- Кто на связи? - сержант сжимал рацию побелевшими пальцами так, словно пытался выдавить из неё ответ. - Повторяю. Кто на связи?
Ответом было глухое шипение, словно кто-то дышал прямо в микрофон. Едва уловимые звуки расплывались, как тени в тумане.
- Повторите! Я вас не слышу! - снова сказал он, чуть громче.
Треск усилился, и в нём, казалось, проскальзывали отдельные обрывки фраз. То ли голоса, то ли просто игра воображения. Кто-то в кузове неловко пошевелился.
- Кто там? - Дроздов поднёс рацию к уху и прикусил губу, всё ещё надеясь получить ответ.
Вдруг раздался звонкий хлопок, прозвучавший словно выстрел в вязкой, напряжённой тишине. Сержант инстинктивно отбросил рацию и она упала на пассажирское сидение.
Затем послышался тонкий, прерывистый звук и какой-то шорох. Несколько долгих секунд все с опаской смотрели на прибор, как на какую-то диковинку. Потом послышался голос, в котором можно было узнать человеческую речь. Слова вылетали из рации обрывками так, что невозможно было понять их смысл. Дроздов тщетно пытался выудить хоть немного информации с того конца связи, но, как ему казалось, непрестанные помехи не давали ни шанса.
- Помогите... - внезапно чётко прозвучал женский голос, после него тяжёлый всхлип и тут же рация захлебнулась множеством голосов, свитых в хор.
И сквозь этот адский вой, пронзительно холодный, нечеловеческий визг самой Тьмы, словно дирижирующий этим оркестром страдания и боли, булькающим, захлёбывающимся хрипом. И там звучало что-то ещё. Что-то более древнее, более тёмное, голодное.
Звук бил по барабанным перепонкам физической волной, заставляя сжиматься внутренности, выворачивая душу наизнанку.
Петриченко вжался в сидение, зажав уши ладонями. В глазах его горело безумие с животным страхом. Из его горла вырывался собственный, тонкий визг, сливающийся с общим кошмаром. Дима вскрикнул, прижавшись к брату, Морозов уткнулся лицом в колени. Даже Дроздов, казалось, потерял своё хладнокровие. Он невольно откинул голову назад, а лицо исказилось гримасой боли и первобытного ужаса.
Спустя целую вечность вой резко оборвался. Не затих - именно оборвался, будто перерезали гортань. От наступившей тишины зазвенело в ушах. Воздух гудел, как у высоковольтных вышек. Петриченко всхлипывал. Слюна тонкой липкой нитью стекала у него по подбородку. Морозов тяжело дышал, рукавом вытирая пот со лба, текущий ручьями. Дроздов молчал несколько секунд, глотая ком в горле. Он резко щёлкнул тумблером рации, отключив её, словно отсекая связь с самой преисподней.
- Не знаю, что за дерьмо это было, - голос сержанта был глухим, надтреснутым, - но сидеть здесь и ждать, когда оно решит поговорить с нами снова, я не собираюсь. Нужно лезть наверх. На завал. Проверить, есть ли шанс прорваться. - Его полный страха взгляд, который он безуспешно пытался скрыть, упал на Пашу с Димкой. - Вы с нами. Такие смелые бойцы нашему скромному отряду будут не лишними. Петриченко! - солдат вздрогнул, подняв мокрое от слёз и пота лицо, - подотри нюни! Расплакался он тут, как баба, у которой сумочка к туфлям не подходит! Соберись, солдат! И давай наверх! Там может быть выход!
Выход. Это слово повисло в воздухе. Казалось, что это что-то невероятное. Но оно заставило Петриченко кивнуть. Он с трудом оторвал руки от ушей, будто они были приклеены, воодушевившись призрачной надеждой. Желание выбраться отсюда было гораздо сильнее холодного страха. Во всяком случае - пока что.
- Морозов, - уже спокойным тоном сказал Дроздов, - давай с ним на разведку, подстрахуешь, в случае чего.
