Как писал ранее, снял гипсокартон, дабы посмотреть что под ним. Изначально хотел сделать параллельно еще стену со звукоизоляцией, но решил глянуть. Под гипсухой обнаружилась стена из доски 50мм, обитая дранкой. Сама штукатурка с неё была сбита. Щели конечно огромные.

Т.е. вся звукоизоляуия это щелястая стена и по слою гипсухи с каждой стороны.

Сначала сняли дранку и вытащили гвоздочки, чтоб не мешали. Думал запенить щели и сделать еще стену, но решил сначала снять полы и глянуть что там снизу.

Я думал, может они какую жесткость придают дому, перекрытия там на них как то держаться. Но нет. После снятия полов, выяснилось, что эти доски стояли на какой то сраненькой доске, прибитой к балке.

На ней же лежали полы. Крепить полы с этой стороны было бы не к чему.

А сверху вообще стеновый доски ни к чему не прибиты были, и в щели меж ними и черновым полом соседей просто рука пролезала.

Т.е., по сути, доски держались на дранке))

Ну стал я по досочке выламывать и таки выломал все их)

Осталась чисто гипсокартонная стена.

Как оно выглядит, можно глянуть ТУТ

Доска оказалась отличной. Сухая, не погнившая, не поеденная. Единственно, гвоздиков много. Ну не спеша все гвозди повыдергал. Половая так же хорошая. Все складировал под балкон. Часть пошла на выравнивание пола, часть пойдет на бруски на стойки для дверных коробок. Остатки отвезу на дачу, для ремонта сеней.

Полы были сняты, вычищено пространство под ними и под черновыми полами. Стали думать, к чему крепить полы со стороны соседской квартиры.Там стена стоит на балке заподлицо.

С батей помозговали, решили что нужно снимать гипсуху и с другой стены. Слышимость там прекрасная. Когда сосед чихал, мы все вздрагивали.

Пошел договариваться к соседям:

И да. Я хозяин соседней квартиры) Выкупили в 2023 году у соседей, сделали там ремонт полностью, кроме одной комнаты, которая как раз граничит с моей квартирой. Там сейчас живет мама.

Стали разбирать стену. Стена возле бывшей печки сделана после капремонта 69 года. Судя по новым доскам на полу и в стене, печь раньше была на две квартиры. Печь таки кирпичная, высокая. Жаль я не знаю историю дома, а тех кто мог бы рассказать уже нет в живых.

Батя ломает стенку.

Выяснилось интересное. Межквартирая стена толстая, но внутри полая!

Гипсокартон прибит на доску дюймовку с дранкой, которая, в свою очередь, прибита к доскам шириной 150мм. С другой стороны мтены всё так же доска с дранкой и гипсуха.

То есть там тупо 15 сантиметров пустого пространства, которое работает как резонатор! Еще бы не было слышно каждый чих соседей!

Чтоб не пылить, пока оставили стены из гипсухи. Т.к. в соседней квартире слоя обоев только три, ибо квартира долго была в соцнайме, сделал усиление рейками сверху, чтоб гипсуха не рухнула.

После демонтажа стены, нам открылась балка и еще доп пространство за ней. Виднеющиеся доски - это доски пола соседней квартиры. Так же вычищаем от мусора.

Так же видны рельсы в соседней квартире. На них стояла вторая половина печи. Ну и крысячьи норы прошлого века.

Рельсы старые, поистерные. Еще с позапрошлого века со старых слипов судостроительного завода. Судя по латинице на них, произвели их не в Российской Империи. Еще Нобели их покупали)

А ща вот самая мякотка!

Рельсы лежат ровно, НО! Одна рельсина с одного краю задрана на 1.5 см. Из-за этого рушится весь план выравнивания полов.

Я хотел всё выровнять по этим рельсам, и уложить пол, но эти полтора сантиметра, от начала рельсы и на ноль до середины, портят всю малину...

Варианта два:

1. все ровнять по кривой рельсе.

2. пилить рельсу. Вдоль. Два с половиной метра.

Ессно мы будем пилить!

Вот она, красавица!

Сразу скажу, это было долго, шумно, пыльно. С соседями договорился. Один с сыном уехали на весь день, вторые на дачу, одна тетка в больнице как раз лежала и я её не побеспокоил. Так что всё норм!

