Ешка попробовала шевельнуться. Получилось. Земля больше не давила, не сковывала, не мешала двигаться. Только деревянный кол, вбитый в грудь, не давал приподняться. Ешка обхватила его хлипкими ладонями, потянула. Извиваясь под полуистлевшей тканью, щекоча соски и живот, из раны поползли черви.

Кожа помнила форму каждого подземного жителя: одни гладкие, в слизи, другие -- с жёсткими щетинками. Но хуже всего были жужелицы с их рвущими жвалами. А уж твари, которые откладывали яйца в её нутре... Сколько же времени они глодали плоть, тянули жидкость, которая сочилась из неё?

Ешка устала бороться с колом и затихла.

А подземные толчки всё не прекращались. Неведомая сила звала, тревожила, заставляла обернуться тугими жгутами размякшие, ставшие жировоском мускулы.

Ешка всё-таки вырвала кол. Ввинчиваясь в слои земли, поползла наверх, навстречу звукам. Пробила костяшками пальцев слой дёрна, разорвала спутанные в войлок корешки трав, расшвыряла тяжёлые куски и выбралась.

Задрала к небу голову. Луна нежно коснулась обнажённой лобной кости, сморшенных коричневых глаз со сжатым в щель зрачком, погладила скулы.

Теперь Ешка смогла видеть.

Ночная просинь заливала мир. Жестяной гладью блестело озеро. Мокрые от росы травы и листья осин бликовали, перемигивались с полным диском на звёздном небе.

Ешка оглядела руки -- тёмная, иссиня-багровая, облупившаяся на суставах кожа становилась белой, светящейся, затягивала высунувшиеся кое-где косточки; загнутые вовнутрь чёрные ногти укорачивались, выравнивались.

А через миг возле ямы стояла прежняя Ешка, полуночница, и ловила звуки, которые подняли её из проклятой могилы.

Ешка беззвучно рассмеялась. В темноте свернули белейшие зубы. Нашёл кто-то потерянный ею бубен! Вызвал к жизни. Повернул время вспять.

Полуночница вдохнула призрачное свечение ночного мира и озёрную влагу, которой было пропитано всё вокруг.

Чуть поодаль, за кустарником, у тёмной стены леса, послышались голоса.

- Да отступись ты, Велимир, пойдём в село. Ничего с дедом не станется. Поплутает в лесу и вернётся. Не впервой, поди... - сказал невысокий крепыш, хорошо видный Ешке.

Ей даже пришлось сощуриться -- не ровён час, в темноте сверкнут глаза. Не ко времени это -- показываться людям.

- То-то и оно, что такое впервой. Молчал столько лет на печи. А тут посредь ночи как закричит -- поднимайтесь, люди! Беда! Всех переполошил. Тятя ругается, мать и жена мальцов успокоить не могут. И никто не заметил, как дед из избы утёк. Почуял, видать, что-то, - возразил высоченный мужик. - Да ещё старшие ребята ушли с вечера. Колобродят где-то, и послать за дедом некого.

- Да у него что чуйка, что голова -- набекрень от старости. Проспится под кустом и вернётся, - попытался возразить крепыш.

- Дедко! Ушкан! - заорал Велимир.

Остановился и прислушался -- не раздастся ли какой звук в ответ. Тишина.

Но по плечам здоровяка прошла дрожь. Ага, почуял Ешкин взгляд. Хорошо! Видать, её сила не пропала, не утекла в землю.

Ночные прохожие вошли в лес.

А звуки бубна, которые, видать, были слышны только полуночнице да сбежавшему Ушкану, оборвались.

Ешка замерла. Многое, очень многое, напомнило ей имя прыткого деда. И поняла она многое... К примеру, сколько зим и лет промчалось, пока она кормила собой подземный народец. Другой бы на её месте давно землёю стал. Но только не она.

Ну что ж, пора начать новую жизнь со старой встречи.

И полуночница легкими, летучими шагами двинулась в лес. Но не по тропе, которой прошли люди.

1

Полуночницей Ешка стала не вдруг, и уж совсем не сразу это осознала.

А началось всё с ночи, когда она, пятилетняя, ещё спала в зыбке, которая стала мала ей. И Ешка подгибала ноги, пинала во сне пятками плетённый из лубка борт -- раскачивала сама себя.

Случились три неурожайных осени подряд, и от бескормицы новые ребята не народились. Оттого в избе стало пусто и тихо.