- Так точно! - отчеканил в ответ солдат, тут же приступив к выполнению приказа.
Свалка тянулась, как огромный прибрежный утёс. Кузова, смятые, как бумажные игрушки, застыли во времени, наваленными друг на друга. Осколки стекла сверкали тусклым светом, напоминая чешую дохлой рыбы. Металл скрипел под ногами, прогибаясь, и каждый шаг отзывался глухим эхом, уходящим куда-то в глубины груды.
Чем выше они поднимались, тем более стойким было ощущение того, что эти машины не просто брошены, а будто их здесь сложили, как кирпичи в стену, отделяющие один мир от другого. Между корпусами в щелях стоял неподвижный воздух, пахнущий ржавчиной и чем-то гниющим. Скользкие, помятые кузова, острые, как бритва, края рваного железа, зияющие провалы, а где должны были быть салоны - плескалась смертоносная тьма. Жесть под ногами жалобно стонала. Сломанные бамперы цепляли штанины, холодный металл кусал пальцы. Под приоткрытыми капотами торчали скрученные провода, как вырванные жилы.
Морозов цеплялся за погнутую дверь внедорожника, стараясь не смотреть в выбитые лобовые стёкла, где, казалось, кто-то прятался. Он постоянно мотал головой, как бы отгоняя назойливых мух. Глаза его бегали по теням, сгущавшимися под обломками.
И вот они на гребне. На самой высокой точке этого кладбища машин. Петриченко замер. Его, до этого, непрекращающееся бормотание, смолкло. По щекам снова заскользили слёзы. Морозов, поднявшись следом, ахнул, коротко и глухо.
Мир обрывался. Не просто дорога, или мост. Обрывалась реальность. Перед ними открылась пропасть такой глубины, что взгляд просто не достигал дна. Он тонул в ней. Край был идеально ровным, словно лезвие гигантской бритвы одним взмахом отсекло кусок мира. Асфальт, грунт, бетонные ограждения - всё обрезано с хирургической точностью, образуя гладкую, почти отполированную, чёрную линию. А за ней - ничего. Абсолютная пульсирующая чернота, поглощающая свет их фонарей уже в метре от края. Не было ни отражений, ни намёка на структуру, или глубину. Только бездна.
Но самое жуткое было не впереди, а внизу. Река. Она всё ещё текла. Мощный полноводный поток подходил к самому краю этого чудовищного обрыва и исчезал. Вода не падала вниз с грохотом и пеной. Она просто, беззвучно и плавно, утекала в чёрную пустоту, как в гигантскую сточную трубу. Ни брызг, ни гула. Только холодящее кровь зрелище растворяющейся в небытие реки в мёртвой тишине. Это было противоестественно. Это ломало разум.
Морозов подошёл к Петриченко, смотря на то, как краешки горизонта таяли в матовой бесконечности. Лицо солдата выражало безумие. Он смотрел широко раскрытыми глазами не в бездну, а куда-то сквозь неё. Стоя прямо над пропастью, он сунул руки в карманы и согнулся над клубящимся мраком.
- Вася... - испуганно прошептал Морозов, боясь спровоцировать его на прыжок. - Отойди. Слышишь? Отойди от края.
Петриченко медленно повернул к нему голову. Улыбка, кривая и нездоровая, растянула его губы.
- Края? Какого края, Саш? - его голос звучал ровно и отрешённо. - Это не край. Это граница. Понимаешь? Как в игре... когда карта заканчивается, а дальше текстуры нет. Нужно шагнуть туда. За пределы. И будет перезагрузка системы. Нас просто выкинет из программы в нашу обычную жизнь. - Он махнул рукой в сторону города, скрытого за серым горизонтом, а потом ткнул пальцем в черноту. - Там наше настоящее. Без этих криков и страданий. Без этой страшной ночи.
