1. Елена Золотарева (экс-председатель облсуда): 15 лет колонии. Чтобы вы понимали — это почти максимум за такие дела. Плюс штраф 170 миллионов рублей. Её лишили всех наград и звания «Ветеран труда».

2. Татьяна Юрова (её зам): Вот тут самый сок. Женщина имела титул «Судья года». Теперь этот «титул» сменится на 13 лет колонии и штраф 120 миллионов.

3. Андрей Рощевский: Получил 8 лет строгого режима.

В чем был прикол?

Это не просто «взяли на лапу». В Ростове годами работал настоящий маркетплейс «Правосудие». У них был прайс на всё:

• Нужно отменить приговор? Пожалуйста.

• Нужно выпустить человека под домашку вместо СИЗО? Оплатите в кассу (точнее, в сейф).

• Нужно вернуть дело прокурору, чтобы оно там «заглохло»? Десять миллионов, и по рукам.

Следователи доказали десятки эпизодов. Золотарева даже пыталась имитировать сердечный приступ и уйти в почетную отставку (с сохранением всех льгот и судейской пенсии), но Высшая квалификационная коллегия (ВККС) проявила редкую принципиальность и выдала её следствию.

Почему это важно для нас?

Для обычного человека 15 лет для судьи такого ранга — это не просто срок. Это сигнал, что система начала «самоочищаться» там, где раньше всё было залито бетоном кумовства.

Юридическая ирония: Судили их в Краснодаре. Почему? Да потому что в Ростове не осталось судей, которые не были бы так или иначе знакомы или обязаны подсудимым. Дело пришлось увозить в соседний регион, чтобы обеспечить хоть какую-то объективность.

Мораль: Когда вам в следующий раз скажут, что «в суде всё куплено», вспомните этот пост. Куплено-то, может, и было, но вот чек в итоге оказался слишком дорогим — 15 лет жизни и почти 200 миллионов штрафа.

А вы как считаете? 15 лет — это за дело или «показательная порка»? И верите ли вы, что после такого приговора в судах станет тише? Жду в комментах, погнали обсуждать.

https://ren.tv/news/kriminal/1392868-korruptsionnyi-konveier-sud-vynes-prigovory-rostovskim-sluzhiteliam-femidy

Он был таким гнойником. Вы думаете, я о деньгах? Оскорблении? Нет. Речь о системе. Наш цех, наш посёлок — это был организм. А он — идеальный паразит. Он не нарушал закон. Он использовал его, как скальпель, против нас. Судебные иски к старикам за долги в три копейки, чтобы выкупить их дома. Схемы с поставками, которые оставляли нас без премий. Шантаж, давление, «дружеские» советы, после которых люди теряли всё. Он методично, легально и умно выжимал жизнь из системы, оставляя после себя пустоту. И система, этот больной организм, ему подчинялась. Потому что он был её правилом.

Я стал тем самым хирургом. Я нарушил больное правило, чтобы спасти организм. Один точный разрез — и инфекция устранена. Вы видели, что стало с посёлком через год? Открылся клуб. Появилась детская площадка. Люди перестали бояться. Процент разводов упал. Это — мои доказательства. Не нож, а эти факты.

Я не испытываю к нему ненависти. Как хирург не ненавидит раковые клетки. Я констатировал несовместимость. Его существование было математически равно смерти нашего мира. Я решил уравнение.

Раскаиваться? Хирург не раскаивается в успешной операции. Он сожалеет, что медицина не дошла до того, чтобы предотвратить болезнь на ранней стадии. Моё сожаление — в том, что закон и общество были настолько слепы и слабы, что позволили этой опухоли вырасти. Что для защиты жизни пришлось стать преступником. Не я создал эту систему. Я лишь стал её антителом. Болезненным, нелегальным, но — эффективным.

Вы сейчас думаете: «Он оправдывается». Нет. Я объясняю. Разница между мной и вами в том, что вы судите по параграфу. А я — по результату. Спросите тех, кто теперь живёт, а не выживает, кто им дал эту возможность. Они не знают моего имени. И это — правильный результат операции. Организм здоров и не помнит о своём спасителе. Только о том, что он жив.

Следователь долго молчал. Потом медленно закрыл папку.
— Всё равно придётся отвечать по статье, — сказал он беззвучно.
— Знаю, — кивнул я. — Это просто цена. Скальпель после операции тоже стерилизуют или выбрасывают. Я готов.