остров. Руки нервно теребили подол сарафана. Глаза бестолково шарили по окрестностям. Губы краснели свежими отметинами зубов.
– Не узнаю, – пробормотала Ясна.
– Плакун-траву? – не понял Гордей.
– Ничего не узнаю! Ни деревца, ни кустика. Цветов названия не помню. Как пелена в голове. Что-то не так со мной. Вук? Вук!
Вук уставился на нее.
– Посмотри, – Ясна вырвала пучок с корнем. – Что это? Что ты видишь?
– Крапиву, – он поморщился. – Не, не крапиву. И не подорожник вроде. Что за бесовщина?
Образы по-воробьиному кружили в голове, но Гордей, как ни пытался, не мог их поймать. В неправильных листьях, ветках и цветках он не способен был узреть знакомые черты. Будто в картинку провалился, намалеванную неумелым художником. Гордей слабо разбирался в травах, хотя признал бы репу или укроп. И уж точно с легкостью отличил бы дуб от ели. Только пропали и дубы, и ели, даже березы пропали, а вместо них явилась смазанная несуразица.
– Какая же из меня знахарка, коли ни травинки припомнить не могу, – по щекам Ясны прокатилась слеза. – Глаза меня подводят. Стало быть, на ощупь попробую или на запах.
Она бросилась к причудливым кустам, оборвала треугольную листву и потянула носом. Забормотала одной ей ведомые молитвы Великому Змею. Растерянность не сходила с лица Ясны.
– Не держи на меня обиду, судья, – на плечо легла тяжелая ладонь Вука. – Побил я тебя, но то дело прошлое. Можешь и мне по лицу съездить, ежели захочешь. Я отвечать не стану.
Гордей помялся. Неожиданная открытость Вука отзывалась неприятным чувством внутри.
– Кто старое помянет, тому глаз вон.
– Верно говоришь, судья. А я вот что подумал. Надо бы нам вместе держаться, всем троим. Как на войне, понимаешь? – Вук, наконец, убрал потную ладонь. – Тогда выстоим перед Морочником. Хотя бы ночь переживем, а днем до ладьи как-нибудь продержимся. Хороша мыслишка? Ты со мной или нет?
Гордей не успел ответить. Цепь от кандалов Вука натянулась, ослабла и странно затряслась. Звенья брякали тревожную мелодию.
– Не понимаю, – нахмурился Вук. – А где…
– Ясна! Бегом за ней!
Протиснувшись сквозь заросли, они замерли, пораженные ужасающим зрелищем. Уткнувшись лицом в трепещущий зеленый ковер, лежала Ясна. Сарафан, от подола до ворота, змеиным клубком облепили прутья. На горле длиннющими пальцами смыкались стебли с острыми шипами.
Ощутив под собой едва заметное движение, Гордей отступил на шаг. Очередной побег тянулся к обездвиженной жертве. С яростным ревом Вук бросился было к Ясне на подмогу, но толстая ветвь с неожиданной скоростью изогнулась и прижала его к стволу дерева. От рывка цепи Гордей не удержался на ногах и потащился следом, цепляясь за выступы и комья земли.
– Ясна! – забился в тесной хватке Вук.
Ясна безмолвно дернулась, то ли под давлением оживших стеблей, то ли в последней потуге вырваться, но больше уже не двигалась. Вук молотил кулаками по сдерживающей его ветви. Гордей валялся подле его ног, путаясь в перекрученной цепи и прислушиваясь к шороху тянущихся к нему корней.
– Явился, сука! – процедил Вук.
Морочник, неслышно переступая вытянутыми лапами, приблизился к телу Ясны. По рощице пронеслось довольное уханье. Гордей вспомнил о проломленных черепах, раскиданных по острову, и судорожно сглотнул.
Морочник склонился над телом, точно сломанная ветка. Из приоткрытого рта выпал заостренный отросток, усеянный крошечными бугорками. Мясистое тельце с противоестественной нежностью скользнуло по затылку Ясны, затем напряглось и надавило.
Череп Ясны захрустел. Тонкая шея Морочника содрогалась по мере того, как он жадно всасывал содержимое. Гордей отвернулся, но хлюпающие звуки настойчиво дорисовывали образ кормления. Вот, значит, какой была участь прежних приговоренных.
Когда Морочник наконец оторвался от опустевшего черепа, три глаза уставились на Гордея и Вука с холодным интересом. Кончик отростка с застывшим кусочком розовато-серой плоти медленно втянулся обратно в нутро. Позабыв о молитвах, Гордей силился прочитать злобу, голод или веселье на сероватой морде. Время, казалось, остановилось.