В предзимок бабку Шушару дядья с почестями вывели из избы под руки -- помирать в лесу, в урочище Мары. Всё равно толку от неё не стало: стара и больна; пестовать в зыбке некого, а мести пол скоро малая Ешка начнёт. Мать уже приучала её к помелу. Да и старшому дяде, кряжистому, уже седоватому мужику, повезло найти безродную девку, которая согласилась пойти за него.

Ешка проснулась средь ночи. На широкой лавке всхрапывал тятя, к его боку прильнула мать. В махонькое оконце над ними светила полная луна. С полатей свесил голову меньшой дядя и во сне шлёпал губами. Видать, глядел, как тешится старшой с новожёнкой Гулькой, да и заснул так.

Эта Гулька страсть как не нравилась Ешке. Ела много хлеба, да ещё норовила стянуть репку из ларя в сенях. Обтирала её передником и жевала за спиной матери, пока она возилась с чугунками у печи. На Гулькиных зубах хрустели песчинки.

Новожёнка тайком показывала Ешке кулак -- молчи, мол.

Голодная Ешка не ревела и зорко наблюдала за матерью. Как только она вытащит горшок с пареным зерном, вот тогда Ешка зальётся слезами, завопит громко: есть хочу!

А Гулька могла схватить плошку -- давай помогу, покормлю чадо - и точно так же, тайком, совать одну ложку в Ешкин рот, другую -- в свой.

А сейчас она спала, раскинувшись, уронив одну ногу с лавки. Голая. И мохнатая сюка как напоказ.

От двери скользнула тень. Ешка скривила рот, но зареветь побоялась: тятя и дядья проснутся. А тень приблизилась к зыбке и тронула верёвки.

Под тихое укачивание начали сами собой закрываться глаза. Когда же в полудрёме Ешка вскинула веки, то увидела, что это не тень, а бабка Шушара. Только лицо темно, как сажа, а на нём -- красные глаза.

- Шшшшш... - точно шкворчание сала в чугунке, прозвучал знакомый голос.

- Баба, баба... - отозвалась Ешка.

- Шшшшш... - ещё раз прошипела тень и двинулась к лавке, на которой спали старшой с новожёнкой.

Ешка уселась в зыбке.

А Шушара плюнула на живот Гульке и пропала, как и не было её.

Соскучившаяся по бабке Ешка подняла рёв. Проснулись и заругались тятя и дядья. Мать зажгла лучину, осмотрела дитя и стала быстро-быстро качать люльку. Но Ешка всё звала бабку.

- Крикливое чадо, - раздался Гулькин голос. - И прожорливое. Ровно обменница какая [обменник, обменыш - ребёнок, подброшенный нежитью вместо родного].

- Своего роди! - огрызнулась мать и взяла Ешку на руки.

- Уж рожу, - пообещала Гулька и завертелась под одеялом из шкур, пристраиваясь к мужу.

Ешка так и уснула, положив голову на материнское плечо.

Но Гульке не пришлось родить.

Как только потеплели ветра и почернели сугробы, тятя взял Ешку и с дядьями ушёл на несколько дней в соседскую избу, к свояку. Ешка разверещалась, как порося, и тятя показал ей из чужой изгороди метавшуюся в хлопотах от колодца к избе мать. Пообещал медовую коврижку и красную ленту, если замолчит.

И Ешка притихла. Не из-за тятиных посулов, а потому, что вдруг поняла суть тихих пересудов и шепотков всех, кто побывал у свояка: ребёнок сжёг Гульку изнутри и вышел -- чёрный, как головёшка. Не иначе, она понесла от Огненного змея [сластолюбивый дух, славянский инкуб]. Теперь Гульке прижгут сюку калёным железом, чтобы не допустить другого соития с Огненным, и выгонят из села.

Старшой дядя всё сокрушался, винился всем и каждому: ну не знал он ничего о Гульке, только удивлялся, отчего ж молодая девка такая имливая с самого первого разу. Клял свой уд и обещал стать лесовиком-ушельцем.

А Ешка, вновь оказавшись в родной избе, которая стала такой пустой и просторной, вдруг загрустила и по охальнице Гульке, и по сердитому старшому дяде.

Но долго тосковать не пришлось: родился брат, потом другой, меньшой дядя привёл новожёнку, и горохом из рваного подола посыпались племянники. Ешка волчком крутилась в избе: варила, мела, полоскала свивальники, качала две зыбки разом, пела, баюкала, таскала воду. А ещё училась чесать лён, прясть, ткать и шить, почитать Род и жить в Яви так так, чтобы не обидеть ни Навь, ни Правь.