- Вася, это не игра! - Морозов попытался подойти ближе, но ржавый лист металла под ним, опасно прогибаясь, жалобно заскрипел. - Посмотри на меня! Это реальность! Страшная, неприятная, даже отвратительная, но реальность! Шагнёшь туда - и всё будет кончено! Ни какой перезагрузки! Конец игры, мать твою! Оно сожрёт тебя так же, как и всех остальных!
Лицо Петриченко едва заметно дрогнуло. На миг в глазах мелькнул проблеск сознания, но тут же погас, как задутая спичка.
- Неправда. Там свет. Видишь? - он прищурился, вглядываясь в непроглядную черноту, - там солнце. И трава... зелёная, сочная. И мама. Она зовёт меня к ужину. Слышишь?
Голос его стал тонким, почти детским.
- Какая мама? - с недоумением посмотрел на Васю Морозов, абсолютно ничего не понимая. - Какое солнце? Какая трава?! Там мрак непроглядный! Ты о чём говоришь?
Он пришёл неожиданно. Но не как вой ночи, а как нежный выдох, проникший сразу в уши, в мозг, в самую душу.
Резкий скрежет тормозов, визг металла. Он снова за рулём своей старенькой «девятки». Тёмная трасса. Дождь хлещет по лобовому стеклу так, что дворники едва справляются. Дороги почти не видно, но Саша не сбавляет скорость. Он сосредоточенно вглядывается в чёрный асфальт, боясь потерять его из виду. Он отвёл взгляд лишь на секунду, но её хватило, чтобы увидеть фары встречного автомобиля, который выехал на его полосу, слишком поздно. Он давит на тормоз, выкручивает руль и сцепление с мокрой дорогой теряется. Страшный удар! Стекло бьётся и острая боль пронзает всё тело. А потом тишина. Лишь крупные капли дождя звонко стучат по изогнутой крыше машины.
- Сашенька... Зачем? - прозвучал голос жены, доносящийся из кромешной темноты. Такой родной, такой тоскливый. Сердце его сжалось и, казалось, совсем перестало биться. - Зачем ты нас оставил? Меня. Леночку, маленького Максимку? Нам очень тяжко без тебя. Дети ждут. Хватит бегать от самого себя, от нас.
- Папочка! - прозвучал голос пятилетней дочери с той же бесконечной тоской и нежностью. - Ты нам нужен!
Теперь сердце Морозова застряло где-то в горле. Он слышал, как плачет Максим, которому не было даже года, и хотелось кричать, но Саша не мог. Его мощную шею словно взяли в тиски, сжимая всё сильнее и он поймал себя на мысли, что больше не хочет затягивать с встречей. Почему бы не пойти к ним прямо сейчас и, наконец, снова обнять. Почувствовать их тепло, их запах, почувствовать себя снова счастливым, после стольких лет...
Шёпот слился в знакомое хриплое дыхание лейтенанта Козлова, чья фамилия полностью соответствовала его характеру. Во всяком случае, так говорили женщины, коих у него было немало. Он курил папиросу, пуская дым в ночное звёздное небо и пристально рассматривая, как едкое белое облако медленно растворяется в стоячем сухом воздухе. Дроздов сидел рядом, глядел на это зрелище вместе с ним, помешивая в металлической тарелке ароматную кашу с тушёной говядиной.
- Как думаешь, Миш, долго ещё нам с тобой торчать в этом аду? - задумчиво спросил Козлов, сделав глубокую затяжку.
Сержант, почему-то, прекрасно знал, что произойдёт после этого вопроса, на который он так и не успел дать ответ, как и не успел даже попробовать своей каши на ужин.
Ответ был - пара мгновений. Но лишь для лейтенанта и остального отряда. Враг ударил неожиданно и точно. Дроздова отбросило ударной волной метров на десять. Он попытался подняться, но тщетно. Затухающим взглядом он увидел кратер на месте их лагеря и голову Козлова, что упала рядом с ним.
