Часть цикла «Тёмная романтика» на ЯПисатель.рф

Ника взяла работу вокалистки в «Грот». Две смены в неделю, тридцать штук, живой звук. Просто работа, в общем.

Но хозяин был странный.

Артём Вельт (имя как из фильма, хотя паспортное — видела в контракте) появлялся только после полуночи. Всегда одно место: угловой стол, там где при колонне тень. Заказывал воду. Воду! У себя в клубе, где стакан коктейля дороже, чем поужинать в нормальном месте. И просто... слушал.

Не музыку, правда. Её.

Ника ощущала этот взгляд между лопатками — холодок, как от форточки зимой. Только не холодок, если честно. Что-то другое. Она в двойных отрицаниях путалась и из-за этого кипела на себя.

На третей неделе он подошёл. После выступления. Провода она собирала — механическая работа, как медитация, только для рук, — и вот тень. Он.

— Голос ломается на высоких нотах.

Ну привет.

— Спасибо, конечно, — Ника даже не посмотрела вверх. — Положить отзыв в копилку чаевых?

— Он ломается правильно. Не потому что слабо — потому что вы поёте в страхе. Боитесь громче.

Вот она подняла голову.

Он стоял слишком близко. Нормальное расстояние — метр, может, полтора. Это было — шаг. Глаза серые. Нет, не серые; цвета стали, которую давно не точили, но она ещё режет. Скулы острые, чёрная щетина, рубашка нараспашку у горла; на шее — тонкий шрам, старый, белый, почти не видно. Почти.

— Я не боюсь, — сказала она.

— Боитесь. Но это можно исправить.

Он руку протянул. На ладони ключ. Маленький, медный, старомодный — как от шкатулки, или от дневника. Или вообще ни от чего.

— Это что?

— Дверь тридцать три. Подвал. Когда будете готовы.

И ушёл.

Ника ключ крутила. Теплый — от его рук. Нормальный человек выбросил бы. Или отнёс. Или хотя бы спросил — готова к чему?

Ника положила в карман.

***

План здания она нашла. «Грот» — это бывший кинотеатр: два зала наверху (основной и какой-то VIP-ный), фойе, кухня, подсобные помещения. Подвал — технические помещения, вентиляция, кладовая. Три двери, может четыре. Тридцать три — невозможно.

Но ключ в кармане грелся, как живой организм.

В среду после смены спустилась.

Лестница узкая, бетон, пахнет сыростью и какой-то краской. Первая дверь — кладовая (табличка). Вторая — электрощитовая (видны провода). Третья — просто закрыто, ничего не написано. Четвёртой нет.

Она обернулась.

И увидела коридор, которого минуту назад не было. Или был? Может просто не заметила, когда поворачивала. Тьма же тут; один светильник на три метра, и тот мигает.

Коридор вправо уходит. Стены не бетон, а кирпич — старый, с выщербинами. Пол плитка, чёрная с белым узором, как в парадных домах. Двери с двух сторон, деревянные, с номерами.

7. 14. 21.

Кратные семи? Серьёзно?

28.

Дальше кирпич. Конец.

Не совсем; последняя дверь: 33. Маленькая. Тёмное дерево. Скважина как раз под медный ключик.

Стояла, дышала. Наверху где-то басы гудят — приглушённо, издалека, как биение чужого сердца. Здесь молчание. Такое, где слышно, как кровь гудит в венах. Собственных вен, надо полагать. (Хотелось бы верить, что собственных.)

Повернула ключ.

***

Комната небольшая. И совсем не пугающая — это удивило больше всего.

Рояль. Чёрный, концертный, здесь он смотрелся как ледокол в ванне. Бархатная скамейка. На стене фотографии — чёрно-белые, десятки или сотни, не считала. Люди. Все поют. Все с закрытыми веками, все с открытыми ртами.

Ника подошла. Фотографии разного возраста. Платья пятидесятых рядом с татуировками из двухтысячных. Мужик в военной форме. Девчонка лет двенадцати в косичках. Бабушка с морщинами, но рот у неё такой открытый, такой безумный, будто не поёт, а богу в лицо кричит.

— Каждый из них пел в этой комнате.

Ника не вскрикнула; ну ладно, немного вскрикнула. Но не обернулась. Гордость.

— Зданию сто с лишним лет, — говорит Вельт. Стоит в дверях, боком к косяку прислонился. — До кинотеатра здесь варьете было. До варьете трактир. Раньше — не помнит никто. Но рояль здесь стоял всегда.

— Рояли не живут сто лет.

— Этот живёт.