Был ещё Бог-на-кресте, которого заставляли уважать княжьи люди, но в Ешкином селе его не приняли. С князем не потягаешься, вот и навесили на шеи шнурки с фигурками, а в избу не всякий пустил.

Когда ей пошёл седьмой годок, Ешку взяли в поле -- полоть репу. Работа так и прильнула к её рукам, будто не впервой продёргивать ростки.

- Глянь-ко, у неё руки ровно грабли, - услышала Ешка далеко за спиной шёпот дядиной жены. - Так и снуют. Умелая девка. Не бывает такого в её лета.

- Смотри, не сурочь! [сурочить -- сглазить] Везде поспевает, - с тревожной гордостью ответила мать.

- Поди, домовик ей зыбку качал, - с завистью молвила тётка.

А Ешка, перебирая ловкими пальцами листья репы, тягая за зелёные вихры сорные травки, будто не приняла похвалы. Вспомнила, как к ней приходила бабка Шушмара.

И такой тоской зашлось сердце, что с носа закапало -- не то пот, не то слёзы. Вот не погнали бы из избы старуху, не поддалась бы Огненному Змею Гулька, не ушёл бы в леса старшой дядя... Была б у неё сейчас сестра-помощница. Или брат-защитник... Малые-то когда ещё подрастут.

Ай! Ветхий, расползшийся лапоть не защитил большой палец ноги, и Ешка поранила его не то о камешек, не то о деревяшку. Из-под ногтя выступила кровь.

Ешка плюхнулась на задницу, обхватила ногу - беда! Ноготь, конечно, сойдёт. И болеть будет долго. Перевязать бы чем. Нет, мать звать не нужно -- даст затрещину и отругает. Тяте нажалуется.

Ешка принялась грызть дырку в уголке старого головного платка -- порвать на перевязку. И чем сильнее болел палец, тем крепче дёргала она ткань. Успеть бы, а то вот-вот мать с тёткой подойдут и увидят нерасторопную, неловкую клушу. Но вместо их платков и панёв средь зарослей трав показалась рубище из дерюги, какой только телегу покрывать.

Ешка подняла глаза: перед ней стояла нежить. Морда синяя, голодная, всклокоченные волосы с застрявшим мусором, руки когтистые, загребущие. И солнце ударило такой жарой, что пот и слёзы разом высохли.

Полуденница! Удавит сейчас... Или кровь выпьет -- вон как уставилась на пораненный палец.

- Мама! - хотела крикнуть Ешка и не смогла: тягучий воздух застрял в горле.

Полуденница ощерилась. Из-под верхней сморщенной губы показались тёмные клыки размером с мизинец. В уголках рта запузырилась голодная слюна.

И тут Ешка нашлась: вырвала с корнем пучок травы, бросила его в нежить со словами:

- Вот тебе полынь, сгинь, нежить, сгинь!

Откуда взялись слова, которых она сроду не слышала?

Но ведь взялись же! Полуденница задрожала, её тело точно распалось, и каждая его частица закружилась в вихре-суховее. Он поднялся вверх, и на минуту закрыл солнце, которое стало белым пятном в тёмном шевелившемся облаке.

- Е-еш-ка-а! - словно сквозь толщу воды услышала Ешка голос матери. Кинулась на него, не обращая внимания на резкую боль.

Тётка лежала на земле, раскинув испачканные землёй руки. Из носа, ушей, рта текла сукровица; лицо было тёмным до синевы. Вот до кого добралась полуденница... вместо Ешки.

- От солнца это у неё, - прошептала мать.

Как же, от солнца! Ешка хотела возразить, но смолчала. Неужели мать и тётка не увидели полуденницу? Теперь она, насытившаяся, тяжёлая отнятым дыханием и кровью, устало свалится где-нибудь в овраге до следующего солнцепёка.

Откуда про это узнала Ешка? Люди всякое горазды сболтнуть, сорят словами, а малые да глупые этот сор тягают. Но Ешка не догадалась тогда, что всё уже было в её голове и судьбе.

С тех пор она узнавала всех, кто жил рядом с людьми и оставался незримым: и кикимор, и вазилу [добрый дух, помогающий по хозяйству], и русалок. Они кишмя кишели вокруг, норовя отнять жизнь или просто покормиться. Иногда шутили, веселились. Но их можно было обуздать, подчинить. Даже обычному человеку. А уж Ешке...

Сначала она одолела матоху [зловредный дух], которая, прицепившись к кому-нибудь, насылала страх. С каждым, наверное, такое было: накатит ужас и заставит покрыться потом и задрожать, оцепенеть или зайтись в крике. А то и броситься бежать. Если такое случится в лесу или на болоте -- всё, пропасть человеку, загнанному своим страхом.