- Как ты выжил, Миш? - сиплым, булькающим голосом заговорила она внезапно, но сержанта это, почему-то, не смутило. - Ты должен был пойти со мной до конца. Или, хотя бы, лучше проанализировать разведданные. Но ты не справился. Теперь смотри, что случилось по твоей вине. Ты должен был отдать свою жизнь за этих солдат, Миша, но почему-то все эти солдаты отдали свои жизни за одну твою. Неправильно это всё, друг мой.
Дроздов мысленно согласился с этими доводами, роняя скупую слезу на холодную землю и тут из дыма начали выходить все солдаты, которые погибли, как он считал, по его вине. Кто-то прыгал на одной ноге, кто-то полз по земле, потеряв нижнюю часть тела, кто-то тащил свои внутренности в руках. Длинные ленты кишок скользили и вываливались, от чего несущие спотыкались и падали, но неизменно вставали, собирали их и снова шли дальше.
Вдруг рядом возник тот самый бесформенный кусок плоти, который он рассматривал ещё совсем недавно, вслед за ним, появились остальные вояки, сгинувшие в этой тьме.
- Товарищ сержант... - зашелестели голоса, сливаясь в один леденящий шёпот. - Почему мы? Почему ты повёл нас на смерть. Теперь наша кровь на твоих руках, сержант.
Они медленно, словно марионетки, стали приближаться, протягивая почерневшие, расплывающиеся во мраке руки.
- Останься с нами, командир. Твоё место среди нас. Среди твоих погибших братьев.
Дроздов так и не смог подняться. Он закрыл уши руками и уткнулся лицом в землю, заорав, что было мочи. Но это не помогало. Чувство вины сейчас грызло куда сильней, чем обычно...
Он не слышал шёпота. Он видел. Он снова был в супермаркете, где для него всё началось. Тьма уже поднялась по пояс, подбираясь к нему всё ближе. Вокруг кричали, бежали, растворялись, превращаясь в бесформенные чёрные лужи. Прямо перед ним, по щиколотку в этой жиже, стоял Паша. Но он не замечал этого. Старший брат смотрел куда-то сквозь свой гаснущий телефон, не шевелясь.
- Паша! - закричал Дима, но голос его не прозвучал, словно он лишился голосовых связок. - Паш! Оно забирает тебя!
Но тщетно. Его рот открывался, словно у рыбы, пытающейся вдохнуть на губительной суше.
Он пытался бежать к брату, но ноги не слушались, будто увязли в густой смоле. Чернота поднималась всё выше, обволакивая его бёдра, живот, но лицо его так и оставалось бесстрастным, безучастным, а его равнодушные глаза, казалось, превратились в стекло.
- Паша! Не оставляй меня одного!
Дима рванулся к нему из последних сил, протягивая руку, чтобы схватить и вытащить брата, но его пальцы прошли сквозь силуэт, как сквозь дым. Паша медленно погружался в трясину, превращаясь в чёрную статую, которая вот-вот превратится в смолянистое пятно на холодном полу.
- Я один! Я остался совсем один! - взвыл Дима, падая на колени, угодив в липкую чёрную жижу, которая тут же поползла по его телу...
Шёпот стал голосом его новой девушки. Кати. Нежным, соблазнительным.
- Пашенька... Я тут. В темноте. Мне так страшно. Они... они везде. Но я нашла щель. Проход. Узкий. Там свет. Настоящий, яркий, как раньше. Иди ко мне, сквозь этот мрак. Протяни мне руку и мы будем вместе. Навсегда.
Он видел её лицо, мерцающее, как мираж, прямо в чёрной стене ночного мрака. Её рука, тонкая, бледная, протягивалась к нему из пустоты. За ней - проблеск тёплого, нежного света, как в уютной комнате. Любовь. Спасение. Избавление от кошмара. Всего несколько шагов, протянуть руку... и он, наконец, обнимет её. Он сделал неуверенный шаг навстречу к ней, рука невольно потянулась к призрачному видению...
Шёпот матери перерос в ясный голос и он увидел. Не бездну, а порог родного дома в деревне. Солнечный свет золотом лился с ясного неба, пахло свежескошенной травой и свежими пирогами. На крыльце, улыбаясь, приветственно махала рукой мать. Такая, какой он помнил её до болезни.