Издав уханье, Морочник нарочито неспешно отступил вглубь лесных дебрей, оставив после себя лишь вязкий запах мокрой шерсти. В тот же миг деревья и кустарники, травы и цветы обрели прежние очертания. Будто пелена в голове растворилась с уходом существа.
Рассыпалась на мелкие куски ветка, сдерживавшая Вука. Ошеломленный, он уставился на выеденное изнутри тело. Не тело даже – оболочку. В копне липких волос и опустошенных конечностях ни за что не признать было Ясну, если бы не сарафан.
– Травницу травы убили, – обреченно проговорил Вук.
– Не травы. Морочник.
Вук шумно выдохнул.
– Нет сил спорить. Возвращаться надо. Но с ней на цепях далеко не уйдем. А до ладьи и подавно не доберемся.
Гордей непонимающе уставился на него.
– Большие пальцы переломи, – Вук протянул угловатый камень. – Тогда кандалы стащить сможешь. И не надо мне тут голосить: почему я, почему я. Потому, что внутри у меня все горит. Не заживают раны, только пуще кровоточат. Или здесь ночевать собрался, а?
Гордей нехотя взял камень. Мысль о том, что ему предстоит раздробить кости умершего человека, отдалась комом в горле. Но Вук говорил верно. Тащить за собой тело – подлинное безумие. Лихо же он от грязной работенки отделался. Матерому разбойнику справиться было бы куда сподручнее. Небось кольца и серьги срывал с женщин вместе с кожей.
Гордей обхватил еще теплую руку Ясны. Он перестал быть судьей – теперь же ему предстояло стать палачом. Вот она, косточка. Тонкая совсем, но кандалы снять не дает, как ни тяни. Гордей зашептал молитву об упокоении. Пусть и безбожница, Ясна заслужила достойный уход в другой мир.
– Не медли, – одернул его Вук. – Нет в ней больше жизни.
Гордей прицелился в основание большого пальца и опустил камень. Хруст подсказал, что удар пришелся в нужное место. Траченное ржавчиной железо соскользнуло с запястья.
– Отличный из тебя мясник получится, ежели выберешься. Давай вторую.
Гордей подвинул тело и лишь тогда заметил россыпь смятых цветков и стеблей. Багровый, с прожилками, корешок заставил его вспомнить голос Ясны. Если немного пожевать – боль уйдет. Вроде бы так. Полезная штука. Главное, целиком не есть, чтобы в беспамятство не провалиться. Убедившись, что Вук не смотрит, Гордей торопливо засунул пучки и корни себе под лохмотья.
Со вторым пальцем он разделался проворно, думая лишь о том, как переживет следующую ночь, и чья черепушка опустеет следующей.
– Выжидает сука, – вглядывался в сумерки Вук. – Душу треплет.
Гордей не ответил. Нелегкое пребывание на острове стало и вовсе невыносимым со смертью Ясны. Якобы изнемогающий Вук заставлял таскать поленья для костра, носить воду, перебирать остатки еды. Сам бессмысленно шатался рядом или сидел, поигрывая копьем и бормоча несуразицу. Острие плясало в воздухе, и Гордей не раз задумывался, кому оно предназначено – Морочнику или ему самому. Кровоточащие, гниющие раны терзали и тело Вука, и его душу. Иной раз Гордей исходил холодом от пронзительного взгляда, полного непредсказуемости. Грела лишь мысль о том, что осталось пережить всего одну ночь. Завтра в полдень прибудет ладья. Он будет помилован, он увидит жену и дочь. Начнет жизнь заново.
– Тихон ко мне приходил, – сказал Вук, когда пламя охватило поленья. – Убийце, стало быть, своему долг вернуть. До тебя ему дела не было. И до Ясны тоже.
Гордей не смог бы забыть перерезанное горло мертвеца, даже если бы захотел.
– За что ты с ним расправился?
– В последний налет мы хорошую добычу сцапали. Хотели повозку с мехами обнести, а внутри оказались яхонты, смарагды и золотишко. Одному в самый раз хватит, чтобы вином и бабами себя до скончания веков обеспечить. Для двоих уже маловато. Велел я Тихону добычу пересчитать, а когда он отвернулся к сундукам, горлышко-то и вскрыл. Быстро издох, почти и не мучался. Хорошая смерть. Только потом я увидал, что у него в руке ножик на изготовке был. Стало быть, тоже додумался лишнего прикончить, но я его опередил. Правда, до вина и баб так и не добрался. Хозяин повозки настырный оказался. Таких ищеек нанял – сам Великий Змей не убежал бы. Да суть не в том.
Вук притянул к себе цепь, оставшуюся от Ясны, и задумчиво покрутил в руках. Кандалы глухо стукнулись в ночи.