Пробовал пилить разными способами. Елочкой, кусочками, параллельно рельсе. Самый последний метод показал себя лучше всех. Пилишь полоску сантиметров двадцать на сантим, потом её отрезаешь. И так долго, нудно. Но я смог!

Пилил по лазеру. Так удалось не спилить лишнего и не оставить ненужного.

Парочка находок из под пола.

Зубило. 55 годиков было спрятано под половицами. Почистил, срезал наклепы. Теперь помогает в ремонте.

Стопка стограмка, хрусталь.

Что за завод не знаю. По назначению пока не использовал)

За сим откланиваюсь, ибо поздно, завтра на работу.

Материалов наберу - будет еще пост.

Если кто даст толковые советы по работам - буду рад!

Прежде решил снять гипсуху, чтоб посмотреть качество стены.... Во время капремонта в 1969г, сбили штукатурку и сделали на стены и потолки "сухую штукатурку", так тогда называли гипсокартон.

Стены: доска 40мм необрезная, сверху дранка, потом гипсуха. Толку из-за щелей, от такой стены ноль. Короч сносим.

Стена с дверью и выход в прихожую.

Часть стены кирпичная. Там капиталка с коридором и когда-то стояла печь. Стена кривая ппц.

Сбили штукатурку. Там буду делать вентиляцию. Кирпичи на месте дымохода, посажены на глину, криво, косо. Разобрал, вычистил. Нашёл первую крысинную мумию. Не зафоткал)

Кирпичи для закладки взял с остатков фундамента дома тех же годов, но деревянного. Его снесли, а фундамент ещё норм.

Сняли полы. Под ними обнаружилось свалка строительного мусора, вперемешку с крысиным говном и гнёздами. Крыс давно нет, но следы их жизнедеятельности остались. Ну пару скелетов так же были.

Многие пишут, что типа оставьте мусор на месте. Это типа придаёт массу полу и помогает звукоизоляции. Нууууу чет так себе решение. Опилки, глина, остатки штукатурки и кирпича. Битое стекло и крысиное говно - так себе звукоизол. Убрали весь мусор. Снял черновой пол убрал всё что насыпалось в щели, заложил один слой шумки под него. Запенил всё, чтоб не гуляли доски и чтоб в щели не валился мусор.

Дэа, под полами обнаружились рельсы!

Две рельсины, на которых стояла печь. Крови ещё попортят мне ух...

Дальше разобрал стену, в которой дверь в прихожую. Так же нужно менять.

По маякам выровнял стену. Ровность - это не для строителей того времени. Нужно было сделать быстро.

Перепад в 4см. снизу, 2см. сверху и в середине в нули.

Пока всё. Если будет интересно - пишите, продолжу.

Если кто может дать совет или идею какую - буду рад.

Декабрь выдался тёплым, без снега — подъезд не хлюпал, и Геннадий Палыч радовался. Молча. Вахтёры радуются молча, потому что если радоваться вслух, жильцы решат, что ты пьян.

Смена с десяти вечера до шести утра. Восемь часов в стеклянной будке у входа, под лампой, которая гудит — не мигает, не гаснет, а именно гудит, ровно, как комар в зубах. К четвёртому году Палыч перестал замечать. Гудение стало частью тишины, неотделимо.

Дом — сталинка на Кутузовском. Шесть этажей, четыре подъезда, семьдесят две квартиры. Палыч знал их все. Не по номерам — по людям. Первый этаж: Зоя Михайловна, вдова, кормит голубей с балкона, ложится в девять. Тамара Сергеевна, медсестра на пенсии, мигрень, каждый четверг — скорая. Второй: молодые, парочка, то ругаются — стены трясутся — то тишина на неделю. Третий — семья с ребёнком и старик Войтенко, глухой, телевизор орёт так, что Палыч внизу разбирает слова. Четвёртый — Клара Давыдовна, восемьдесят три года.

Одна.

Это важно. Палыч всегда знал, кто один. Профессиональное. Не то что он следил — он видел. Разница. Почтальон видит ящики, учитель видит почерки, а вахтёр видит — кто пришёл, кто ушёл, кто не вернулся. Автоматически. Как моргать.

Чай. Четыре пакетика на кружку, кипяток, давить ложкой, пока вода не станет цвета машинного масла. Сахар — ни грамма; не из-за диабета — из-за армии. В армии сахар не клали, и за два года Палыч привык. Это было в семьдесят восьмом. Почти полвека назад. А привычка — вот она, в кружке, горькая и густая. Как мазут.

