Однажды ёлка сказала:

- Скоро Новый год. Если у кого-то очень-очень сильное желание, лес иногда делает ему подарки.

Лисёнок молчал, но его маленькое игрушечное сердце забилось чуть громче.

Наступил предпоследний день декабря.

Мороз стянул ветки льдом, снег поскрипывал даже от лёгкого шороха, а небо стало тёмно-синим. К вечеру похолодало так, что даже у старой ёлки затрещала кора.

- Вот она, самая холодная ночь, - прошептала ёлка.

Лисёнок вдруг почувствовал, что под подкладкой куртки становится тепло.

Когда Алёна шила её, она тихо говорила:

- Будешь самым смелым и пусть курточка согревает всех, кто рядом.

Слова, будто проснувшись, отозвались в ткани. Курточка медленно засветилась мягким золотым светом. Сначала- едва-едва, как тлеющий уголёк, потом всё ярче, пока вокруг варежки не появилась маленькая светлая поляна.

Синицы прижались к лисёнку, белка устроилась рядом, грея лапки, ёлка сбросила с веток лишний снег. Лес стал похож на комнату, в которой вдруг включили ночник.

Тем временем далеко в городе Алёна сидела у окна.

Прошёл почти месяц, а думать о лисёнке она не переставала. Каждый день девочка заглядывала в тот угол полки, где стояла пустая игрушечная «комната», вздыхала и шептала:

- Если ты где-то там, пожалуйста, не мёрзни, я тебя найду.

Перед сном папа сказал Алёне:

- Завтра Новый год. Хочешь одну большую, но совсем небольшую поездку?

И подмигнул так, что у Алёны застучало сердце.

Утром, когда город ещё толком не проснулся и солнце не успело подняться над горизонтом, они поехали к тому самому лесу.

Дорогу успели расчистить к празднику, снег лежал ровными сугробами, а не свирепыми стенами, как в тот раз. Алёна сжимала в рукавицах край своей куртки и, задремав в дороге, отчётливо почувствовала, будто снова крепко держит в руках своего лисёнка.

Когда они вошли в лес, девочка остановилась.

Среди обычных белых сугробов далеко впереди мягко светилось маленькое золотое пятнышко - будто кто-то зажёг фонарик прямо в снегу.

- Видишь? - спросил папа. - Пять минут туда и обратно, нас мама дома ждёт.

Алёна кивнула и побежала по хрустящему снегу, почти не чувствуя холода.

Чем ближе она подходила, тем отчётливее видела знакомую меховую варежку. А на варежке, освещённый изнутри тёплым светом, сидел её лисёнок с капюшоном, натянутым на ушки.

Он, конечно, не мог броситься ей навстречу, но Алёне показалось, что глаза-пуговки стали ярче, а улыбка - чуточку шире.

- Нашёлся... Ты нашёлся, - выдохнула она и осторожно взяла лесного зверя в ладони.

Золотой свет почти сразу стал тише, превратился в лёгкое тёплое свечение, как от гирлянды на новогодней ёлке. Синицы с веток провожали их тревожным щебетом, белка пискнула что-то вроде: «Пиши!», а старая ёлка махнула веткой на прощание.

Алёна прижала лисёнка к груди.

- Поехали домой- шепнула она

Вечером, когда за окном загорелись новогодние огни, лисёнок снова стоял на знакомой полке. Рядом с ним Алёна поставила маленькую веточку ели с подвешенной шишкой - подарок от лесных жителей, как ей показалось.

Иногда ночью курточка лисёнка чуть-чуть теплеет и светится еле заметным золотым кружочком. Алёна не пугается: просто открывает глаза и тихо говорит в темноту:

- Не волнуйся. Ты дома.

А где-то далеко в лесу в это время синицы и белка вдруг ощущают, как воздух становится на самую малость теплее. Старая ёлка поскрипыв

ает, ветки у неё трещат, но уже совсем не от холода.

Я смотрю налево — вижу орган XVIII-го века. Я смотрю направо — забитая каким-то барахлом "стенка".

Налево, направо, налево, направо. Полнейший диссонанс.

А потом зазвучал орган, и о "стенке" я на время забыла. Музыка льется, свечи мерцают, органист взмахивает руками.

В воздухе витает Иоганн Себастьян Бах.

Вдруг Баха прервал скрип. Это человек с газетой начал последовательно проверять содержимое отсеков "стенки".

Бах, скрип, Бах, скрип.  О концерте уже никто не думал.

И только свечи по-прежнему мерцали, создавая атмосферу таинственности, как и было задумано маркетологами.