LuxeReal

По мере развития общества наши способы взаимодействия с миром тоже совершенствовались, и вокруг простоты и любви даже на примере ребёнка начинает скапливаться всякая зараза в виде осуждения, зависти, гордости и других моментов, которые здоровому ребёнку просто недоступны.

На мой взгляд, нам нужно учиться бескорыстию, и это приведёт нас к ослабленной хватке в борьбе с близким окружением.

Как говорил Бенедикт Спиноза: «(Люди, вещи, мысли, звёзды) не являются отдельными, а лишь бесконечными проявлениями одной живой сущности».

Получается, что если мы поддерживаем травлю или не способствуем заживлению больных нарывов нашей сущности «Мир», то сами являемся разрушителями. Гордостью и корыстью мы попросту не приносим пользу для мироздания в долгосрок.

В любом деле должна быть достаточная палитра. Например, у святых это: от божественного откровения и борения за свою веру (как лучшего своего проявления) до низшего порядка состояний. Если мы, видя наше несовершенство, закрываем на это глаза, то путь святости нас не касается.

Травля — это путь эгоизма, но по-своему нужно понять всех и всегда.

Если мы распространяем продукт, который уничтожит все ниточки искренности или простой любви в нас, то зачем тогда нам жить?

С моей точки зрения, нужно терпеть травлю, не поддаваясь на свои корыстные убеждения или угрозы, а использовать это как способ самореализации для улучшения своей жизни и тех, кто вокруг тебя.

Подвиг героев вечен. Пусть будет не лишь в стихах увековечен!

В наше время всё быстро забывается: современный ритм жизни ставит повестку дня — отдых потом, остановиться потом, сделать то, что я люблю, — тоже потом.

А если рядом человек, который может удалиться из контактов из-за сообщения из морга, и страничка в соцсетях моментально опустится из часто посещаемых в антитоп.

Казалось бы, что ты теряешь, поделившись своей минуткой с родным человеком? Часто для нас это целый подвиг, а для человека, которому позвонил, — это забота и ощущение, что не всем всё равно.
Будь ты хоть директором, вокруг тебя могут оказаться лишь банковские терминалы для приёма оплаты, а если твой счёт пуст?

Бывает, хочется минутку времени занять у тех, кого мы не достойны, но тем, кто рядом, забываем дать успех.
Хотели бы достойнее быть всех, но, помня тех, кто жизнь отдал за свет, не возгоржусь я тем, что понял на фундаменте веков, который полностью покрыла кровь. И без войны — лишь в обществе «ничто». Но та война должна быть лишь святой, чтоб совесть отмывалась от причин и компромисс не создавался из былин.

---

Дедовский посох при монархе водрузить, и, если сможем покориться мы судьбе, то жизнь увидим ту, что льдом покрыта зде, а то, что миром покрывается в церквах, то на душе откроется в слезах, и страхом заключим мы на устах, что неуклюже можно бросить в прах.

Теперь, когда один средь снега суеты, воздвигни рог «того, кто был в пути». И если на устах твоих печаль, ты строго верь: нам тоже всех тут жаль.

---

Когда подбрасываешь монету, не всегда угадаешь, на какую сторону придётся окончательная остановка — на ребро или на другие две стороны. Если представить своё мнение, а то есть направление своих результатов, как ребро, то вроде кажется, что шансы малы, но есть одно жирное «но».

Когда монетка вращается профессионалом и имеет достаточную толщину, то шансы поддаться влиянию извне сводятся к нулю. В то же время, когда два сильных игрока в виде орла или решки тянут каждый на свою сторону, вроде бы тем самым включается закон баланса, но это при условии, когда достаточно чётко сформирована идея испытуемого.

Когда ты чувствуешь себя как между двух огней, пиши ежедневно свои цели и старайся не обращать внимание, даже когда врезаешься в бордюр.

— Я именно так и стараюсь, но постоянно мне кажется, что в этот раз угроза смерти для меня более реальна, чем вчера. Например, сегодня я на скорости сто километров в час чуть не врезался в бордюр в спокойном состоянии и представил в этот момент, что не расстроился бы, даже если бы угробил авто. А вот утренние угрозы в моих мыслях, что меня хотят убить, задело. В чём здесь подвох? То есть я боялся, что меня убьют, но не боялся убиться сам по себе из-за пофигизма!

— Возможно, проблема в том, что я принимаю эмоциональность той части личности или того, что мне диктует...
Веря своим эмоциям, ты включаешь защитную реакцию страха, а когда ты сам себя хреначишь, то зачем тебе защита? От кого? От самого себя, что ли.

— Значит, чтобы теперь быть спокойным в любой ситуации, мне нужно не верить не только своим мыслям, но и чувствам.