- Вась, ну что ты стоишь? Проходи скорей, пирожки стынут. Только что из печи достала.
За её спиной, в прохладной тени сеней, маячил отец. Дом был цел, сад цвёл, и нигде - ни тени страха, ни запаха гнили. Рай, до которого один лишь шаг. Просто шагнуть с этого уродливого уступа и очутиться дома.
- Иди сынок. - Прокряхтел отец, тепло улыбнувшись, - мы давно тебя ждём.
Видения кружили, накладывались, сменяли друг друга с безумной скоростью, предлагая каждому свой личный рай, или ад, связанные общим шёпотом, зовущим к гибели или безумию.
Петриченко засмеялся. Звонко, безумно.
- Я иду, матушка! - крикнул он в бездну и сделал широкий шаг вперёд, сбрасывая с себя снаряжение.
Резкий, оглушительный звук разорвал гипнотическую паутину видений. Морозов вздрогнул и вскрикнул от пронзительной боли. На его плече расплывалось алое пятно. Это Вася, выбрасывая пистолет, нажал на спусковой крючок, каким-то чудом сняв оружие с предохранителя.
Лицо Саши было искажено ужасом и болью. Ужасом - от видения семьи и боль от ранения. Но этот выстрел, этот физический сильный удар вырвал его из морока шёпота на долю секунды и этого хватило.
- Вася! Нет! - заорал он настоящим, живым голосом.
Но было поздно. Шаг в бездну был уже сделан. С безмятежной глупой улыбкой на лице.
Его падение было неестественным. Он не полетел вниз, а будто застыл в самом начале своего полёта, в полуметре от края. Его тело начало дико вытягиваться, превращаясь в тонкую, невероятно длинную, нить, как горячий пластик. Его ноги, руки, тело и лицо - всё расплющилось, исказилось в чудовищной гримасе. Петриченко, словно попал в зону действия магнетара, о которых Морозов читал в книжках про космос. Рот Васи открылся в беззвучном крике нечеловеческой агонии - сначала ничего не было слышно, но потом, из бездны, вырвался тот самый, душераздирающий вопль тысяч голосов, но солировал в этот раз в этом вопле один - Васин, доведённый до писка. Его растянутая фигура, превратившаяся в жуткую верёвку из человеческой плоти, зависла на мгновение, и начала стремительно растворяться, как сахар в воде, превращаясь в струйки чёрного дыма, которые тут же втягивались в пульсирующий мрак бездны. Через несколько секунд от Петриченко не осталось ничего. Ни запаха, ни звука. Только всё та же зловещая чернота.
Шёпот исчез. Видения рассеялись. Тишина навалилась на уши тяжёлым грузом. Морозов сидел на коленях, сжимая окровавленное плечо. Боль была острой, зато реальной. Он смотре на место, где только что был Вася, с немым ужасом. Дроздов, бледный как смерть, тяжело дышал, приходя в себя от кошмара, Димка рыдал, уткнувшись в грудь брата.
- Спускайтесь! Быстро в машину! - командным тоном прокричал Паша, пришедший в чувства быстрее остальных, понимая, что сейчас малейшее промедление может стоить жизней. Скоро наступит ночь.
Морозов, стиснув зубы от боли, кинулся вниз, цепляясь и царапаясь об острые края искорёженного металла. Он даже не обратил внимания на то, как порезал ладонь, хватаясь за раму, где торчало стекло. Не обратил внимания и на хлынувшую кровь из новой глубокой раны. Единственной целью было быстрее добраться до машины, иначе - смерть. Страшная и мучительная. Эта мысль хорошо подстёгивала двигаться вперёд.
Забравшись в кабину, Дроздов молча выслушал содержательный доклад Морозова и, не желая оставаться здесь больше ни на секунду, резко включил фары. Воздух сгущался, темнел с неестественной скоростью. Сумерки переходили в ночь. Тени под обломками казались гуще, злее.