– Твой морок – девочка та, набитая слепнями. Плевать, что там за история, но слышал я краем уха, как она тятеньку звала. Тятенька – это, стало быть, ты. У меня-то детей нет.
Гордей силился понять, к чему клонит Вук. Морочник каждому свое насылал? Но слепни жалили всех. Тихон-мертвец успел и Ясну пару раз ударить. Ожившие стебли его же, Вука, к стволу дерева прижали. Каждому, может, и свое, но и остальным достается сполна.
– Когда девка отмучалась, травы прежними стали. Рассеялся ее морок. Вот тогда и смекнул я, как ночку переждать. Со своими напастями как-нибудь справлюсь. А с твоими бороться – мне не с руки.
Вук угрожающе надвинулся с цепью наготове.
– Белены объелся? – отшатнулся Гордей. – Вместе надо держаться, а не…
Холодные звенья впились в шею. Гордей едва не взвыл от боли, в последний момент сообразив, что остатки воздуха надо поберечь. Слабеющие руки бездумно замолотили по Вуку, однако натыкались на пустоту.
– Да не брыкайся ты, – ласково пропел Вук. – Больнее же будет. Все одно подохнешь.
В глазах помутнело. Гордей изогнулся и наотмашь ударил ногой, однако хватка не ослабла. Цепь безжалостно отнимала его жизнь капля за каплей.
Низкий рык прокатился по округе. Повиснув на краю сознания, Гордей успел подумать о том, что никогда прежде не слышал ничего подобного. Вук отпустил цепь и развернулся.
– Кто здесь?
Гордей судорожно глотал воздух. Горло пылало изнутри и снаружи. Мир перед глазами качался, точно судно в шторм, но мало-помалу силы возвращались.
Призванное волей Морочника животное было Гордею неведомо. Он усомнился, что на свете вообще существовало название для подобной твари. Тупая, лишенная шерсти морда, клацала множеством рядов острых зубов. На коже сочились вонючей слизью крючковатые наросты. Загнутые когти в нетерпении скребли по земле.
– Ну и урод, – Вук вытащил из костра длинную головню. – Пшел! Пшел!
Зверь не испугался огня. Плавно, точно по воде, он приблизился к Вуку, не сводя с него выпученных глаз. Гордей застыл чуть поодаль. Как назло, копье и камни валялись дальше, чем позволяла двигаться цепь. В нахлынувшей волне паники он не заметил, как зверь едва уловимо дернулся, полоснул Вука когтями по голени и накинулся на поверженного соперника. Затем вдруг отпрянул, получив головней в морду.
Вонь опаленной плоти ударила в ноздри. С хлюпающим треском лопнул подожженный глаз. Зверь жалобно взвыл, но не струсил. Напряженные мышцы красноречиво говорили о готовности к следующей атаке.
– Судья, – крикнул Вук, осторожно приближаясь к зверю. – Дай-ка еще головню.
Пальцы, не чувствуя жара, выхватили горящую деревяшку. Гордей колебался. Наполовину ослепший зверь отнюдь не утратил опасности. Вук, напротив, едва держался на ногах. Как же выстоять перед мороком?
– Судья! Живо!
Гордей ударил ногой в широкую спину. Нелепо взмахнув руками, Вук рухнул перед открытой пастью, точно свежеприготовленный корм. Загнутые когти вонзились под ребра. Клыки впились в шею. Со стороны казалось, что зверь обнимает Вука, только отчаянные крики говорили о другом.
Когда Гордей нашел силы вновь поднять голову, то увидел лишь Морочника, упоенно пожирающего разбойничьи мозги. Безжизненное тело чуть заметно дрожало. Прикованный к нему Гордей обреченно ждал своей очереди. Цепь не позволяла сбежать или хотя бы схватить копье. Бездонное отвращение к своему поступку наливало конечности свинцом. Язык не подворачивался, чтобы высказать слова молитвы.
Однако Морочник его не тронул. Насытившись, он отступил в темноту. Довольное уханье звучало все слабее, пока не стихло вовсе. Ощущая себя недоготовленным блюдом, Гордей опустился на колени. Впереди ждала длинная ночь, полная сомнений и упреков. В конечном счете его попросту сожрут, как остальных. Закусают до смерти насекомые или придет очередное чудовище, слепленное из страха, но итог один.
Гордей нащупал в кармане комок из трав и корешков. Вспомнил о предупреждении Ясны. Не есть целиком, коли в беспамятство провалиться не хочешь. А может, так оно и лучше? Нет памяти – нет морока. Пусть эта тварь копается в голове сколько угодно, но ничего не найдет.