Она клавишу коснулась. Ля первой октавы. Звук такой густой, тёплый, совсем неправильно живой для инструмента в подвале. Вибрирует в полу, в стенах; Ника почувствовала ступнями.

— Зачем вы это мне показываете?

Вельт от косяка отделился. Шаг. Второй. Медленно, как человек, привыкший, что от него отступают, и время давал ей.

— Потому что голос ваш — тот, который вы прячете, — нужен этой комнате.

— Мистика какая-то.

— Акустика. Комната резонирует, только не со всеми. Я слушаю певцов... ну, долго. Десять лет? Двенадцать? Без разницы. Большинство горлом поют. Некоторые диафрагмой. Вы поёте... — замолчал, слово подбирает. — Нутром. Глубже, чем анатомия может объяснить.

Ника хотела съязвить. Но не съязвилось; то ли комната виновата, то ли его голос — тихий, без напора, но такой, что каждое слово на кожу ложится, как тепло от угля.

— Спойте, — просит он.

— Что именно?

— Что угодно. Что здесь не поёте. Никому не поёте.

***

Она спела.

Никак не помнит, что именно. Начала со стандарта какого-то, потом что-то другое пошло, потом... мелодия без слов. Которую не учила, не слышала, не знала — но которая где-то под рёбрами жила, может давно, может всегда. Звук комнату заполнил и стал иным; не эхо — отклик. Стены вибрируют. Фотографии — Ника клянётся — подрагивают.

Когда остановилась — тишина была такая, что в ушах звенит.

Вельт с закрытыми глазами стоит.

Открыл.

— Вот, — тихо. — Вот это.

Между ними три шага. Или два. Рояль блестит в свете одной лампы; фотографии смотрят с закрытыми веками; пол держит вибрацию.

Ника шаг сделала.

Он нет. Стоял. Но в лице его — в этих холодных, неподвижных глазах — что-то дрогнуло. Как вода, когда камешек бросишь. Рябь пошла. Секунда — и опять гладко.

— Я буду приходить, — сказала Ника. Не спросила — сказала.

— Ключ ваш.

— И зачем вам все это? — она главный вопрос задала наконец. — Клуб, эта комната, голоса, фотографии? Зачем это вам нужно?

Вельт улыбнулся. В первый раз за три недели — и улыбка такая, что одновременно хочется человека обнять и убежать подальше. Тёплая и больная.

— Потому что я сам петь не умею, — ответил. — А тишина меня убивает.

Ника стояла в подвале столетнего здания, рядом с роялем, которого там быть не должно, напротив человека, которого знает три недели и совсем не знает, — и внутри, в том месте, глубже чем анатомия может объяснить, что-то сдвинулось. Не щелчок — именно сдвинулось. Тяжело, скрежеща, как ржавый засов, который давно не трогали.

Что за засовом, не знала.

Но ключ уже был у неё в руках.

Подпишись, ставь 👍, Пушкин бы подписался!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/tridtsat-tretya-dver

Конец 90-х годов, Новый год, в том же доме справляет праздник семья Ивановых, отец, мать да дочка —школьница. Тихий, семейный праздник. Дом давно перестроен, но погреб есть, как говорили в том же месте и остался. После боя курантов, семья слышит какой-то шорох в погребе, вышли из комнаты глянуть, что и почему. А по лестнице из погреба вылезает паренек лет 20, с банкой огурцов

в руках!

Её взгляд упал на рослого первокурсника, белокурового мальчика. Скорпиус Малфой — она узнала его по платиновым волосам и гордой осанке. Но Кейт, привыкшая подмечать слабости, увидела, как он нервно перебирал складки своей новой мантии.

Внезапно ее пронзила память — совсем другая сцена, случившаяся всего пару месяцев назад в «Оливанде». Она, переполненная благоговейным страхом, примеряла свою первую палочку — орешник с сердцевиной из волоса вейлы. А рядом его бабушка , Нарцисса, с холодным достоинством представляла мистера Оливандера своего внука.

— Вяз и чешуя дракона, — объявил старый волшебник, вручая Скорпиусу изящную палочку.

Но мальчик, потянувшись за ней, неловко задел полку, и на пол упала другая — простая, грубоватая, из черного дерева. Кейт, пытаясь помочь, подняла ее. И в тот миг, когда ее пальцы сомкнулись на рукояти, палочка в ее руках вдруг ожила. Из ее кончика вырвалась струйка розового дыма, которая, извиваясь, устремилась к учебнику «История магии», который Скорпиус держал в другой руке. Буквы на обложке мгновенно перестроились, сложившись в новое название: «Как стать популярным: руководство для начинающих».

