Звонок работал с такими же перебоями, как и свет, поэтому Серёжа не сразу услышал трезвон. Заторопился, чтобы гостья не развернулась, открыл дверь рывком.
Стоявшая на пороге Анюта вздрогнула, и от этого пушистый белый помпон на её шапке вздрогнул тоже. Она смущённо хихикнула.
– Ой! Привет!
– Привет! Извини, звонок барахлит. Точнее, электричество.
– Ну ничего, значит, войдут только те, кому по-настоящему нужно.
– Действительно…
Серёжа посторонился, пропуская девушку. Пятясь задом, сшиб несколько рам, стоявших в коридоре. Смутился.
– Прости, тут рабочая обстановка. Навалено всякое…
Она замахала руками, ладошки запорхали в воздухе:
– Да ты чего? Понятно же – мастерская художника! Я бы даже расстроилась, если бы всё было чисто и по полочкам. И вообще, считаю безобразием, что у тебя руки не по локоть в краске. Легенда ломается!
Сергей засмеялся, оглядел руки и предъявил размазанное оранжевое пятно на тыльной стороне:
– Есть!
– Хиловато, но сойдёт для начала, – снисходительно улыбнулась Анюта. – Я тебя не слишком отвлекаю? У тебя небось клиенты сейчас онлайн всё высылают?
– Есть такое. Но я всё равно стараюсь хотя бы созвониться. В разговоре многое всплывает – то, что не напишешь. А лично увидеться – вообще идеально.
– Ну да. Я тоже так подумала. Но и, честно говоря, захотелось побывать в твоей мастерской. Ребята столько рассказывали про твоё творчество, а ты в компании обычно молчишь.
– Тогда чаю? – расплылся в улыбке Серёжа. – Если мы, конечно, сможем пробраться поближе к кухне.
– Протиснемся как-нибудь!
Протиснулись без проблем, только Анюта придержала руками длинную юбку, чтобы не зацепиться подолом за стоящие вдоль стен холсты. Она изумлённо оглядела кухню и мастерскую одновременно:
– Ого, какая необычная! Полукруглая!
Серёжа, уже зажигающий газ, улыбнулся и гордо оглядел помещение.
– А ты снаружи не обратила внимание? Это же пристройка. Тут вторые стеклянные двери до пола, с выходом в парк. От них светло. Поэтому я чаще всего здесь и работаю.
– Я заметила! – звонко засмеялась Анюта, кивнув на здоровенный мольберт с закреплённым холстом. – А красками совсем не пахнет.
– Так это же акрил, не масло. Не пахнет и быстро сохнет.
– И плита газовая! Так неожиданно видеть в пристройке к детскому Дому Творчества вот такую кухню с газовой плитой и прямым выходом в сад.
– С газовой неудобно. Но здесь перебои с электричеством. Не во всём Доме творчества, только в моей мастерской. И свет тускло работает, и звонок. Электрический чайник вообще не включить. А газ, на удивление, провели ещё давно.
– Как же ты рисуешь без нормального света?
Сергей пожал плечами, кивнул на мольберт.
– Так…Вечером намечаю, а днём доделываю, между занятиями с ребятами. Я привык.
– А тут же электрики есть?
– Да, я вызывал уже. Они что-то говорили про окислившийся ноль, про контакты. Чистили. Но не особо помогло.
Анюта покивала, прошлась, воскликнула с удивлением:
– Ой, а тут ещё комнатка. Маленькая какая. Диванчик… Такое ощущение, что кое-кто здесь и живёт, – подмигнула она.
Серёжа зарделся.
– Бывает, если заработаюсь вечером, а с утра уже уроки. Но живу я всё-таки дома. Хотя… Иногда так уезжать не хочется из этого хаоса.
– У тебя очень уютно!
– Хаос! – настойчиво, но с улыбкой ответил Серёжа.
Чайник тоненько засвистел.
Хозяин расставлял на маленьком столе вкусности, которые он неожиданно выуживал из самых разных уголков кухни: шоколадное печенье – из шкафа, засахаренные апельсиновые дольки – из ящика стола, распечатанную шоколадку – с подставки мольберта. Оглядевшись, сунул руку за штору и достал с подоконника баночку розового прозрачного варенья. В итоге весь стол оказался заставлен.
– Да это же пир какой-то! – Анюта захихикала. – Сладкая пещера Алладина у тебя!
Сережа кивнул, улыбнулся, его щёки порозовели.
– Угощайся. И рассказывай. Тебе портрет нужен?
