Два барана, угнанный «Москвич» и спирт «Рояль». Как провернуть аферу века и не уехать в казарму
Глава7.«Два года форы»
Путяга закончилась, и вместе с ней в небытие канула стипендия — те жалкие копейки, которые хоть как-то создавали иллюзию стабильности. На дворе стояло начало девяностых. Время, когда огромная страна рушилась с грохотом сносимой многоэтажки, а на её обломках начиналась настоящая грызня за место под солнцем.
Вчерашние лозунги про «труд на благо Родины» выцвели и пошли трещинами. Всем стало резко плевать, какой ты там «машинист широкого профиля», если у тебя нет хватки или зубов, чтобы вырвать свой кусок. Старые правила сдохли, а новые писались на ходу — на рынках, в подворотнях и в кабинетах, где вчерашние партийцы переобувались в коммерсантов.
Я стоял с дипломом в руках и понимал: государство мне больше ничего не должно, но и я ему задолжать не торопился. Армия маячила где-то на горизонте, но две отсрочки подряд дали мне те самые два года форы. Жить надо было здесь и сейчас. А «жить» в то время означало одно — крутиться так, чтобы искры летели.
Это был не просто отдых от учебы — это был реванш. Я начал наверстывать всё то, чего был лишен в интернатовских застенках и за что пахал на стройке. Кураж в чистом виде.Девяностые подливали масла в огонь. Вокруг всё менялось: музыка, шмотки, понятия. А я просто летел на этом кураже, не особо выбирая дорогу.
Эпизод 1. Мент-угонщик и два барана
Деньги в те годы обладали мистическим свойством: они возникали из ниоткуда и испарялись в никуда. Днем можно было вкалывать на стройке, ворочая бетонные блоки с «черепами», а вечером осесть в прокуренной сторожке, где под тусклой лампой метали «секу» или «двадцать одно». Жизнь бурлила в мутных водах: то цветнину где-нибудь подрежем, то на шабашке копейку выцепим. На кураж хватало, а о завтрашнем дне думать было не по понятиям.
Как-то вечером, когда дома стены начали давить, решил проветриться до кореша — жил тут рядом, через улицу. Тот только из армии вернулся и устроился в ментовку. Мент недоделанный, погоны еще не обмялись, а гонора — на целого генерала. Выходит он на крыльцо, уже плотно «на стакане», рожа довольная. Стоим, трем за жизнь, и тут он выдает: — Слышь, хочешь на тачке покататься?
Прикинул: у его брата «восьмерка» в гараже томится. Думаю, сейчас ключи вынесет. Но этот страж порядка лишь криво усмехнулся: — Чужая тачка всегда лучше едет. Пошли, тут во дворе «жига» бесхозная грустит, надо проветрить.
Приходим на место — «жиги» и след простыл. Кто-то оказался шустрее. Но азарт уже врубился, шкура ходуном заходила. Назад пути нет — кураж требует жертву. Пошли шакалить по темным дворам. Смотрим — стоит «Москвич» за невысоким забором, спит. Тихо зашли, вскрыли замок, выкатили этот гроб на нейтралке на дорогу, уже предвкушая ночной полет... и тут «клац»! На руле срабатывает противоугонка. Руль колом, колеса в сторону. Подергали, поматерились — если ломать силой, шума будет как от обвала в шахте. Плюнули, раздербанили из салона какую-то мелочевку, чтоб совсем уж не с пустыми руками уходить, и бросили это недоразумение прямо посреди улицы.
Расплата прилетела через неделю, прямо на фабрику, где вкалывал во вторую смену. Мастер с вытянутым лицом говорит: «Там на проходной милиция ждет». Шел к ним на расслабоне — думал, пацаны с работы что-то накосячили и меня в свидетели тянут. А на выходе приняли под белы рученьки и без лишних сантиментов упаковали в «бобик». Видимо, кто-то из «своих» сдал со всеми потрохами.