— Да, это следующий этап твоего развития. Теперь при включении защитного автоматизма (любого якорного, часто детского импринта) ты будешь рассматривать его как часть ступеньки к следующей высоте, а не как поле, которое влияет на тебя.

— Да, но это касается моих автоматизмов, а если это автоматизмы других? Если я в присутствии определённого человека чувствую каждый раз одну и ту же эмоцию, даже если не знаю, что он рядом?

— Здесь то же самое: ты принимаешь этого человека с его непрожитым опытом и не стараешься разобраться в себе. А что со мной не так? Этот человек и сам жаждет помощи, но, возможно, не улавливает всех точек восприятия, которые есть или нет у тебя.

— Задача — просто верить в себя и желать лучшего себе и другим, не ожидая ничего взамен. В то же время принимая свой опыт и опыт других не как полноценный, а как способ роста? То есть результат воспринимать как процесс? И получается, тот, от кого я ощущаю дискомфорт, просто не верит в себя и в какой-то момент жизни сдался своему невежеству?

— Типа того.

Вдруг я задумался: а что бы было, если бы я научился не разбрасывать повсюду свои частички любви, а в каких-то моментах не копировать японских роботов из анимэ с большими понимающими глазами, но без капельки сочувствия.

Что, если бы я нашел свою золотую середину, невзирая на те обстоятельства вокруг, которые так и норовят приблизить к логическому совершенству на моем этапе?

Если представить, что каждая из миллиона мыслей в день оставила свой отпечаток в матрице моего мира, то какая картина лично моего мироздания будет через несколько столетий? Как дерево, выросшее из семечки, так и я, лишенный при рождении убежища, в последствии всей остальной жизни вынужден искать упущенное. Что-то внутри меня подсказывает, что вот-вот я найду это. И, может, это новый телевизор, или новая модель автомобиля, или сотовый с поддержкой суперсовременных технологий, о которых даже не все догадываются.

Как и у всех, у меня быстро проходят кайфы от новых вещей, особенно после того, как замечаю новый ингредиент у соседа. И вот я понимаю, что я уже не на пике возможностей в своей сфере, и неплохо было бы подсуетиться и найти ту педаль, чтобы поднажать для нужного мне результата. Про экологичность такой гонки для себя и окружающих говорить не стоит: яркий пример — девяностые, когда уровень этой схемы был в плоскости: «Бей — беги». Сегодня палитра талантов расширилась, и уже не сразу определишь не только, что хочет от тебя этот человек, но и что ты сам хочешь в жизни и сейчас.

Чувственные закоулки, как триггерные зоны, отличают нас в прохождении опыта. Чем больше человек имеет искаженного опыта, тем сложнее найти причину неурядиц в жизни, особенно без посторонней помощи.

В наших силах повлиять на результат. Даже там, где кажется, это привычно, мы всегда выступаем в роли хозяина ситуации, хоть и бывают непрошенные гости. Даже если это привычный нам чувственный закоулок, из которого вырастает древовидное проблемное поместье со своим специфическим устроем. Теперь, чтобы в закоулке всё же дать отпор упырю, отбирающему телефон, специфический набор правил потеряет свой фундамент и рассыплется, как дом, построенный на песке.

(написано в состоянии после трёх суток голодания, в совмещении с физическим трудом)

Сжимаю кулаки, пряча в обледеневший тулуп. Неужели это всё, или мы с мамой проживём ещё неделю?


– Мам, ты скоро? Я замёрз.

Мать пытается растопить костёр в квартире, а я продолжаю дышать в свои рукава и постукивать ножками.


На полу пыль, на окнах занавески, а в желудке и уме — пустота. Думать нет сил. Мы не одни такие: соседка баба Тома вчера умерла. У неё не было такой заботливой мамы, как у меня, которая не сидит на месте. Мама часто уходит из дома и приносит то дрова, то спички, которые у нас на вес золота.


Вчера я видел на улице подвеску, наверное, с бриллиантом, но мы с пацанами её не взяли. Если бы она была бумажная, то просто сожгли бы её.


Поначалу, когда запасов было достаточно, я не сильно переживал из-за налётов. Все мы верили, что скоро всё закончится. Я продолжал бегать на улицу, и мы с пацанами глазели на разбитые дома и стояли в сторонке, если кто-то разгребал завалы. Позже, когда дома закончились запасы и магазины опустели, нам выдали талоны, и я осознал, что теперь всё не так, как раньше. Надежда на быструю победу ослабла.


Сижу в зале, в нашей квартире на четвёртом этаже, где мы когда-то встречали Новый год шумной компанией, а теперь здесь, посередине комнаты, горит слабый костёр из книг и шкафов.


Прошло уже несколько лет, а я всё помню те дни, как будто это было вчера. Смотря на дверь бабы Томы в подъезде, я инстинктивно хочу позвонить и зайти на чай с её фирменным пирогом из черники, но память возвращается в реальность, и я снова вытираю с лица слёзы, как несколько лет назад.