Анюта укусила зефирный бочок.
– Да, папин. У него день рождения скоро. И я очень хочу его подбодрить.
Она принялась листать фотографии на телефоне, показывая:
– Вот, смотри. Что за угрюмое лицо, правда? Мамы нет уже три года, и он совсем закис. Сидит дома бирюк бирюком. Хмурый, весь морщинами пошёл. Даже на работе уже заметили! Представляешь, ему друзья путёвку в санаторий выхлопотали. Государственный, но хороший! А он взял и не поехал. Просто не поехал, и всё!
– Думаешь, портрет ему поднимет настроение?
– Я хочу, чтобы он вспомнил, как улыбаться! Если ты нарисуешь его улыбающимся, он повесит картину и будет смотреть на себя каждый день и, возможно, снова научится?
Серёжа вздохнул.
– Главное, чтобы повесил. По опыту скажу, что не все подаренные картины оказываются на стенах. Некоторые погибают в кладовках.
– Лично приколочу! – агрессивно подбоченилась Анюта.
– Хорошо! Присылай фотографии, как можно больше. Старайся подловить хоть с какой-нибудь улыбкой.
Гостья снова огляделась и кивнула на мольберт:
– А посмотреть можно?
– Конечно! – Серёжа развернул мольберт.
Анюта подошла и, не удержавшись, аккуратно дотронулась до шероховатостей картины: живописного, но тёмного куска стены, где ярко светилось окно с силуэтами людей со шпагами. Один из силуэтов, судя по пухленькой округлой фигуре, принадлежал девушке. Подоконник попадал под свет фонаря и буйствовал цветами.
– Фехтовальщики в цветах? Удивительно!
– Да ты их знаешь! Это же Олег и Наташа. Они вечно друг друга уколоть хотят. Как будто словами фехтуют. Вот я их и нарисовал так…
– То есть, изобразил семейную ссору?
– Нет, что ты… Хотя… Эх, наверное, ты права. Я пошутить хотел. Но подумаю…
Серёжа в замешательстве перебрал руками короткие кудри у висков.
– Это тоже заказ?
– Не-ет, это я над серией работаю. У меня выставка через месяц, за неделю до Нового года. “Свет ваших окон”. Там… В общем, всё в таком ключе. Окна, силуэты. В основном знакомые, кстати.
– А можешь показать остальные?
Сергей кивнул и принялся разворачивать лицом стоявшие у стены холсты.
Анюта замолчала, прижала руки к губам.
– Знаешь… Я, с одной стороны, видела и раньше что-то похожее. А с другой – нет, не видела. Они как будто все светятся. По-настоящему светятся! Это какие-то люминесцентные краски?
– Нет, обычные. Просто… Ну, я же всё-таки профессиональный художник, – обезоруживающе улыбнулся Серёжа. И тоже словно засветился.
Гостья шагнула к ближайшей картине. Присела, всматриваясь. В окне – на этот раз не квартиры, а частного дома – была изображена беременная девушка с двумя длинными косами.
– А с этой картины всё и началось. Это Лиля. Она не из нашей компании. Одноклассница бывшая. Мы списываемся время от времени. Она… У неё с детьми никак не получалось. И муж хороший, и дом, а всё никак. И она как-то рассказала как она мечтает о детях. Я так явственно увидел… Ну и нарисовал её мечту. Правда, ей не решался показать. Приглашу на выставку, без объяснений. Тут просто силуэт, она не узнает и не обидится. А потом написалось вот это, – он кивнул на следующую картину.
На этот раз мужской силуэт, держащий на вытянутых руках две модели кораблей, словно взвешивая, который выбрать.
– Тоже чья-то мечта?
– Да, пожалуй. Это Юра, ещё с детства дружим.
– И он мечтает собирать модели кораблей? – в голосе Анюты сквозило лукавство.
– Он мечтает путешествовать. Далеко-далеко. Но он инженер какого-то закрытого завода, и его никуда не выпускают.
– А это кто?
– А это Толина семья, и его сын мечтает о собаке.
– То есть, ты всё-таки чужие мечты рисуешь?
– Я просто изображаю знакомых с яркими силуэтами. Так, чтобы можно было узнать. И рисую рядом то, что придёт в голову. Иногда – что-то, о чём они мечтают, потому что это красиво. А иногда – сам не знаю почему. Вот, например, смотри!
На этот раз в окне стояла старушка. Из старомодной сумки около неё фейерверком вылетали бабочки.
– Это подруга мамы, Алла Матвеевна. Почему бабочки – не пойму, просто захотелось.