В отделе принимал опер по кличке Скворец. Редкостное говно и натуральный псих. Он метался по кабинету, брызгая слюной: — Такие, как твой дружок, мундир позорят! Честь офицера в грязь втаптывают! — орал он, заходясь в истерике. В какой-то момент его окончательно переклинило, он схватил со стола тяжеленную стеклянную пепельницу, полную окурков, и с диким замахом захуячил её в меня. Едва успел качнуть головой — эта дура провизжала в паре сантиметров от виска и с грохотом разлетелась о стену.
В протоколе рисовали «расстрельную» статью: и магнитофон «Сони» там якобы был, и три косаря денег в бардачке лежали. Столько в жизни не видел, сколько за тот гнилой «Москвич» приписали.
Но ирония девяностых в том, что закон — штука гибкая. Оказалось, корыто это принадлежало какому-то дальнему родственнику того самого кореша-мента. В итоге всё решили по-соседски: за угон и дебош выставили выкуп в два барана. Кореша с позором попёрли из органов, а меня, как несовершеннолетнего, поставили на учёт в детскую комнату милиции. Всего-то на пару месяцев — до восемнадцатилетия.
Первый серьезный «заход» закончился запахом бараньего шашлыка и клеймом в личном деле. Понял тогда одно: в этой жизни даже менты воруют, но отвечают за это всегда бараны.
Эпизод 2 Сон про «люксовку»
Как-то раз ко мне прибился одноклассник по «инкубатору» — интернатовское прошлое просто так не отпускает. Звали его Кулак. Завис он у меня месяца на три. Была у него одна идея-фикс, которая зудела в башке похлеще малярии: он приметил где-то «Яву-старуху» и твердо решил её приватизировать без спроса.
В один прекрасный день Кулак заявил: «Всё, пиздец, покой потерял, жить без неё не могу». Собрался и укатил на «промысел» куда-то на другой край области. Три дня о нем ни слуху ни духу.
Просыпаюсь я на четвертое утро от того, что меня кто-то неистово трясет за плечи. Глаза открываю — стоит Кулак. Рожа довольная, как у бегемота, в глазах — искры. — Вставай! Вставай, там «люксовка»! — орет. Я спросонья вообще не вдупляю, какая еще «люксовка». Думаю, парень окончательно перегрелся на трассе, пока за своей «старухой» охотился.
Подхожу к окну, тру глаза. А во дворе стоит она. Красавица. Нулевая, блестящая, красная «Ява-люкс». Таких на всю область по пальцам пересчитать. — Ни хера ты, Кулак, за «старушкой» сгонял... — только и смог выдать я.
Погоняли мы на ней пару месяцев. На пизженной технике долго ездить — всё равно что с гранатой без чеки в кармане гулять: рано или поздно рванет. Тут-то и выплыл наш старый знакомый — тот самый мент . Увидел аппарат и поплыл. Все уши прожужжал: «Продайте да продайте». В итоге втюхали мы ему эту «красаву» за шесть косариков.
Дальше судьба у мотоцикла пошла по рукам, как у вокзальной девки. Мент, почуяв палево, быстро перепродал её какому-то фанатику-коллекционеру. Тот над ней дрожал, пылинки сдувал, но мозгов бог не дал.
Финал у «Люксовки» вышел позорный и короткий. Этот фанатик припарковал её где-то в промышленной зоне — крайне неудачно, прямо на пути рабочего маршрута. В тот день по площадке шел ДТ-75. Тот самый гусеничный монстр, устройство которого я зубрил в путяге. Тракторист, не заметив красного глянца в зеркалах, просто проехал верхом. Лязг гусениц, хруст чехословацкого пластика — и от мечты Кулака остался ровный блин из металла и резины, впрессованный в грязный бетон.
Символично получилось: то, что мы учили пахать и сеять, в итоге похоронило наш «кураж». Шесть косарей мы давно прокутили, а «Ява» ушла в небытие под траками советского дизеля. Железо к железу, маразм к маразму.