Сегодня у нас дома окончательно завершён долгий послевоенный ремонт после бомбёжки, и последним штрихом я убираюсь в своей комнате. Заглянул под кровать — а там мой старый блокнот, в который я записывал всё, что происходило со мной с первого дня голодовки.


«Сентябрь 1942 года. Вставать с постели не хочется, еды нет вообще, не ел уже два дня, морозит, хоть и тепло под одеялом. Встал в 12:00. Во дворе кто-то ждёт костёр — я присоединился к ним. Ломит мышцы, ходить тяжело, хочется лечь и растечься, как кисель. От малейшей нагрузки начинают трястись руки и ноги. Лестница в квартиру — как непреодолимое препятствие с кучей перерывов. Взгляд фокусируется и замирает, словно в преломленном проводе периодически перестаёт течь электричество. Это происходит постоянно, пока не ляжешь, — и тогда вроде хватает энергии, чтобы подумать о том, что видишь».


Я закрыл тетрадь и вспомнил, как страшно испытывать чувство неопределённости. Оно оказалось хуже страха от падающей бомбы рядом.


В этом всём проходило моё взросление. Наверное, поэтому я после окончания блокады начал активную волонтёрскую деятельность. Меня уже не искали, чтобы я помог в добром общественном деле; наоборот, это я сам искал тех, кто поможет мне в деле, которое я же и организовал.


После стольких дней испытаний моё сердце научилось любить и принимать других людей такими, какие они есть. Я хочу, чтобы все люди научились терпеть и прощать — и через это к нам приходит любовь.

— Ванька, ты опять ведро в колодец уронил? Вот проказник!
— Это не я… Оно само упало.
— Как мне уже надоело за тобой убирать — то одно, то другое! Неужели тебя мама в городе ничему не учит? Чем она там вообще занимается?


Я уткнулся лицом в сухое сено и сжал зубы, гневно направив взгляд в точку на стене огромного сарая. Мы с Колькой, моим другом, постоянно что-то промышляли, и нам приходилось не попадаться на глаза — на всякий случай, после очередной успешной миссии, как у Чипа и Дейла.


— Дедушка ушёл. Колька, вылезай из-под сена. Хорошо, что он тебя не видел, а то сразу понял бы, кто у него весь металл с огорода стырил сегодня.
— Да твой дедушка злой. Подумаешь, мы как-то раз на его глазах чуть баню не спалили — всё равно бы успели потушить сами!


— Да он тогда нам здорово дал пинка. Я даже кувырком от его сапога в снег нырнул. Вот что, давай сделаем ему что-нибудь приятное? Живёт он один. Думаю, он будет рад увидеть неожиданный сюрприз — кроме наших с тобой проделок. Может, и тебя перестанет называть бестолковым.


— Ваньк, я придумал! Давай приготовим праздничный обед!


— Давай. Я тоже думаю, ему понравится. Здесь-то уж ничего не загорится… — я опустил глаза и почесал бедро, вспомнив суровый взгляд дедушки.


Мы зашли на кухню. Там варилась собачья каша, которая уже будто сгнила прямо на плите. «На кухне обедать не получится ещё пару дней» — подумал я.


Выглянув в окно отдышаться, я увидел стол в саду, где росли слива, малина и разные непроходимые заросли.

Нырнув через маленькую форточку, представляя, как за мной кто-то гонится, я уверенно встал после падения с окна на шею и чуть не проткнул себя полусрезанным старым кустарником. И бамс… Время словно остановилось. Из смрадных стен через узкую форточку я попал словно в джунгли, в которых мне хотелось сесть и рассматривать плодовые деревья за чашкой чая с малиновым вареньем.


Полет моих фантазий прервало Колькино хрюканье — он застрял в окне и не мог выбраться. В этот момент на кухню зашёл дедушка и смотрит: как чьё-то тело лет двенадцати извивается… Это было похоже на то, как змея пытается пролезть в узкую щель после обеда кабаном. Увидев деда, Колька, как пуля, вылетел через окно прямо в густую крапиву и заорал на весь двор.

Я решил, что замять косяк лучше сразу, а не ждать, пока дедушка забудет. Подойдя к двери, я медленно открыл её. Мой дед сидел на стуле и спросил меня:


— Что это за цирк?

А в это время Колька сидел на траве и дул себе на колени, периодически покрикивая от жесточайшего жжения по всему телу.


— Деда, это Коля, ты же знаешь его… Мы решили сегодня сделать тебе сюрприз: сварить обед и накрыть праздничный стол в палисаднике. — Суровый взгляд деда переменился, и моё лицо засветилось улыбкой — от того, что меня не ругают за проявленную инициативу.


— Можно? — ещё раз решил удостовериться я.