Наступила мертвая тишина. Лицо Скорпиуса побагровело от унижения. Нарцисса Малфой посмотрела на Кейт с таким ледяным презрением, что та почувствовала себя грязью. Мистер Оливандер лишь покачал головой и тихо пробормотал: «Интересно... Очень интересная реакция. Черное дерево... никогда не встречал такой отзывчивости у магглорожденных...»

Этот случай, такой незначительный и такой унизительный для них обоих, навсегда запечатлелся в ее памяти. И сейчас, глядя на него, она видела не просто наследника древнего рода, а того самого смущенного мальчика, чью книгу она испортила.

Уголок её губ дрогнул. Никто не железный. Даже Малфои.

*****

— Малфой, Скорпиус! — разнёсся голос профессора МакГонагалл.

Когда Распределяющая Шляпа опустилась на его голову, в зале замерли даже призраки.

«Интересно... Очень интересно... Ум острый, характер сильный... Да, в тебе есть всё, чтобы стать великим Слизеринцем...»

Шляпа замолчала, будто прислушиваясь к чему-то.

«Но что это? Ты готов пожертвовать многим ради тех, кого любишь... И в глубине души ты больше ценишь храбрость, чем хитрость... ДА, ЛУЧШЕ БЫ В ГРИФФИНДОРЕ!»

— ГРИФФИНДОР!

Аплодисменты гриффиндорского стола прозвучали для Скорпиуса оглушительно. На его лице мелькнула паника — немое «Но отец...» — прежде чем он с напускным спокойствием направился к багрово-золотому столу.

— Шоу, Кейт!

Мир сузился до темноты под полями Шляпы.

«О, какая буря! Упрямая, умная, полная огня... Ты всегда боролась, не так ли? Всегда доказывала, что ты чего-то стоишь...»

«Пожалуйста, только не Слизерин», — мысленно взмолилась Кейт.

«Не Слизерин? Но посмотри, какие горизонты он откроет! Именно там ты сможешь стать по-настоящему сильной! КОНЕЧНО, СЛИЗЕРИН!»

Слово «СЛИЗЕРИН!» прозвучало для Кейт как удар хлыста. Её руки дрожали так, что Шляпа едва не выскользнула. Каждый шаг к изумрудному столу давался с таким трудом, словно она шла по краю пропости. Слизеринцы встречали её не аплодисментами, а изучающим молчанием. Она поймала взгляд девушки с идеально гладкими черными волосами; та медленно, с ноткой презрительного любопытства, оглядела Кейт с ног до головы. Никаких иллюзий. Здесь тебе ничего не достанется просто так.

Когда пир закончился, Кейт первой выскользнула из Зала. Её ноги сами понесли её в библиотеку — единственное место, где пахло старым пергаментом и тайнами, которые можно было разгадать усердием.

Она пробиралась к дальним стеллажам, как вдруг её нога зацепилась за что-то твёрдое.

— Ай! — Кейт полетела вперёд, а книги из её сумки с негодующим шелестом обрушились на сидящего на полу человека.

Из-под груды фолиантов появился Скорпиус Малфой. Его безупречная причёска напоминала теперь гнездо испуганной птицы, а в руках он сжимал книгу... вверх тормашками.

— Ты! — выдохнула Кейт, потирая ушибленное колено.

— Я, — он отшвырнул с себя том. — В Слизерине не учат смотреть под ноги? Или это их фирменный стиль — атаковать потенциальных противников литературой?

— Я тебя не видела! — огрызнулась она. — А ты что тут делаешь? Прячешься? Стыдно показаться своим новым однокашникам? «Гриффиндорец Малфой»...

Его лицо исказилось от гнева, но в глазах мелькнула боль.

— А ты, я смотрю, уже влилась в роль, — он поднялся, смахивая пыль. — Ищешь компромат?

— Зато я не притворяюсь, что читаю! — Кейт склонила голову набок. — Книга-то у тебя вверх тормашками, аферист!

Скорпиус покраснел и судорожно перевернул книгу.

— Я... проверял прочность переплёта!

— Конечно-конечно, — фыркнула Кейт. — Думала, потомок Малфоев будет... опаснее. А ты всего лишь парень, который прячется в библиотеке.

— А ты всего лишь девочка, которая так отчаянно хочет что-то доказать всему миру, что готова снести всё на своём пути, — парировал он, шагнув вперёд.

Они стояли нос к носу, но в их взглядах читалось не только противостояние, но и любопытство.

— Ну и ладно! — Кейт начала грубо запихивать книги в сумку.

— И я пойду! — Скорпиус поднялся. — Туда, где люди, как правило, смотрят под ноги!

Он развернулся и ушёл, стараясь сохранить достоинство.