Ешкин палец распух, почернел, по всей ноге вздулись багровые жилы. А уж болело-то как! Мать печально кивнула тяте, и он стал калить в печке сапожное шило.

Ешка вспомнила о несчастной Гульке и забилась в материнских руках. Нет, нет, нет! Не надо калёного железа!

А потом сквозь слёзы различила полупрозрачную страшилу величиной с курицу-несушку, которая так и норовила сесть Ешке на голову.

Матоха! Это из-за неё страшно до помутнения рассудка: вот взяла бы, да и умчалась из избы! Лучше помереть от болезни, чем позволить жечь своё тело.

Ешка посмотрела на острие шила, ярко-красное от жара и... плюнула в матоху. Тварь скукожилась, забилась и рассыпалась в тёмном воздухе избы.

Ешка и не заметила, как тятя шилом проколол чёрные волдыри на ноге. Только зашипело да палёным запахло.

А вот как стали давить гной, она завыла пуще волчицы. И от боли потеряла себя в беспамятстве.

Очнулась ночью, которая уже не была для неё тёмной -- какой ж это мрак, когда глаза всё видят. У лавки дремала мать, положив кудлатую голову на Ешкину ладонь. Ешка высвободилась, встала и, острожно наступая на обвязанную тряпицей ногу, пошла из избы. Как была -- простоволосая, без пояска, босая. Двинулась туда, где подлунный мир томился в своих снах, маялся, метался, помирал, чтобы ожить с первыми лучами солнца.

Ешка легко перебирала ступнями по натоптанной в камень дороге меж кривоватыми рядами изб. Будто и не гнил у неё палец. Как такое возможно? А вот так -- ночь всё изменила.

Возле низкой -- окошком к земле -- избёнки она остановилась. Вокруг трубы шевелились мелкие безглазые твари, кормясь чьей-то мукой. Ай, плохо отходит кто-то из стариков - ему срок пришёл, а он всё за жизнь цепляется. И не ведает, что на все поколения притягивает болезни и беды.

Может, и правы были тятя с дядьями, когда отвели бабку Шушмару в лес, как это водилось в их селе. Без неё Ешке плохо. Но когда пришёл бы бабкин час помереть и открылась ворота самой Мары, кто бы в них пролез с той стороны, которую людям и упоминать нельзя? Но это людям, а Ешка теперь другая. Иначе отчего тогда безглазые, почуяв её, с тихим клёкотом попрятались под стреху крыши?

Ешка вошла в открытую калитку, хотя раньше бы никогда не решилась на такое -- сунуться без спросу в чужой двор. А сейчас вроде как ей право дано.

Первым это признал пёс, заскулил, припал на брюхо.

Она толкнула низкую дверь, миновала сени. В избе сразу же лучина уронила окалину в плошку с водой, зашипела и погасла. Женщина, которая клевала носом у стола, умиротворённо вздохнула и стала глубоко дышать, посапывая -- заснула.

А дед на лавке захрипел -- ему перед уходом было дано увидеть Ешку. Она подошла к лавке и поманила его, улыбнулась -- мол, не бойся, старче, ступай куда положено.

Однако дед выпучил глаза, задёргался, трясшейся рукой, вторая-то легла плетью вдоль тела, вцепился в рубаху на груди. Видно, уже не смог дышать. А глазами, острыми только для потемок Мары и незрячими для этого мира, поискал что-то в углу. Ешка, по малолетству любопытная, тоже глянула и скривилась: старику понадобился Бог-на-Кресте.

Этот Бог висел у каждого на шее, был во многих избах, занимал новый домище, рубленный из сосны (дуба народ пожалел), на краю села. Никому не мешал, но и пользы от него никакой. И уж точно не помогал задержаться в мире дольше того, чем предназначено. Наоборот, если верить словам его служек, был горазд спровадить туда, откуда ходу назад никому нет: ни уверовавшему в него, ни славящему Род.

Ешке раньше до Бога-на-Кресте не было дела. А теперь вдруг стало: он помешал больному старику уйти чисто. Из-за него могут объявиться в избе анчутки [злобные проказливые духи] или прийти упирцы [выходцы из Нави]. Или ещё кто, Ешке пока неизвестный. И тогда всему селу будет плохо.

И Ешка подошла и накрыла ладонью сухой, покрытый коркой рот старика.

Всё.