Радио на подоконнике — маленькое, серебристое, на батарейках, купленное в «Ашане» лет восемь назад. Ночью Палыч крутил ручку, ловил что попадётся. Иногда — новости, всегда дрянные. Иногда — проповеди (и откуда их столько развелось). Иногда — музыку.

Сегодня поймал Цоя.

«Группа крови на рукаве, Мой порядковый номер на рукаве...»

Палыч не был фанатом. Но Цой — это Цой. Как погода. Не нравится, не нравится — а живёшь в ней.

«Пожелай мне удачи в бою, Пожелай мне не остаться в этой траве...»

За стеклом — двор. Пусто. Фонарь качается; ветер, наверное, хотя деревья стоят ровно. Или фонарь просто старый и болтается на проводе.

Дверь открылась в двадцать три сорок.

Палыч посмотрел. Он всегда смотрел — автоматически, без интереса, как кассир считает купюры. Мужчина. Среднего роста. Куртка — нет, не куртка. Что-то длинное, до колен, тёмное. Кожа; или дерматин — в этом свете не разберёшь. Шапка вязаная, натянута до бровей. Чемоданчик в правой руке.

— Добрый вечер. Газовая служба, плановая проверка.

Палыч моргнул.

В двадцать три сорок?

— Поздновато, — сказал он.

— Аварийная. Поступил сигнал — утечка, четвёртый этаж.

Четвёртый. Клара Давыдовна. Одна.

— Документ покажите.

Мужчина достал удостоверение. Палыч надел очки — те самые, с девяносто восьмого, дужка примотана изолентой — и посмотрел. Корочка синяя, фото, печать. Мосгаз. Иванов А. П. Выглядело нормально.

Выглядело — но что-то было не так.

Палыч не мог это назвать словом. Бумага — правильная. Фото — вроде похоже. Печать — круглая, как положено. Но — что-то. Как нота, взятая на четверть тона мимо. Слышишь — мелодия, а в зубах скрипит.

— Звоните Кларе Давыдовне, — сказал он. — Подтвердит вызов — пропущу.

— Бабушка может не слышать звонок. Лучше подняться, постучу.

— Без подтверждения не пущу.

Мужчина помолчал. Улыбнулся — криво, одной стороной рта, будто вторая половина лица не получила сигнал.

Повернулся. Ушёл.

Дверь закрылась. Палыч записал в журнал: «23:40, мужчина, газ. служба, не пропущен, удост. Иванов А. П.» Записал — ручка зависла над точкой — и задумался.

Мать рассказывала.

Зимой, давно — мать была маленькой, лет шесть — по подъездам ходил человек. Говорил: газовая служба, проверка. Мать запомнила, потому что бабка после этого три месяца не открывала дверь. Вообще никому. Соседка приносила хлеб и молоко, оставляла на коврике. Бабка забирала, только когда шаги стихали на лестнице.

Шестьдесят третий год. Зима.

Палыч помнил — не сам, через мать, через бабку: как весь город не открывал двери. Как настоящих газовщиков гнали матом через цепочку. Как ловили — долго, всю зиму, а тот ходил и ходил, и звонил в двери, и...

Бабка показывала газету. Жёлтая, хрупкая, на сгибах — дырки. Палыч тогда не умел читать. Но фото запомнил: лицо. Обычное. Никакое. Лицо, которое не вспомнишь через минуту после того, как отвернёшься.

Как у этого.

Не то же лицо — разумеется, другое, шестьдесят с лишним лет прошло. Но такое же пустое. Без примет. Без зацепки для памяти. Лицо-пробел.

Радио шипело. Цой кончился, пошла реклама, потом тишина, потом — снова:

«Группа крови на рукаве...»

Та же песня. Или другая станция ту же крутит. Палыч не стал переключать.

Через двадцать минут дверь открылась снова.

Тот же.

Или — нет. Палыч прищурился. Куртка та же — тёмная, длинная. Чемоданчик. Но шапки нет. И лицо... Палыч, может, ошибался — свет паршивый, лампа гудит, глаза уже не те — но лицо казалось другим. Или тем же, но иначе собранным. Как будто кто-то разобрал черты и сложил заново, чуть-чуть неправильно.