– Ой, а здесь большая семья буратинок с ключиками! Танцуют!
– А вот тут всё просто. Это Носовы. Они, конечно, не такие носатые, просто фамилию обыграл. Ну и каждому буратине полагается свой золотой ключик, конечно.
Через час Анюта напоминала себе кувшин, наполненный чужими окнами и историями.
– Как это всё интересно! Я как будто и правда в чужие окна заглянула и подсмотрела немножко за жизнью внутри. Это так увлекательно! Прямо, слушала бы и слушала.
– А ты… – по щекам Серёжи медленно поползли наверх пятна румянца. – Ты заходи. Я каждую неделю по две-три новых работы создаю. Расскажу.
– И зайду! – наклонила голову девушка. – А можно будет посмотреть как-нибудь, как ты рисуешь? Или я помешаю?
Он яростно замотал головой и выпалил:
– Нет, совсем не помешаешь! Приходи!
– Серёжа… – обернулась Анюта на выходе. – А, можно, ты и для моего папы окно нарисуешь? Вместо портрета. Мне интересно, что там будет.
В преддверии праздника большая ротонда, переделанная в современный выставочный центр, вся светилась и сияла. Еловые лапы заглядывали в окна, изучая посетителей внутри. Анюта пришла за час до открытия и, улыбаясь, обошла ротонду кругом, рассматривая украшения. В светлом холле отовсюду свисали разноцветные стеклянные льдинки, звеня и покачиваясь. Анюта, пока никто не видит, крутанулась вокруг себя, не в силах сдержать предвосхищение чего-то чудесного. Тут же ойкнула, увидев удивлённого гардеробщика. Отдала пальто, поднялась. От входа понаблюдала, как Серёжа суетится, подтягивает до идеальной линии подвесы, доклеивает таблички. Потом он замер в середине зала, нервно озираясь.
Анюта подошла к нему, просунула ладошку в его руку, сжала, успокаивая.
– Эй, выдохни! Всё готово. И оно прекрасно!
Из картин на стенах зала открывались окна в квартиры и дома: яркие, многоцветные, светящиеся. Зал выставки стал многомерным, раздвинулся. Из-за каждой рамы лился особенный, волшебный свет, обрисовывая, казалось бы, тёмные, но при этом живые и цветные фигуры.
– Ой, как красиво-то! – раздалось почти у входа. – А это, кажется, мой ридикюльчик тут живописали?
Серёжа и Анюта посмотрели налево. В старушку, изображённую на картине, тыкала морщинистым пальцем старушка живая. Палец украшало увесистое кольцо, а голову – шляпка с ярким бантом.
– Алла Матвеевна, вы прямо заранее! Спасибо, что пришли!
Шляпка благосклонно кивнула.
– А мама тебе рассказала про бабочек, да? Когда только нарисовать-то успел, я ж всего вторую неделю работаю, – зачастила посетительница. – Думала, всё, не пристроюсь, кому нужна такая пенсионерка? А так скучно! Да и финансовый вопрос, по чести сказать, поджимал. Внуков порадовать, да и себя побаловать, сами понимаете. А тут – такая вакансия! Музей бабочек! Красота кругом неописуемая! В жизни ни одной работе так не радовалась!
Серёжа кивнул.
– Рад, что угадал. Можно как-нибудь прийти к вам на работу? Полюбоваться.
Алла Матвеена замахала руками.
– Что ты спрашиваешь, Серёженька? Конечно! Музей для всех открыт! И мамулю свою бери. И девушку вот – красивую!
Бабуля заговорщически подмигнула Анюте и отошла изучать выставку.
– О, Серый, привет-привет!
В зал стремительно влетел крупный светловолосый мужчина в пиджаке с большущими, как будто накладными плечами. За ним семенила хрупкая женщина восточной внешности с огромными тёмными глазами. На локте правой руки у неё сидел малыш, второй, постарше, держался за левую, а ещё одного с самым меланхоличным видом вела позади девочка.
Анюта прыснула, больше от неожиданности: всем детям достались соломенные волосы отца и колдовские арабские глаза матери.
– О, Кирилл! Рад, проходи. Сейчас картину с вами покажу.
– Да мы совсем ненадолго, прости, Серый. Тут такое дело, ты бы знал… О, а это что? Буратины? Ха-ха, подколол! Смотри, как он нас тут изобразил! Похо-оже, да, Мариам?
Кирилл Носов создавал вокруг себя радостную суету, шум и какой-то круговорот, в который невольно вовлекались все окружающие.