Уходя, взяла кочергу и с размаху саданула ею по глиняному горшку со щами.

Женщина подскочила, завертела головой в темноте. Подошла к печке, вынула угольку для лучины. Затеплила её, глянула на деда и стала будить мужа.

Вот и ладно!

Утром придут старухи обряжать покойного и похвалят хозяйку: умница, горшок с наваром разбила, улестила жителей Нави, оказала им забытую из-за крестового бога почесть.

Ешка повернула домой.

Утром мать стянула повязку с больной ноги и обмерла: палец блестел здоровым ногтем. Подумала-подумала и ничего не сказала тяте. Только перестала класть в сенях кусок хлеба вострухе [хранительнице дев и их чести]: теперь нет нужды стеречь дочку. Она сама о себе позаботится. Знать бы ещё, кем станет, как наспеет и уронит первую кровь...

А Ешке было невдомёк об этом задуматься. Какая разница, кто она?

Пока ей не стукнул двенадцатый годок и не пришла пора идти в Круг, тайный хоровод.

Его стали водить в лесу в полнолуние, хоронясь от княжьих людей и стороннего взгляда. Служки Бога-на-Кресте отобрали у людей общую радость, запретили праздники и обряды. Но где, как не в Круге, показать будущих женихов и невест, дать волю желаниям и напоить мир любовью? А её ждали засеянные поля, леса с цветущими ягодными кустарниками, озеро, где нерестилась рыба.

К вечеру мать нарядила Ешку в новую рубаху и красный сарафан, повязала под мышками кушак. И наказала не уходить с поляны, где будет Круг. До самого утра. И её с тятей не искать. Ешка станет слыть девкой, и с завтрашнего дня спрос с неё другой.

Ешка прыгала от радости рядом с гордыми родителями и не подозревала, что уже не вернётся домой.

Она продрогла в стылом и влажном лесу. Но на поляне было столько народу, что ощущение холода пропало. А уж когда затянули песню да пошли, взявшись за руки, кружить по мокрой и скользкой траве -- сначала медленно, а потом всё быстрей и быстрей, -- Ешка почувствовала жар. Так и подбивало мчаться, чтобы ветер дул в пылавшие щёки.

Хоровод стал распадаться на пары, в центре поляны сложили костёр, который должен был гореть всю ночь. Ешка отошла к стене деревьев и вдруг услышала вой -- протяжный и тоскливый. "Вытьян! ["поющая кость", неупокоенные останки человека, погибшего в лесу]" - сразу подумала она и пожалела лесную тварь, обречённую на вечное одиночество. Вой снова взвился над головами счастливых, разгорячённых хороводом людей, отскочил от взявшегося пламенем костра и полетел в звёздное небо к круглому оку луны.

Ешка встревожилась и тронула за руку парнишку, который тоже, как Ешка, по малолетству ходил во внешнем круге и не имел пары:

- Чего-то вытьян голосит, - сказала она.

Парнишка покосился на неё и отошёл. Ешка поняла, что слышит вытьяна только она. Но не догадалась тогда, что "поющая кость" хотел предупредить народ о страшном предательстве.

Не все селяне остались верны Роду, многие из них впустили в душу Бога-на-Кресте. Тайно доложили служкам крестового о запретном хороводе. И князь прислал лихих людей чинить расправу над ослушниками. Были среди них и те, кто жил разбоем и смертоубийством, прикрывая злосердие фигуркой крестового, болтавшейся на шеях на кожаном шнурке.

Ешка и вздохнуть не успела, как на голове оказался мешок, сильные руки сграбастали её и потащили куда-то. Услышала только отчаянные крики и женский визг.

Как же так! Матушка! Тятя! Почему не защитил Род своих детей?

Ешка забилась, как одержимая, пока страшный удар в ухо не прекратил её страдания.

Сначала она услышала голоса:

- На что малую приволок? - хрипло спросил один.

- Так она высоченная. Подумал, девка, - стал оправдываться другой.

Ешка видела перед собой только темень -- настоящую, густую, застлавшую глаза. И поняла, что голова по-прежнему в мешке.

А вот сарафана с рубашкой не было -- живот и ноги холодил ветер. Руки связаны за стволом дерева или столба.

- Ну и имай её сам, - загоготал первый.

Грубые пальцы с заусенистыми ногтями тронули Ешкину сюку.

- Не можно, - заявил второй. - Она точно кровей ещё не роняла. И не мохната -- три волосинки.

- А ты варежки вязать собрался? - спросил кто-то подошедший. - Али не справишься?