— Газовая служба. Четвёртый этаж.

Голос — тот же. Без вариантов.

— Вы уже приходили, — сказал Палыч.

— Нет.

— Двадцать минут назад. Я записал.

Мужчина посмотрел на журнал. Потом — на Палыча. Потом — улыбнулся. Той же кривой, половинчатой улыбкой.

— Путаете, отец.

— Я не путаю.

Пауза.

Длинная. В радио — треск, как от статического электричества. За стеклом — двор, пустой, фонарь не качается.

Мужчина ушёл.

Палыч записал: «00:02, мужчина, газ. служба, повторно, не пропущен». Руки — нормальные. Не дрожали. Палыч не из тех, у кого дрожат руки. Армия, сорок лет работы, шестьдесят пять лет жизни — руки давно забыли, как это.

Но чай он допил залпом. Обжёг язык. Не заметил.

Позвонил Кларе Давыдовне. Восемь гудков. Девять. Десять. Одиннадцать.

— Алло?.. — Сонный голос. Живой. Палыч выдохнул — не знал, что задерживал дыхание.

— Клара Давыдовна, это Палыч, снизу. Вы газовую службу вызывали?

— Какую службу, батюшки, ночь ведь...

— Никто не звонил в дверь?

— Нет... Что случилось, Гена?

— Ничего. Спите. Дверь проверьте — на замок и на цепочку.

Положил трубку. Записал: «00:08, звонок кв. 47, Нестеренко К. Д., газ не вызывала, дверь заперта». Подчеркнул.

Два раза.

Марсик — кот, рыжий, дворовый, жил в подъезде третий год — запрыгнул на стойку и прижал уши. Плотно, к самому черепу. Марсик никогда их не прижимал. Марсик был ленивый, бесстрашный, наглый. Спал на батарее, воровал колбасу у курьеров, дрался с соседским доберманом.

А сейчас — прижал. И смотрел на дверь.

Палыч тоже посмотрел.

За стеклом стоял человек. Не у двери — дальше, под подъездным козырьком. Стоял и смотрел внутрь. Длинная тёмная куртка. Без шапки. Чемоданчик у ног.

Не двигался.

Палыч снял трубку и набрал 112.

— Дежурная часть, слушаю.

— Кутузовский, дом... — назвал адрес. — У подъезда стоит мужчина. Дважды представлялся газовой службой. Документы, предполагаю, поддельные. Я его не пропустил.

— Ждите наряд.

Положил трубку. Посмотрел в окно.

Пусто.

Ни человека, ни чемоданчика. Двор. Тёмный фонарь — когда он погас? Палыч не заметил. И Марсик — рыжий, с прижатыми ушами — всё ещё смотрел туда, где минуту назад кто-то стоял.

Наряд приехал через сорок минут. Двое, молодые, сонные. Палыч показал журнал. Те пожали плечами. «Ушёл — значит ушёл. Позвоните, если вернётся.» Сели в машину. Уехали.

Не вернулся. Ни в ту ночь, ни в следующую.

Через неделю — в доме напротив, в такой же сталинке, третий подъезд — нашли Антонину Фёдоровну, семьдесят девять лет, одинокую. Дверь была открыта. На кухне — запах газа, хотя конфорки не работали.

Палыч прочитал об этом в телефоне, в новостях, мелким шрифтом между рекламой и прогнозом погоды. Прочитал — и долго сидел в своей будке. Чай остыл. Марсик спал на стойке, подёргивая ухом.

Потом достал из ящика стола конверт. Плотный, коричневый, заклеенный скотчем. Внутри — газетная вырезка, бабкина, шестьдесят третьего года. Жёлтая, ломкая, на сгибах — дырки. Заголовок почти стёрся. Но фотография — чёткая. Лицо. Обычное. Никакое. И подпись: «Разыскивается».

Палыч положил вырезку рядом с журналом. Посмотрел на свою запись: «Иванов А. П.»

Потом — на фото.

Потом — в окно. Двор. Фонарь; горит или не горит — не поймёшь, небо уже серое.

«Пожелай мне не остаться в этой траве...»

Радио молчало.

Палыч был уверен — абсолютно уверен — что выключил его час назад.

Подпишись, ставь 👍, Чехов молча одобряет!

[Моё]

Автор: (Вадим Стирков)