— Да можно. Только с газом аккуратнее, меня тогда из этого домика взрывной волной от подкуренной сигареты выбросило через дверь — после сказанного дед спокойно ушёл.


Мне после этих слов стало не по себе. Неужели мы можем умереть от того, что кто-то забудет закрыть газ? Посмотрев на улицу, я увидел Кольку, который был уже весь красный и выл, как голодный волк. И я решил — начну готовить сам.


Открыв шкаф, я увидел таракана, который не очень-то хотел уходить с такого злачного места. Но я был неприступен - фыркнул на него со слюнями, и он убежал. Оглядев ассортимент, я понял, что богатого обеда нам ждать не придётся. Взял я пшёнку и гречку - больше ничего не было в этом шкафу, кроме поеденного мистером Тараканом печенья.


Кастрюли оказалось найти не просто — их просто не было. Я нашёл только ковши для варки яиц и большие казаны. Делать нечего — придётся взять казан, который занимал сразу две газовые конфорки.

Вытащив голову в окно, я крикнул Кольку. Он сидел на траве и пытался выдавить прыщи от крапивы, от чего вскрикивал ещё громче, наверное, забывая, что его слышно. С неохотой он встал и, стороной обойдя крапиву, не стал лезть обратно через форточку.


Осмотревшись и не найдя калитку, он с большим трудом, цепляясь пальцами за заборную сетку и растягивая её, перелез через полтора метра препятствия.


Зайдя в домик после тяжёлых событий, Колька нервно сел на стул, и в его взгляде уже не маячило то, что мама называет «шальной энергией». Не говоря ему ни слова, я продолжил готовить: высыпал обе крупы в чан и залил пятью литрами воды.


— Я уже приготовил, пока ты там лежал. Давай обратно в форточку — будешь шашлык делать! — Спокойное состояние спало с лица Кольки, но, взяв себя в руки, он взял газету, пару поленьев и полез опять через забор, сделав провис сетки во втором месте.


Я тем временем сбегал в огород, нарвал зелени, редиску и приготовил из них салат. Колька, к моему удивлению, нарвал у соседки цветы и воткнул их в провисшую сетку в двух местах, чтоб было незаметно. Ведь мы именно здесь и хотели сделать дедушке сюрприз — но новые косяки не входили в наши планы.


— Очень даже ничего получилось. И похоже, что цветы очень тяжёлые. Молодец!..

Колька, смотри, у тебя дерево загорелось! — он обернулся, и уже половина палисадника устелена чёрным ковром от сгоревшей травы за то время пока он бегал за цветами!


Колька подбежал, затушил ногами и неуверенно пробормотал:


— Скажем, что специально подожгли, чтоб красиво было…—


Я скривил лицо и дал понять, что нас часто раскусывают. А сам задумался - вдруг за нами наблюдает дедушка или соседи? Оттого они никогда и не слушали наших объяснений.


Вскоре мы накрыли на стол. На удивление, шашлык не подгорел — в отличие от всего остального.


Дедушка, когда пришёл, окинул всё своим зорким взглядом — начиная с растянутой сетки и оканчивая подгоревшей яблоней, Колькой в волдырях с подтеками крови от сетки и, конечно, его порванными шортами. Секунды не естественного молчания, и я начал вступительное слово:


— Дедушка, я тебе никогда этого не говорил, но я хотел сказать, как я тебя люблю. И поэтому попросил Кольку помочь приготовить тебе сюрприз. Мы очень старались.


Дедушка со свойственной ему манерой строго посмотрел на стол, но не стал указывать нам на недостатки вокруг, а спокойно сел со словами что-то вроде:
— Ну, давай посмотрим, что тут у вас.


Осмотрев все на столе дедушка показался мне таким растроганным и от мрачного сурового взгляда не осталось и следа. Его глаза немного начали поблёскивать, и он отвёл их в сторону. А что, если мы напомнили ему о его детстве — о целях в молодые годы, о том, как он сам старался, и не всё выходило так, как он хотел, но всё равно старался!


Как-то раз он рассказывал, что жил в глухой тайге, за тысячу километров от ближайшего населённого пункта. И там у него тоже было много того, чего ему не хотелось. Например, медведь, с которым они встретились зимой, когда у всякого животного проблема — найти еду. Но, посмотрев в глаза моему деду, медведь, возможно, почувствовал то пиковое состояние одиночества, отрешённости и отсутствия страха. В итоге они разошлись в мире, проникшись духом друг друга, как бы не найдя несоответствий в ближайшей перспективе. Им обоим хотелось жить, и не было причин сдаться, если бы что-то началось.


Сегодня я решил всё это устроить, потому что почувствовал дедушку и то, как возможно он видит происходящее с ним. Как тогда голодный медведь в тайге решил не связываться или проявить мудрость в том, что иногда мирный и добрый путь — самый верный.