Иконы и «тракторно-балетный»
Приходит как-то Кулак, рожа загадочная: — Слышь, нас тут на вечер встречи выпускников зовут. В наш родной «инкубатор». Я на него посмотрел, как на больного: — Кулак, ты в своём уме? Нас оттуда с позором выставили в «прекрасное далёко», а ты хочешь в актовом зале чаёк пить? — По хер, — говорит, — поехали, поглядим на эти лица.
Приезжаем. Всё как положено: актовый зал, пыльные занавески, видеокассета с нашего выпускного. Сидим, смотрим на свои юные и ещё не обременённые статьями физиономии. После кино начался допрос с пристрастием: кто где осел, кто чего добился. Подходит ко мне пионервожатая, улыбка до ушей: — Ну, рассказывай, где грызёшь гранит науки? Я, не моргнув глазом, выдаю: — В тракторно-балетном учусь. На стыке специальностей. Она аж просияла: — Это хорошо! Нам водители нужны, они у нас часто меняются… «Ага», — думаю я про себя, — «знаем мы, почему они у вас меняются. Мы же вездесущими были, все гаражи облазили и не раз слышали, как Гусь вас там на капотах „драл“». Но вслух, конечно, промолчал. Манеры, мать их.
Там же, на вечере, разговорились с одним одноклассником. Тот весь из себя деловой, мутит тему с «досками» — старыми иконами. А у меня как раз кореш был, дядька его — Дикобраз — тоже в этой теме плотно сидел. Решил я их свести, помочь «старому другу». Благородство — оно ведь до добра не доводит.
Через неделю эта троица «иконописцев» прилетает к Дикобразу. Начинаются качели: трёшь-мнёшь, экспертные мины. Дикобраз выносит вещь. Те смотрят с умными рожами, бабки в кармане светят, создают иллюзию сделки. И тут в моменте — резкий выпад! Толкают Дикобраза, хватают доску и на хода. Съебали, короче.
Я когда узнал — чуть не присел. Ни хрена себе подстава! Свёл человека с говнорылами, теперь перед Дикобразом отвечать. Но пацаны не учли одного нюанса: они свои рога не в ту розетку засунули. У Дикобраза друзья были из тех, чьи имена в криминальном мире шепчут с уважением.
Нашли этих гавриков быстрее, чем те успели икону перепродать. Спросили с них по всей строгости, «как с понимающих». Мораль истории проста: если идешь на дело с одноклассниками, убедись, что твои «понты» не закончатся там, где начинаются интересы серьезных людей.
Эпизод 3. Стратегический запас и спирт «Рояль»
В то время в ларьках начал появляться всякий яркий импорт, и мы с друганом Дедом решили: этот Новый год встретим по-царски. За месяц до праздника, пока карманы еще приятно тянули бабки, закупились под завязку: импортные ликеры всех цветов радуги, водка, понтовые сигареты «More» в длинных пачках... Короче, собрали комплект «красивой жизни». Спрятали всё это добро и поклялись — до тридцать первого ни-ни.
Но месяц — это, сука, слишком долго для такой выдержки.
Как-то вечером возвращаюсь из бани. Расслабленный, чистый. Иду мимо нашей сторожки, заглядываю — а там Дед в карты шпилит. Глаза горят, азарт прет. — Слышь, Дед, — говорю, — хорош тут сидеть. Пойдем ко мне, после баньки по стопочке ликера чисто попробуем? Для аппетита. Деда два раза просить не надо. В нем этот «аристократ» проснулся мгновенно. — Только по одной стопке! — строго сказал он. — Чисто для дегустации.
Заваливаем, откупориваем первую бутылку. Накатили. Сидим, ждем прихода «элитной жизни». — Хрень какая-то, — выносит вердикт Дед. — Не распробовал. Давай по сигаретке «More» жахнем, закрепим эффект.
Распечатали пачку. Сидим, дымим длинными сигаретами, пальцы веером — элита, ёпта. Но ликер в стопке как-то подозрительно быстро закончился. — Ну, давай еще по одной? И всё, завязываем. — Давай, — соглашается Дед.