Женские душераздирающие вопли и вой перекрыли довольный хохот разбойников.

- А-а-а-а-а! Лю-ю-ди добрые-е-е! Не сдюжу позору-у!

- Сдюжишь! Ннна! Руки ей держи!

Ешка против воли взвизгнула. Чья-то рука сдавила, точно клещами, сосок на её плоской груди. И в этот же миг поняла: нужно, чтобы с головы стянули мешок. Не все лесные жители зрячи. Они увидят обидчиков Ешкиными глазами, помогут. Взмолилась:

- Дышать нечем! Снимите тряпку!

- Вот тебе и малая! - удивился кто-то из разбойников. - Не отпустить просит, а дыхалку ослобонить! Слухай, Ушкан, я после тебя...

Верёвка вокруг шеи ослабла, кто-то потянул мешок.

- Эй, Ушкан, не трожь! Оглазит твой уд, испортит! Они такие, лесные девки... Потом захочешь, да не сможешь!

Снова хохот.

"Да ну вас!" - сказал Ушкан и стянул мешок.

В свете разбойничьего костра на Ешку с любопытством уставилось молодое широкоскулое лицо чернявого парня.

- Ох ты!.. Ягодка-малинка! - выдохнул он и затеребил поясок на штанах.

Ешка постаралась не глядеть туда, где на земле шевелились нагие тела и слышались болезненные стоны и похотливые подначивания. Её глаза искали средь деревьев тех, кто поможет. Не допустит непотребства. Спасёт.

Тёмный, взбугрившийся жилами уд Ушкана съёжился и завалился. А парень озверел от позора перед другими разбойниками и принялся жестоко, как взрослого мужика, бить пленницу.

И ночь увидела в выпученных от боли Ешкиных глазах ту муку, которая сопровождает переход человека из Яви в Навь. А пролитая кровь впиталась в землю и закрепила никому не дознамый сговор между Ешкой и миром самой Мары...

- Братцы, да она уссалась, - сказал, отваливаясь, Ушкан, перепачканный кровью от живота до коленей. - Вот так малая... Имливей иной бляди...

Никто не откликнулся.

Ушкан огляделся: его подельники окоченели на месте. Кто над телом полонянки, разинувшей рот в крике, да так и замершей; кто поодаль костра, кто у котла.

Застыли даже языки огня и струйки пара от варева.

Из чащи тянулась нежить в белых рубищах, со стоявшими дыбом, шевелившимися, как змеи, волосами. На корявых, цвета брюха тухлой рыбы, мордах тварей не было глаз, только пасти с висячими клыками.

Макс попытался различить, кто это, даже сбегал в комнату за фонариком, в надежде выбежать на улицу и догнать человека, но когда вернулся к окну, тот уже исчез. Ночь снова была тихой и спокойной.

– Какого… – протянул он, стараясь высмотреть фигуру – не могла она так быстро пройти через всё поле, если только не обладала скоростью болида. Но на улице так никого и не появилось, ни спустя минуту, ни спустя пять.

Плюнув на всё, Макс наконец вернулся в комнату и, стараясь не скрипеть пружинами, улёгся на раскладушку. Сон, на удивление, пришёл достаточно быстро. И только в тягучей дрёме, на задворках сознания, в голове Макса промелькнула – и сразу же исчезла – мысль о том, что ещё смутило его в фигуре.

Она шла, не приминая под собой травы.

***

Ранним утром Макса разбудил Саныч – наскоро позавтракав, выдвинулись к лесу искать совпадения с существующей нечистью. Воспоминания о ночном происшествии почти стёрлись, и Макс уже не различал, было ли это сном, или он действительно видел кого-то посреди ночи.

А может, померещилось?

– Всю нечисть, – методично говорил Саныч, обмазывая кору деревьев какой-то смесью и хмыкая, смотря на реакцию. – Можно определить по тем или иным признакам. Вся нечисть ведёт себя по-разному, но в целом, у каждой есть свои повадки, поведение. Следы, в конце-концов. Например, сейчас проверяем Егеря-отца – будь это он, деревья в округе были бы помолодевшими. Ему главное что? Правильно, природу сохранить всеми силами. А может из местных кто взял, да срубил старое дерево – вот и обрушил на себя гнев. Но нет, на него не похоже, – всматривался он, трогая руками один из тополей.

– А откуда… Откуда все эти повадки известны? – спросил Макс, попутно осматривая своё дерево. – Опыт?