– А это что, ключики, что ли? О, брат, вот это ты молодца, вот это в точку! Ты не поверишь, куда мы сейчас едем – ордер на квартиру получать. За ключиками, брат, за ключиками! Но потом, потом подробнее, покажи нам твоё богатство, и мы сразу за своим полетим, да, Мариам? Квартиру нам дали! Столько лет стояли в очереди, скажи, Мариам?
Женщина согласно закивала.
– Две субсидии у нас сложились: областным учёным и областным учителям, да ещё многодетным, да ещё то, да сё. Сами не поняли, как завертелось, пять дней назад позвонили, сказали, что есть три квартиры на выбор. Ну, и какую мы выбрали, а, Мариам?
– Самую большую, – тихо, но степенно отозвалась жена.
– Точно! – загоготал старший Носов. – Ну, давай, проведи нам экскурсию по своему творчеству, и мы помчим. А ты где Новый год встречаешь? А давай мы к тебе в эту твою мастерскую заглянем, отметим всё сразу, а?
– Ой! – остановилась Анюта. – Я узнаю это окошко с цветами. Это же наши “фехтовальщики”? Ты переделал?
– Всё окно переписал буквально позавчера. Ты тогда сказала, что я изобразил ссору, и заставила задуматься. Но я в этой серии часто так делаю: сначала одна идея, потом другая.
– Они теперь обнимаются!
Панелька на ней при ночном освещении превратилась из оранжевой в шоколадную. За узнаваемыми полосатыми шторами цвета моря и какао в ярком свете стояла, прижавшись друг к другу, пара: высокий худой мужчина и пухленькая девушка с вихрами на голове.
Слева кто-то шумно охнул, и Анюта с Серёжей посмотрели туда, в голос сказав: “Привет, Олег!”
Тот, совершенно растерянный, застыл у картины.
– Что? – просто спросил Серёжа.
– Понимаешь, тут такое дело…
Олег сглотнул и опустил глаза.
– В общем, разводимся мы с Наташкой. Заявление она вчера подала.
– Ох! Сочувствую.
– Да ладно… Всё к тому шло… А Наташкины азалии на окне у тебя хорошо получились. Ну у тебя талант к изображению, конечно. А у Наташки – к цветам. Мда… Красиво у неё всегда…
Тут сзади раздался полувздох-полувсхлип, и друзья все вместе обернулись. Позади них стояла пухленькая блондинка. Она рассеянно переводила взгляд с лиц мужчин на картину. По её щекам медленно и тихо текли слёзы.
– Наташа… – потерянно прошептал Олег.
Тут женщина всхлипнула, отвернулась, заметалась по помещению и юркнула за дверь с надписью “запасный выход”.
– Наташа! Наташенька! – Олег пулей выскочил в ту же дверь.
– Серёга, Серёга! – откуда-то вдруг вылетел невысокий мужчина, схватил за руку, затряс.
– Юра! Вот это загар! Откуда?
– Слушай, тут такой поворот! Меня к морфлоту приписали, я теперь тестирую системы на кораблях, вдолгую. За последние полгода где только не побывал! А что тут у тебя? Ого, это я? Нет, парусник пока не испытывал, а вот на похожем линкоре побывал… А ты отмечать выставку ещё будешь? А где в Новый год? У меня отпуск на две недели!
Анюта тихонько отошла, присела на банкетку в середине зала. Люди входили. Она мало кого знала до этого, но сейчас узнавала истории. Вот появилась беременная девушка с двумя длинным косами в светлом платье, осторожно приобняла Сергея. Вот шумная компания, гогочущая и радостная, заявилась с охапкой шаров и вручила их около самого большого холста в зале. Вот уже немолодой дядька, похожий на профессора, махал руками на окошко с рыбаком и широко разводил руки. А вот какой-то обтрёпанный, совсем молодой парнишка показывал маленькие корочки – то ли зачётку, то ли студенческий.
Через два часа, когда люди в зале рассосались, а шампанское на подносах закончилось, Анюта потянула Сергея за рукав.
– Пойдём, я тебе кое-что покажу! Я папино окно нашла. Это ведь мой папа, да? Последний в ряду.
– Ага. Я его последним и дописал.
– С котом?
– Да. Ему так пусто было одному в окне, и я добавил кота, для композиции.
Девушка скептически ухмыльнулась.
– Для композиции, значит?
– Ну, да.
Анюта сунула ему на смартфоне фотографию кота.
– О! Какой пушистик. Твой?