Яркие лучи пробили мглу, но упёрлись в стену черноты уже метров через десять. Двигатель взревел так, будто бросал вызов тишине.
- Серж... - Морозов сглотнул, глядя на него и тяжело дыша. - Товарищ сержант. Куда? Ночь же... не видно ничего.
- В город. - Отрезал Дроздов. Его глаза горели в полумраке кабины то ли страхом, то ли безумием, то ли отчаянием. А, может быть, решимостью. - Сидеть здесь и ждать, когда оно снова начнёт шептать? Или когда батарейки сядут? К тому же, тебе срочно помощь медицинская нужна, а аптечку нашу... ну, ты знаешь. Поедем. Медленно. Не останавливаясь. Свет не гасить ни при каких обстоятельствах! Мы прорвёмся сквозь эту жопу, какой бы тёмной она ни была.
Он включил первую передачу. «Урал» дрогнул и медленно пополз вперёд, подальше от этого жуткого обрыва, к городу, который теперь был их единственным проклятым миром. Фары боролись с тьмой, отвоёвывая жалкие метры видимости. Лучи дрожали на неровной дороге. За окнами, за пределами света чернота сгущалась плотной непробиваемой стеной. Она уже не просо висела. Она дышала. Они чувствовали её холодное дыхание, проникающее сквозь щели кабины, слышали её тихий многослойный гул, нарастающий где-то впереди и по бокам.
- Слева! - крикнул Паша, направляя луч фонаря. На границе света мелькнуло что-то высокое, долговязое, скользнуло и исчезло.
Дроздов не сбавил скорости. Он впился взглядом в узкий коридор света перед капотом, руки мёртвой хваткой сжимали руль. У Морозова внутри всё сжалось от нахлынувшего дежавю.
- Правее... - пробормотал он, прижимая раненое плечо. Он видел, как чернота справа, за лучом фары, сгустилась, образовав смутные очертания, шевелящиеся, как подводные растения.
Внезапно лобовое стекло покрылось частыми мелкими каплями. Не дождя. Холодной, маслянистой росы. Или самой тьмой. Дворники заскрежетали, размазывая липкую субстанцию.
Гул нарастал. Теперь в нём явственно слышались стоны, плач, смех и шёпот. Тот самый адский хор висел в воздухе, обволакивал машину, пробирался внутрь.
- Не слушайте! - рявкнул Дроздов, но его голос потонул в нарастающем вое. - Светите! Все, кто может, светите вокруг!
Лучи фонарей из кузова задёргались, выхватывая из мрака то пустую дорогу, то сломанный столб, то, на миг, чёрную, скользящую тень, извивающуюся на свету.
Машина ехала медленно, как в густом киселе. Казалось, что сама тьма сопротивляется их движению. Холод усилился, а дыхание стало видимым в свете.
И вдруг, прямо перед капотом, возникла чёрная фигура, стоявшая на их пути прямо по середине дороги.
- Тормози! - инстинктивно крикнул Пашка.
Дроздов лишь сильнее вдавил педаль газа.
- Не останавливаться. - Процедил он сквозь зубы.
«Урал» рванул вперёд. Фары осветили силуэт в упор, так и не пробившись сквозь его мрак. И, в последний момент, когда бампер уже должен был коснуться его, он, будто, обернулся, будто превратившись в чёрную воронку и из этой воронки вырвался нечеловеческий визг.
Почувствовался лёгкий удар и машина проехала сквозь фигуру. Она распалась на клубы чёрного дыма, которые тут же слились с окружающей тьмой. Визг, словно, пронёсся мимо, потонув в общем вое.
Дроздов смотрел только вперёд. В сужающийся луч света, ведущий в чёрное горло ночи. Город был где-то там, впереди. Их тюрьма. Их последний рубеж. И они ехали ему на встречу, в этот крик, сжимающий стальные бока «Урала», ехали в самое сердце тьмы.