– И опыт. Ну да, опыт по большей части, – бросил Саныч. – Бюро же вообще со времён НКВД работает. Некоторой нечисти по несколько сотен лет. Вот и тогда ездили такие, как мы, избавлялись методом тыка. Всё в архивах лежит, прячут всю документацию на секретных объектах. Потом, вроде, КГБшники этим начали заниматься. Ну и по сей день, то под тем, то под тем грифом “секретно” ходим. Ладно, пошли отсюда. Тут ничего, походу. Нужно к местным пойти, поспрашивать, особенно насчёт Никитишны.

Весь день провели за разговорами – обращались и к продавщице местного сельпо, и к старику, сидящему на лавочке на одной из улиц, и к молодой женщине, развешивающей бельё во дворе. Все как один заверяли, что пропаж раньше не было, в числе пропавших – древняя Никитишна и молодой парень из города, который переехал недавно, но мог просто уехать одним днём.

– Что-то тут неладно… – рассуждал Саныч, почёсывая подбородок. – Ладно парень, но чтоб старуха исчезла просто так? Она ж еле двигалась небось. Пошли их дома посмотрим.

Дома, на удивление, находились рядом – с краю деревни, одинокими монолитами покорно ожидали возвращения своих хозяев. Саныч излазил оба двора, но так и не нашёл ничего интересного.

Солнце уже затухало, теряясь за кромкой леса. Пора было возвращаться.

– Гадство, – размышлял Саныч по пути до дома. – Второй день торчим, и никаких зацепок. Ни ответа, ни привета.

Макс же жутко устал за день – хотелось поужинать и провалиться в крепкий сон, ни о чём не думая и не переживая.

Так и получилось – поужинали быстро, несмотря на то, что Саныч в этот раз разговорился с хозяином дома, выслушав множество рассказов о том, как живёт Роговино, и почему этот край самый красивый чуть ли не во всей России. Макс с трудом слушал их разговор, пытаясь понять смысл диалога, но как только они пошли спать и голова Макса коснулась подушки, он отключился.

Проснулся он посреди ночи. Вновь нестерпимо хотелось пить. Полежал немного, в надежде что получится уснуть вновь – но организм настойчиво требовал воды. Выходя из комнаты, Макс бросил взгляд на кровать Саныча – та пустовала.

Набрав воды, Макс по привычке взглянул в окно – и заметил Саныча, стоящего поодаль от дома и курящего сигарету. Тот не увидел его, стоя в полоборота, и, судя по всему, курил уже не первую. Макс допил и уже собирался идти спать, как вдруг заметил деталь, которая мгновенно сбила все остатки дрёмы, заставив его оцепенеть.

Саныч курил сигарету с другой стороны.

Тёмно-оранжевый, посреди бледного цвета луны ставший бурым, фильтр, едва тлел на конце сигареты. Будто почувствовав, что Макс спалил его за столь глупым занятием, Саныч повернулся к окну.

И улыбнулся.

Саныч никогда не улыбался так широко. Зрачки Саныча никогда не были настолько чёрными. И Саныч точно никогда не двигался, вывернув ноги в разные стороны так, будто бы позабыл, как ходить.

– Саныч… – протянул Макс, не в силах пошевелиться, наблюдая за тем, как что-то, имитирующее Саныча, медленно подходило к окну с той стороны.

– Тихо, – раздался позади знакомый голос. – Я сзади. Вот он, говнюк. Не оборачивайся только.

– Я не…

– Оконник. Чуть опаснее по степени, чем назревающий, но ничего. А то я думал, почему никаких следов активности. Эта тварь появляется под окнами посреди ночи, имитируя знакомых людей. Но при этом специально что-то делает не так – как если бы ты увидел, как мужик идёт по снегу, не оставляя за собой борозды. А как только чувствует, что жертва осознала, что она – не человек, начинает преследовать её. Сейчас главное не отворачиваться. Если отвернёшься, потеряешь с ней контакт, когда она тебя выбрала – убьёт. Стой ровно, не бойся.

– Ч-что делать? – Макс паниковал. Оконник тем временем подошёл вплотную к стеклу и продолжал улыбаться – рот растянулся от виска до виска, обнажая Максу зёв, полный каких-то мерцающих игл.

– Сейчас слушай внимательно. Он по большей части имитатор. Если ты вступил с ним в контакт, то единственный способ ликвидировать его – ликвидировать себя.

– В-в каком смысле? У-убить?

– Да. Вытяни в сторону правую руку.

Макс послушался – и протянул её в неизвестность, не отрывая взгляда от существа по ту сторону окна. Ладонь захолодило, а затем он почувствовал, что держит в руках что-то увесистое. Поднеся руку к лицу, он увидел, что держит в руках пистолет.