Очнулись мы под утро. Весь стратегический запас на Новый год был уничтожен под ноль. В процессе дегустации откуда-то взялись бабы, дискотека, безумный угар и кураж на всю катушку. Утром смотрю — голь перекатная. Бабок нет, ликера нет, «More» скурено, а Новый год уже стучится в двери своим костлявым кулаком.
Ну, горевать долго не в наших правилах. Если нет качества — возьмем количеством. Решение пришло само собой: вместо изящных бутылок с яркими наклейками взяли две литровые бутылки спирта «Рояль». Жестко, дешево и гарантированно в хлам.
В итоге праздник удался на славу. С «Роялем» в голове Новый год заиграл такими красками, которые никакому импортному ликеру и не снились. Эстетика сменилась практичностью, а кураж — тяжелым похмельем, но мы были довольны. Мы были живы.
Эпизод 4.Вокзальный спринт и Таллинский «брат»
В отрочестве тормозов не было вообще. Стою как-то на вокзале, тусуюсь, скукота смертная. Идёт Пиночет: — В техникум еду, — говорит. — Поехали со мной? — Говно вопрос!
До дома — одна затяжка бегом. Залетел, бабки схватил — и на поезд. Ехать целую ночь. В вагоне познакомились с каким-то кадром, и начался гудёж. Вагон ходуном, всю водку у проводницы выгребли, все деньги просадили под стук колёс. Гуляли на всю катушку, как в последний раз.
На утро выкатываемся на перрон — в головах колокола, в карманах ветер. Пацаны синие, по стенке сползают. — Ждите, — говорю, — сейчас пивка принесу, опохмелимся.
В те годы вокзальные площади были как восточный базар — торгаши на каждом углу, пиво, сиги, лабуда всякая. Подхожу к типу, который пивом банчит. Лицо кирпичом, два пальца в нагрудный карман, будто ствол там держу: — Пиво сюда гони, а то завалю прямо здесь.
Барыга поплыл, уже бутылки протягивает, но тут бабка рядом — торговка семечками — как заорёт на весь вокзал: «Милиция! Грабят!». Глядь — из-за угла омоновец вылетает. Ну, я и включил вторую передачу.
На площади скамейки в асфальт вмурованы — рядами, как барьеры на стадионе. Секция лёгкой атлетики не зря прошла: лечу через эти лавки, как на чемпионате Европы. Бег с препятствиями в чистом виде. Омоновец в своём обмундировании быстро сдулся, отстал метров на двадцать. И надо же было так... Вылетаю на финишную прямую, ноги на ровном месте заплетаются — и я рожей в асфальт. Привет, приехали.
Мент на спокойняках подошёл, браслеты защёлкнул — и в дежурку. Но пацаны не бросили: нашли того барыгу, как-то по-своему объяснили ему расклад, привели в отдел. Тот претензии забрал, и меня выпихнули на волю.
Припёрлись к Пиночету в общагу. Тот коменде в уши льёт: — Это брат мой родной, из Таллина приехал! Можно поживёт пару дней? Добрая душа пустила. Но «родство» длилось недолго. Через неделю нас обоих выставили с вещами на мороз. Ну а хули? Водка рекой, из-под двери дым шмали коромыслом, драка на дискотеке... Попросили освободить помещение.
Так закончились мои «таллинские гастроли».
Эпизод 5. Отсрочка ценой в кожанку
Отсрочки не покупались за деньги — их выписывала сама судьба, иногда предварительно съездив тебе по зубам.
Первый «заход» случился классически для тех лет. Прихожу домой — отчим в процессе, самогон течет, первач искушает. Отчим, как главный дегустатор, быстро ушел «в дрова», а я, недолго думая, сгреб весь улов — литра три бодрящего сэма — и рванул к пацанам. В ту ночь план был один: дискотека в соседнем поселке и полный бесконтрольный угар.
Мы «убрались» в мясо так, что память просто выключила камеру. Вспышка сознания: сижу на лавке у клуба, башка гудит. Подходит какой-то тип: «Там тебя твои зовут». Встаю, иду за ним. Свет фонаря резко обрывается тенью угла клуба. Шаг в темноту — и всё. Удар чем-то тяжелым, свет гаснет, титры.