– Нет. Папин. С недавних пор. Это из нашей с ним переписки.
Серёжа заулыбался:
– Надо же, как я угадал!
– Вот и мне интересно: как ты угадал? Кота папа подобрал три недели назад, и я тебе об этом не рассказывала. Он отвоевал ободранного зверя у каких-то мальчишек, отмыл, откормил. А ведь всегда утверждал: “Да я вообще не любитель всех этих ваших животных, тут с людьми бы справиться!” А сейчас спит с котом в обнимку и сравнивает марки шампуней для животных. А вот эта торчащая ручка от чего?
– Честно сказать, я и сам не знаю. Я угол заполнял, – смутился Серёжа.
– Тоже для композиции?
– Ну да, – он растерянно развёл руками.
– А я тебе скажу от чего. От чемодана! Папа решил всё-таки поехать отдохнуть, только не в тот санаторий, куда друзья предлагали, а в другой. Потому что туда, понимаешь ли, с животными пускают. А оттуда – к родственникам в Казань. А потом – в Челябинск к старому армейскому другу. Потому что вдруг оказалось, что он столько прекрасных мест и старых друзей не видел. И ездить везде – с котом! Потому что не может предать нового друга!
Серёжа в голос рассмеялся, запрокинув голову.
– Смешно, да? Я вот Новый год с папой отмечать планировала, а он даже кота мне не оставил. Так что знаешь что?
– Что?
Анюта угрожающе ткнула Сергея указательным пальцем в грудь:
– Я в Новый год к тебе приду! Судя по услышанному, у тебя собирается тёплая компания.
Тридцать первого числа Анюта заявилась в мастерскую ещё днём и притащила большую сумку-холодильник с едой, заявив сияющему Серёже: “Для композиции!” Вдвоём за три часа они привели мастерскую в порядок.
Лилю, пришедшую первой из гостей, Серёжа обнял аккуратно, стараясь не прижимать круглый животик, и тут же вернул супругу. Старая подруга вручила ему светящийся резной фонарь в ретростиле со словами: “Говорили, что у тебя тут темновато”.
Через двадцать минут всей компанией ввалились Носовы. Каждый из них, даже малыш, всё так же приклеенный к маминой руке, держал по большой свече.
– Это тебе – для жизненного света! – хохотнул глава семейства. – Куча Носовых принесла кучу света, да, Мариам?
Мариам улыбчиво кивнула. Тут же стало тесно, радостно и шумно. Старшая дочка, беззастенчиво глядя на Сергея колдовскими глазами, меланхолично стянула две конфеты со стола, очистила, одну из них зажевала, другую, не глядя, запихнула в рот ближайшему брату.
Потом, держась за руки, появились Олег и Наташа.
– Мы забрали заявление. В смысле, я забрала. Мы… – Наташа замешкалась.
– Мы поговорили и начали всё заново! – воодушевлённо подхватил супруг. – Вот тебе гирлянда, мощная, светодиодная и на аккумуляторах. Она света даёт – у-у-у-у!
Дверь хлопала, люди приходили. Казалось, в небольшой мастерской уже не осталось места, но оно всегда находилось “для ещё одного гостя”.
И все несли и несли свет: гирлянды, свечи, какие-то палочки. Алла Матвеевна, хихикая, вручила Сергею старинную масляную лампу со словами:
– Антиквариат, Серёженька! Почти такой же, как я!
Смеялись, чокались, взрывались хохотом, рассказывали необыкновенные истории об изменениях в жизни, со звоном провожали старый год и встречали новый, в тесноте, по кругу передавали тарелки с едой.
Расходиться гости начали также постепенно, как и появлялись. Проводив последних, Сергей повернулся к окнам мастерской. Они все сияли и переливались, заливая светом снег вокруг.
Сергей чуть замешкался на пороге и вошёл.
Анюта сидела, вся залитая тёплыми отблесками, крутила в руках маленькую гирлянду и смотрела огромными серьёзными глазами.
– Серёжа, можно, я не буду ничего выдумывать и просто скажу, что хочу остаться?
Сергей замер на секунду, его глаза вспыхнули фейерверками. Не найдя слов, он просто закивал, подошёл и задул самую большую свечу на столе.
Темнее не стало.