Гордей торопливо разжевал корешок. От горечи хотелось выплюнуть вязкие комки и промыть рот водой, но он глотал кусок за куском и прислушивался к ощущениям. Беспамятство приходило волнами, не спрашивая разрешения. Незримая тяжесть надавила на веки. Померкли искры костра. Потухли звуки. Пришло блаженное ничто.
День третий
Гордей слепо завозился в мокрой траве. Пересохший язык с трудом ворочался во рту. В ушах стучали молоты кузнецов. Что-то массивное цеплялось за ноги и не давало толком двигаться. Гордей не сразу осознал, что по-прежнему прикован к изуродованному и окоченевшему телу Вука.
Солнце висело в зените.
Две мысли, наперегонки друг с другом, вторглись болезненной пульсацией. Он пережил ночь.
Он упустил ладью.
Или не упустил? Может, всемилостивый Триединый Бог позволил ему, прошедшему ордалию и искупившему вину, очнуться в подходящее время. Только до берега бы добраться. Гордей встал, потер виски и попробовал сделать шаг. В звоне натянувшейся цепи скользнула насмешка. Ей вторила продырявленная башка Вука. Хоть кости опять ломай, но пока с голенью разделаешься – ладья дважды успеет отчалить.
Гордей переложил цепь на плечо и, подобно бурлаку, до предела напряг мышцы. Тело дрогнуло, сдвинулось с места. Все равно, что сани тащить с женой и дочкой. Только вместо снега – трава и корни. Вместо бодрящего морозца – изнуряющее солнце. Скоро он вернется домой. Главное, не останавливаться.
Каждый шаг с телом на цепи стоил с десяток обычных. Звенья врезались в ладони и плечо. Вук, будто живой, цеплялся за выступающие неровности. Надежда спастись помогала идти, когда изможденные мышцы ныли о пощаде, однако и ей были ведомы пределы.
Упав на колени, Гордей сложил руки в молитве. Триединый Бог хранил его во время ордалии, и не оставил бы в минуту нужды. Слова привычно слетели с губ, и пусть не дали сил, но дали знак: плеск воды подсказал, как мало осталось пройти. Не веря ушам, Гордей продрался сквозь кусты и увидел ровный склон, выходящий прямиком к берегу. На горизонте белел долгожданный парус.
Не опоздал. Не упустил ладью.
Гордей подналег на цепи. Тело Вука еле протиснулось между ветвей, но со склона понеслось так, словно само торопилось успеть на корабль. Вид пробитого черепа заставил вспомнить Морочника. Его незримое присутствие прежде ощущалось на всем острове, но теперь поутихло. Пусть бы так и осталось.
Гордей вывалился на горячий песок. Водная гладь играла под светом солнца. К берегу поспевала заветная ладья. Хотелось радостно завопить, но поврежденное горло извергло только едва слышимый хрип. Глядя на фигуры, выстроившиеся вдоль борта, Гордей засмеялся сквозь слезы.
– Тятенька! – прозвенел детский голосок.
И следом:
– Гордей! Душа моя!
Он дрогнул, точно от удара. Неужто Триединый Бог послал за ним жену и дочь? Быть того не может. Но вот они, в нарядных сарафанах, стоят рядом с моряками и машут руками.
– Не может, – согласился Вук.
Его изуродованная башка повернулась к ладье. Раскинутые ноги и руки шевелились, как у раздавленного таракана. Подбородок мелко сотрясался с каждым словом:
– Крыса поганая. Хотел убить меня, да не вышло. И сам не спасешься.
– Спасусь.
Гордей упрямо зашагал к ладье, волоча по песку трясущееся тело. Вук грязно ругался, пока вода окончательно не скрыла его лицо. Цепь своенравничала – тянула на дно, но Гордей плыл, взметая в воздух блестящие от солнца брызги. Вид родных, застывших на борту ладьи, даровал ему опьяняющий прилив сил.
– Хватит с тебя. Остановись. Вместе держаться будем, – пробулькал Вук гнилозубым ртом. – До последнего.
Кто-то из экипажа пронзительно свистнул. На воду упали плетеные сети. Гордей ухватился за них и проворно пополз вдоль пришедшей в движение обшивки, мимо очертаний конечностей, норовящих схватить его, и открытых в немом крике ртов. То, что Гордей принял за древесину, дышало и копошилось, пульсировало и пялилось.
Кожистый парус заслонил солнце. Смрад от мокрой шерсти ухватил за горло.
– Как ты мог, тятенька? – заплакала дочка. – Почему так поступил?
В затылок ударило острое и холодное. В последних обрывках мыслей Гордей рвался к дочери, но ее лицо расплывалось мокрой бумагой. Сквозь боль он сжал горячий песок и уставился на предательскую водную гладь – бескрайнюю, пустую и такую далекую. Узкая и длинная, с трех витязей ростом, тень нависла над ним.