Очнулся я уже без модной кожанки, отхуяченный так, что родная мать не узнала бы. Кое-как выполз на дорогу, поймал знакомых на «Яве» и дотянул до кровати. Утром — сквозь вату в голове — голос матери: «Вставай, повестка пришла, в военкомат пора». Я одеяло откидываю, рожу свою опухшую всовываю: «Ты серьезно? Посмотри на меня, какой на хер военкомат?». Мать только охнула.
Тут во дворе рокот — «Иж Планета» подкатил. Серый, кореш мой, глянул на этот «пейзаж» и сразу смекнул: — Слышь, раз такой расклад, давай косить на сотряс. Ща в больничку поедем, я научу, что петь.
И поехал «спектакль». Серый меня на «Планете» до приемного покоя доставил, там пацаны меня с двух сторон под белы рученьки подхватили, ведут — а я ноги волочу, спотыкаюсь, глаза закатываю. Актер без Оскара, но с реальными синяками. Уложили на кушетку, и я выдал всё по инструкции: «Тошнит, свет режет, ноги задираю — мир кружится».
Вердикт: сотрясение мозга. Две недели на больничной койке, капельницы, покой. А потом визит к неврологу. Та смотрит в карту, спрашивает: «Работаешь?». — Нет, — говорю, — в армию повестка пришла. — Нет, мил человек, — качает она головой. — С такой травмой тебе в армию сейчас никак нельзя. Лови отсрочку на полгода.
Так я получил свои первые шесть месяцев форы. Цена вопроса — кожаная куртка и пара недель головной боли. Кураж продолжался, но теперь я знал: если надо будет, «Планета» снова довезет меня до нужного диагноза.
Ирония была в том, что те, кто меня отоварил за клубом, думали, что подрезали у пацана кожанку и «победили». На деле же они, сами того не зная, подарили мне полгода вольной жизни. Кожанка — дело наживное, а вот время в девяностые стоило дороже любого золота. Я вышел из больнички с чистой совестью и официальной бумагой, понимая: пока у меня есть такие «режиссеры» как Серый и «Иж Планета» под задницей, мы еще повоюем с этой системой.
Эпизод 6. Траектория «Рояля» и трипперный заслон
Полгода пролетели как один день, и вот она — снова повестка. «Зануды», — подумал я. Видимо, у военкомата на меня были свои планы, но у меня на жизнь — свои. Решили делать отвальную. Денег — шаром покати, но праздник требовал размаха. Мой взгляд упал на старый добрый «Романтик-306». Оставлять его дома было нельзя: эти синеботы либо разъебали бы его в пьяном угаре, либо пропили за чекушку. Магнитофон ушел Коляну по честному курсу — за два литра спирта «Рояль». Это было серьезное подспорье.
На озеро! На наше место.Набрали хавки,бухла. Попрыгали по мотоциклам и рванули. Нас было человек десять. Был среди нас Буба — единственный, кто в тот день не пил. Мы торжественно сдали ему все ключи от техники и строго-настрого наказали: «Буба, что бы мы ни орали, как бы ни просили — ключи не отдавай. Мы будем в мясо».
Но музыка играла недолго. Через пару часов, когда два литра «Рояля» уже жгли нутро, «элита» потребовала колес. — Буба, давай ключи! Мы по деревням поедем, баб искать! Буба посмотрел на эту пьяную, массу и понял: если не отдаст — затопчут. Ключи вернулись к хозяевам, и приключения начались.
Геха, Дед и я прыгаем на Гехин «Урал» с коляской. Геха за рулем, в глазах — туман, в башке — ветер. Несемся через деревню как чумные. — Геха, аккуратно, курицы! — ору я. А Геха, придурок, только коляску выше задирает и специально метит в пернатых. Давил их как в тире. Покуражились, вернулись на базу, влупили еще, и тут Гендос окончательно обмяк. Сползая в траву, он протянул ключи: — Только... ик... не разбейте. — Да что ты, Геха, всё ровно будет!
