MaxUpgrader

Как мне нажать плюс?

Leah Borovoi пишет, что:

Тути - рыжая короткошёрстная морская свинка два года украшала собой дом, узнавала звук холодильника и охотно принимала комплименты вместе с зеленью.
Белла была перуанской свинкой: белая, длинношёрстная, с волосами, о которых некоторые женщины могут только немного помечтать у парикмахера. Её расчёсывали, фотографировали, показывали бабушке по видеосвязи.
А потом у Беллы начала пропадать шерсть. Сначала на боку появился короткий участок. Потом ещё один. Роскошная причёска постепенно приобретала вид, с которым обычно говорят: «Ничего, отрастёт».
— Хозяева очень переживали. Показывали фотографии в телефоне, какой она была с разных ракурсов. Тути на фотографиях почти не было.
Начали с обычного ветеринарного расследования. При облысении у морских свинок проверяют кожу, ищут признаки паразитов и грибковой инфекции, учитывают зуд, питание, гормональные и другие возможные причины. Но у Беллы шерсть на подозрительных участках оказалась словно подстриженной: волоски были обкусаны.
Оставалось выяснить, кто работает. Попросили понаблюдать за свинками и снять видео. Вскоре пришла запись: Тути сидела возле Беллы и сосредоточенно кусала ее, укорачивая ей причёску.
— Она ей завидует! — сказала хозяйка.
Стареющая любимица, молодая красавица, утрата внимания. Семейная драма была готова, оставалось продать права на сериал 🙂
Такое обкусывание шерсти называется барберингом. Свинки могут обкусывать себя или соседей; значение могут иметь напряжение между животными, теснота или скука.
В этой семье свинок стало две, а жильё осталось прежним. Один домик, одно удобное место возле сена. Хозяева представляли, как подружки будут уютно сидеть вместе, но забыли спросить об этом Тути.
В общем, им расширили пространство, добавили отдельные укрытия с удобными выходами, несколько мест с сеном и занятия. Тути успокоилась и перестала заниматься парикмахерским искусством, а шерсть Беллы стала восстанавливаться.
Жилищный вопрос определённо мешал дружбе свинок. А теперь Тути получила собственный домик, и Беллой продолжили восхищаться и фотографировать.

Alisa Litovka пишет, что:

Про Иркутск, чуму и разбитую пробирку.
Я микробиолог. Допуск к работе с возбудителями особо опасных инфекций получала в саратовском противочумном институте «Микроб» — том самом, где учат всех, кто в этой стране работает с чумой. Поэтому последнюю неделю читаю ленту со всё возрастающим раздражением.
Напомню фактуру. В ночь на 2 октября в Шелеховской районной больнице умерла 28-летняя Дарья Шипилова, сотрудница Иркутского научно-исследовательского противочумного института. Почти двести контактных взяли под медицинское наблюдение, часть больницы закрыли на карантин, более шестидесяти сотрудников института изолировали прямо в здании.
Роспотребнадзор при этом заявил, что причиной смерти стала пневмония невыявленной этиологии — хотя слово «чума» публично произнёс глава соседней Бурятии.
В информационный вакуум немедленно хлынули версии. Разберу две главные.
Версия первая: разбитая пробирка
Телеграм-каналы и часть изданий сообщили, что 25 сентября она якобы разбила пробирку с возбудителем лёгочной чумы. Ни Роспотребнадзор, ни институт эту версию не подтверждают. И вот почему я в неё не верю.
Начнем с формулировки. «Пробирка с возбудителем лёгочной чумы» — это словосочетание, которое не может произнести человек, работавший в такой лаборатории. Возбудитель один, Yersinia pestis. Бубонной, септической или легочной болезнь становится в зависимости от того, каким путем бактерия попала в организм. В пробирке не бывает «лёгочной» чумы, как не бывает отдельной пробирки с «бубонной». Уже по одной этой фразе видно, что версию пересказывают люди, пересказывающие людей.
Теперь о самой пробирке. В массовом сознании это тонкое стекло, которое со звоном разлетается на полу. В современной практике работы с патогенами первой группы расходник чаще всего пластиковый, с винтовой завинчивающейся крышкой — именно потому, что его трудно разбить и он не открывается сам по себе. Это не случайность и не экономия: герметичная резьба и небьющийся полипропилен — часть системы биобезопасности. Образ «разбила пробирку» хорошо работает в заголовке, но плохо соотносится с тем, как эта посуда выглядит в реальной лаборатории.
Дальше — механика. Работа с живой культурой возбудителя чумы ведётся не на открытом столе и не «под тягой». Это герметичный бокс с перчатками, вмонтированными в корпус: руки внутрь не входят, материал заносится и выносится только через шлюз. Плюс противочумный костюм. Чтобы содержимое упавшей пробирки превратилось в заражение человека, аэрозоль должен выйти за пределы замкнутого объёма и преодолеть костюм. Эпидемиолог Михаил Фаворов высказался прямо: при разбитой пробирке вероятность заражения крайне низка.
И главное — что по регламенту происходит дальше. Авария в такой лаборатории — это не «ой, прибралась и пошла работать». Это немедленная обработка, аварийный протокол, доклад, изоляция, экстренная профилактика антибиотиками. Если пробирка действительно разбилась и об этом знали — почему человек через два дня оказывается дома с температурой, а не под наблюдением? А если об этом не знали — вопрос не к ней, а к тому, почему в учреждении возможно скрыть аварию с возбудителем первой группы патогенности.
Версия вторая: полевое заражение в Бурятии
Говорят, что незадолго до болезни она была в командировке в районе природного очага, и что в поле заражаются чаще, чем в лаборатории. Исторически — да. Сегодня — нет.
Современные методы отлова и обработки грызунов практически исключают прямой контакт: ловушки, обработка от эктопаразитов, костюм, перчатки, вскрытие в полевой лаборатории, а не на коленке. Но дело даже не в этом, а в форме болезни.
Полевое заражение — это укус блохи или контакт с кровью животного, то есть ворота инфекции не в лёгких. Это бубонная форма. Она начинается с бубона, который невозможно не заметить, и переходит в легкие только через следующую стадию: бактерия прорывается в кровь, развивается септическая форма, и уже гематогенным путем возбудитель заносится в легкие — это называется вторичной легочной чумой. Это не мгновенный процесс и не то, что выглядит как «вернулась из командировки и слегла с пневмонией».
Первичная лёгочная чума — та, о которой здесь идет речь, — возникает только при вдыхании аэрозоля. А аэрозоль с живой культурой в достаточной концентрации — это ровно одно место на свете. Лаборатория.
То же самое касается версий про Таиланд и прочую экзотику: они не объясняют форму болезни.
Что я думаю на самом деле
Ни одна из версий, гуляющих сейчас по лентам, не выдерживает проверки на знание того, как эта работа устроена. В комментариях пишут и вовсе про «вытащила из-под тяги» и «порезалась» — хотя в боксе третьего класса ничего оттуда вытащить физически нельзя, а порезаться можно разве что скальпелем, который для бактериологии, ПЦР и РНГА попросту не нужен.
И вот здесь начинается настоящий разговор.
Для каждого типа лабораторий существует свой стандарт оснащения, и он урегулирован законодательно. Это не пожелание и не внутренняя культура: при несоблюдении лаборатория получает санкции. В провинции есть учреждения, оснащенные действительно хорошо. Признаю честно — их мало. Про Иркутск я ничего сказать не могу: лично я там не была и ситуацию с оснащением не знаю. Именно поэтому я не называю конкретную причину — в отличие от людей, которые за три дня успели назвать их все.
Но пока мы обсуждаем, какое неловкое движение сделала 28-летняя сотрудница, мы обсуждаем человека, которого удобно выставить крайним. Мёртвого человека, который уже не ответит. А за кадром остается то, что в действительности стоит за подобными событиями: состояние оборудования, укомплектованность штата, реальный, а не бумажный контроль режима, и то, можно ли в этом учреждении промолчать об аварии.
Катастрофы в противочумных учреждениях почти никогда не начинаются с одного разбитого стекла. Они начинаются задолго до него — а заканчиваются тем, что виноватым оказывается тот, кто стоял ближе всех.
И последнее, по существу. Об этой истории сейчас говорят люди, никогда не стоявшие у бокса, и разговору не хватает человека, который знает матчасть изнутри.