Анюта проснулась первой. Огляделась, улыбнулась сначала яркому для зимы солнечному свету, а потом – уткнувшемуся ей в плечо спящему Серёже. Погладила его по руке, тихонько отползла. Чуть-чуть посидев и зябко поведя плечами, утащила за собой пушистый плед, уютно завернувшись, подошла к арочному окну до пола. Солнце било сквозь запорошенные ветви деревьев, рассыпало алмазные брызги по сугробам, ложилось квадратами сквозь раму на пол. Девушка помахала рукой своей собственной синеватой тени. Её взгляд заскользил по предметам, остановился на краешке холста, стыдливо выглядывающего из этажерки с красками. Анюта осторожно, чтобы ничего не опрокинуть, потянула за угол, вытаскивая не виденное ею раньше полотно; развернула.
Какой милый сюрприз!
Силуэт и окно походили на всю предыдущую серию, но на этой работе окно до пола было изображено не снаружи, а изнутри помещения. Большое, в пол, окно-дверь. К его раме прислонилась стройная девушка, застыла, глядя на залитый светом зимний пейзаж. У её ног, вторя солнечным лучам, стоял декоративный фонарь, а в руках она сжимала пузатую чашку. Анюта провела пальцем по складчатому подолу клетчатой юбки. По пушистому пледу, сползающему с плеча и нарисованному так живо, что пальцам хотелось утонуть в мягком ворсе. По заколке, такой же, какая лежала сейчас у дивана в соседней комнате, по каштановым волосам, – и руки аж дёрнулись, стараясь повторить постоянную причёску. Развернула. И вздрогнула от даты.
1 января позапрошлого года.
“Надо же, какая прелестная глупость, – захихикала Анюта про себя. – Ошибся или хотел подшутить? Мы же не были знакомы! И разве кто-то поверил бы, что он рисовал прямо в Новый год?! Небось, как и на этот раз, с друзьями сидел? Вот я в тот Новый год… Что я делала в позапрошлый Новый год?”
Плед сполз с плеч, их обдало холодом.
“Что я делала в Новый год два года назад? Что я делала раньше?”
Дрожа и задыхаясь, Анюта пыталась вспомнить. Что-то… Ну хоть что-то! Что всегда есть у людей: школа, друзья, родители. Хотя бы маму. Маму! Ушедшую маму, по которой так тосковал папа?
Но нет. Просто вспоминался факт: мамы нет уже три года. Огромная, уже отболевшая грусть, но не память.
Пальцы застучали по экрану: записи, фотографии? Что-то раньше января позапрошлого года. Она ведь ни разу не чистила телефон! Удивительно, что он ещё не заполнился.
Первая фотография была сделана в магазине: папино лицо, зеркальные витрины с техникой позади. Вот день покупки она вспомнила хорошо, ярко.
Она ни разу не встречалась с какими-нибудь старыми друзьями, не смотрела школьные фотографии.
Где школьные фотографии? Университет?
Анюта упала на стул, затрясла головой, пытаясь вытрясти из заглючившего мозга хоть что-то.
– Аня?
Серёжа выглянул из проёма – смешной, заспанный, с торчащими волосами.
Анюта развернула к нему картину, вытянулась на стуле:
– Серёжа, что это? Почему я?.. Почему…
Слова потерялись. Анюта пыхтела, всхипывала. Потом протянула жалобно:
– Почему я ничего не помню? Почему она в юбке, которая висит в моём шкафу, но в которой я ни разу не приходила к тебе?
Серёжа дёрнул лицом, подошёл, опустился сразу на пол, рядом. Помолчал, посмотрел перед собой.
– Два года назад я праздновал Новый год совсем один. Плохо это – вот так, одному в такой праздник. И я загадал… И нарисовал… А потом с друзьями пришли остальные картины. А потом… Потом пришла ты.
– Ты же говорил, что первая картина была с Лилей?
Он помотал головой:
– Нет. Самой первой была эта. А с Лили началась серия. А твоя – она… другая.
Анюта всхлипнула:
– Серёжа... Как же мне быть теперь вообще?
Он посмотрел на неё снизу вверх огромными, покрасневшими и блестящими глазами:
– Разве так плохо просто быть чьим-то чудом? Разве это так плохо – просто быть? Чудо и начало чудес, Аня, это же... Это же…
И он ткнулся лицом в её ладони. Текли минуты, текли мысли в Аниной голове. А потом всё как-то разом кончилось. Она высвободила руку, погладила лохматую голову.
– Чаю хочу! И ты это… Нарисуй мне меня ещё! Как я была маленькой, как училась. Много всего мне нарисуй, пожалуйста.
Она подтянула к себе холст, провела по лицу, по юбке и прошептала:
– Завтра приду в юбке, а пока – так!
Серёжа поставил чайник.