Тут Серый выплывает на авансцену. Грудь колесом, физиономия сияет. Достает из футляра очки — складные, «Феррари», золотистые дужки. — Глядите, пацаны, что наковырял! Очки — пиздец каких денег стоят! — хвастается, крутит их перед нашими мутными глазами. Дед, увидев такую роскошь, сразу преобразился. Ему же в деревню ехать, баб цеплять — модник, ёпта. — Дай померить! Дай погазовать в них!
Садимся на этот несчастный «Урал». Дед за рулем в этих «Феррари», я в люльке. Несемся — пыль столбом. В какой-то момент мне стало мало места в коляске: «Дед, дай я за руль!». Пересаживаемся на ходу. И вот я топлю в сторону приключений. В одном из поворотов коляску задирает так, что она встает почти вертикально. Я и так, и сяк — не идет обратно, хоть ты тресни.
В башке вспышка: «Да и похуй!». Отпускаю руль, и мы на полном ходу летим под трехметровый кряж. А внизу, как назло, валун — охуенный такой, каменный монолит. Прямо в него и вошли.
Я вылетел через руль метров на пять. Дед, бедолага, так вцепился в ручку пассажирскую, что вырвал трос как шнурок от ботинка и улетел еще дальше меня. Тишина. Пыль оседает. Лежу и понимаю — живой. И тут меня накрывает такая истерика, что ржу, остановиться не могу. А из кустов кряхтение и голос Деда, полный мировой скорби: — Сука... за очки... ты платить будешь...
Очухались. Смотрим на «Урал» — это больше не транспорт, это груда металлолома. Пацаны, почуяв неладное, примчались на своих мотах. — Во... а как вы туда съехали? — Не спрашивай, как съехали. Спроси, как живые остались!
Вернулись на базу. Геха спит без задних ног. Мы первым делом попрятали по кустам все топоры и ножи, мало ли что. Будим его аккуратно: — Геха... мы тебе тачку разбили. — Угу... — буркнул Гендос, даже не шевельнувшись. Утро для него было тяжелым, но предъявить не чего— сам ведь ключи отдал.
Время икс. Приезжаю в районный военкомат. Черепа даже не пришли проводить — бухали где-то в очередном тумане. Оказывается, я один со всего района еду Родину защищать. Приставили ко мне прапора, чтобы довез до областного сборного пункта. Прапору хотелось побыстрее со мной разделаться, и он меня по всем врачам в области без очереди протащил.
Самым последним был дерматовенеролог. Как западло,нет-бы первым был. Врач мужик тертый, херопатолог со стажем. — Венерические заболевания знаешь? — Да, — говорю, — триппер, сифилис... — Молодец. Снимай трусы.
Скидываю труханы. Я и сам не знал, что там что-то не так, но у врача на это дело чуйка была звериная. — Ооо, дружок... да у тебя триппер.
Твою ж мать! Я когда-нибудь доберусь до этой армии или нет? Надо было видеть рожу того прапора. Он стоял и обтекал, представляя, как будет объяснять начальству, почему не смог доставить одного-единственного бойца на рубежи.
А я что? Я поехал по старому маршруту: две недели в «триппербаре» и снова полгода отсрочки. В тот момент я искренне верил, что мы бессмертны. Девяностые внушали это лучше любой религии: ты можешь лететь в обрыв, травить организм «Роялем» или получать битой по бошке, но пока кураж не кончился — ты в игре.
Возвращаюсь домой а там гульба на всю ивановскую, черепа празднуют мое «отбытие». Захожу в комнату, кидаю сумку на стол и говорю: Рановато расслабились, родичи. Я еще побуду.
Продолжение истории и новые главы буду выкладывать здесь каждую субботу. Кому удобнее читать весь текст целиком и следить за проектом в реальном времени — переходите в мой основной блог на Teletype:https://teletype.in/@tverdy_znak/7ZQHooyY6h9