*****

На следующее утро Скорпиус, проходя мимо стола Слизерина, «случайно» задел плечом Кейт. Ложка с овсянкой упала ей на колени.

— Ой, извини, — сказал он, но глаза его весело блестели. — Не помешалась?

Кейт посмотрела на него, потом на его тарелку с черничным пирогом. Она дёрнула бровью, и пирог вдруг подпрыгнул, устроив синий фейерверк у него на лице.

— Ой! — притворно удивилась она. — А твой пирог, кажется, ожил.

Скорпиус, отряхиваясь, не смог сдержать короткую улыбку. И Кейт, к своему удивлению, тоже фыркнула.

Так началась их странная война — война, в которой оба тайно надеялись, что она никогда не закончится.

p.s. очень важно ваше мнение/корекция текста происходила с помощью ии,

— Честно говоря, не особо, - рассмеялась женщина. – Обиделся что у меня не получилось продолжить род, хотя все к этому шло. Но потом я приготовила его любимую кулебяку и напомнила об измене моего бывшего мужа - дед сразу же подобрел, сказав, что нечего такой хорошей девочке как я жить с эдаким кобелем.

— Вам, наверное, пришлось поменять место работы?

— Пришлось, но это оказалось даже к лучшему – в новой школе мне достался гораздо более спокойный класс и в деньгах получился не такой большой разрыв как я полагала в начале. У меня даже появилось свободное время, которое мы с дедулей решили потратить на небольшой ремонт в моей комнате. Собственно говоря, так мы и нашли тайную комнату.

— Тайную?

— Да, когда мы работали с одной из внутренних стен, то обнаружили под старыми, едва ли не царских времен обоями, отверстие в скрытую каморку. Я даже немного испугалась, когда посветила туда фонариком и увидела кучу всякого непонятного хлама, от которого отходили устрашающего вида тени. Там было несколько стопок с письмами, старая ссохшаяся мебель, древнее зеркало и еще куча других вещей.

— Вы хотите сказать, что ваш дедушка прожил в этом доме много лет и понятия не имел о наличии этого места?

— Говорит, что никогда этим не интересовался – оно и правда: его всегда мотало по стране и домой он вернулся уже в преклонных летах, когда уже было не интересно разбираться в архитектуре дома. Но когда мы обнаружили этот своеобразный клад, то начали вместе его разбирать и читать сохранившиеся в нем письма. В основном они все были от некого Николая Андреевича к его возлюбленной Александре Ивановне С.  Заинтригованная, я отправилась в местный архив, но ничего путного так и не нашла, зато узнала много интересного в краеведческом музее.

— Это были какие-то известные личности?

— В дореволюционные времена в этом доме проживал мировой судья Иван Смирнов, и Александра была его дочерью. Что касается Николая Андреевича – то вероятнее всего речь шла о сыне одного из здешних помещиков, который пытался сделать карьеру в армии. Между молодыми людьми шла длительная и очень эмоциональная переписка, которая прервалась в самом начале гражданской войны.

— Что неудивительно – сын помещика наверняка выступал за «Белых» и вероятно был убит.

— Я тоже так подумала, но любопытство взяло свое и меня снова понесло в наш архив, а затем и дальше. В конце концов, после многих месяцев изыскания я таки получила ответ о судьбе Николая – он вместе Деникиным и некоторыми другими офицерами оказался в эмиграции, периодически меняя место жительства. Последняя информация о нем гласит, что Николай осел в Париже, центре русской эмиграции, но на этом все. Помню, как решила забавы ради написать в французское посольство с просьбой узнать о судьбе бывшего офицера, даже и не думая, что мне ответят.

— Они нашли данные о нем?

— Только имена его детей и внуков – я сразу же попыталась с ними связаться через соцсети и мне ответили одновременно его внук и внучка: Себастиан и Каролина. Они изумились, когда услышали о проведенной мной работе, и даже хотели приехать в Питер, чтобы увидеть письма воочию. К сожалению, последние события не позволили им этого сделать, но я сблизилась с ними за последние годы. Мы часто общались, делились новостями, а недавно Себастиан сказал, что хотел бы перевести наши отношения на другой уровень и предложил переехать к нему в Дижон.

— Это довольно серьезное решение.

— Вот я и сомневаюсь, правильно ли так поступать: родители и дедушка против, но оно и понятно, - им не хочется терять меня. А самой мне хотелось бы попробовать – мне нравится Себ и, кажется, у нас все может получится. В конце концов, я всегда могу вернуться назад и сказать, что хотя бы посмотрела на Францию. Как думаете – я нормально соображаю или просто выдумала себе принца на белом коне и рвусь куда-то по любви?