– С-саныч, я не…

– Тихо. Смотри, – рука Оконника по ту сторону расщепилась, раскрывшись как бутон, перемоталась мясными узлами – а затем в ней тоже появился ТТ, такой же, какой был у Макса в руках. – Он повторяет. Проблема для него лишь в том, что пистолет заряжен, но у тебя не взведён курок. У него – взведён.

Макс попытался рассмотреть, пока вдруг не понял, что по щекам одна за другой катятся слёзы. Оконник по ту сторону тоже начал плакать – капли, стекающие по его раскрытому в улыбке лицу, оставляли тёмные борозды.

– Не ссы. Сейчас ты подносишь пистолет к виску и стреляешь. Доверься мне. Только не зажмуривайся, понятно? Иначе убьёшь и себя, и меня – во второй раз он будет копировать всё до идеала, и больше так не получится.

– Я… Я не могу, – прошептал Макс, наблюдая как Оконник, продолжая излучать свет из раззявленной пасти, внимательно наблюдает за его движениями. – Мне страшно… Мне…

– Сейчас или никогда, Максим, – голос Саныча сзади был неумолим. – Поверь, всё будет в порядке. Просто подведи к виску – и жми на спусковой крючок. Понятно?

– П-понятно.

Макс вдохнул поглубже, дрожащей рукой приставил пистолет к голове.

– Давай!

И, глядя на копию Саныча в окне, выстрелил.

Пистолет в его руке щёлкнул.

С улицы грохнуло, а затем раздалось завывание, переходящее в шипение – тварь упала на землю, пропав из видимости.

– Не зря огнестрел брали, – хлопнул его по плечу Саныч и побежал наружу.

***

Землеград был то ли маленьким городком, то ли вовсе посёлком городского типа. Неприметные серые улочки, сейчас занесённые снегом, старые одноэтажные бараки, смурные люди, спешащие по своим делам – городок словно всем своим видом показывал, что новоприбывшим тут не рады, в надежде выдавить непрошенных гостей массивными стенами как выскочивший прыщ.

На выданные бюро деньги сняли скромно обставленную двушку в одном из бараков – из щелей поддувало, окна не мыли уже давно, старая мебель угрожающе шаталась и скрипела, но для недолгого выезда вполне хватит.

В Землеград их отправили в начале декабря – ничего толком не объяснили, сказали лишь об “увеличенной активности”. Дело было плёвым – изучи местность, выяви, что это за активность, да передай данные в бюро.

– Сонные они тут все, – протянул Саныч, доставая очередную сигарету и бросая косые взгляды на прохожих, пока они с Максом шли по улицам, осматривая городок до наступления темноты. – Как мухи.

– Или как зомби, – добавил Макс. – Что ищем-то?

– Всё, что выделяется. Надо в местную администрацию зайти, побеседуем с их главой. Пресс-карты есть, за журов сойдём. Дальше уже выявим, что да как. Пошли, – и, отбросив бычок в сторону, зашагал к главной улице.

Глава администрации Землеграда, сухой мужчина с желтоватым цветом кожи, представившийся Евгением Анатольевичем, встретил их неприветливо. Ёрзал на месте, смотря в стену белесыми невзрачными глазами, монотонно бубнил будто заготовленные ответы.

– Хорошо живём. Всё у нас хорошо. Работа есть, скотобойня пашет. Нечего тут снимать. Всё как у всех, – будто выдувал он пузыри из-под толщи воды, настолько глухой и невзрачной была его речь. – Людей можете поспрашивать – все в Землеграде рады. Скоро праздник, готовимся постепенно. Ничего интересного для вас нет. А теперь простите, работать надо.

В квартиру возвращались со смешанными чувствами – стоило бы походить ещё, поискать зацепки, но бетонные пятиэтажки уже давно заслонили собой солнце, спустив на город темень и метель.

– Да схерали они все такие неприветливые? – размышлял Саныч с сигаретой в зубах, обходя сугробы. – Что к прохожему подойдёшь – потупит и дальше двинет, что этот… Обычно когда журы в провинцию приезжают, им чуть ли не экскурсию устраивают, а тут словно выгонят на днях. Ты идёшь? – за разговором подошли к подъезду.

– Я… Я тут пока постою. Подышу немного, – ответил Макс. Саныч бросил что-то в стиле “ну дыши” и зашёл в дом.

Макс же остался на улице совсем не ради свежего воздуха. Посреди тёмного двора на качелях качался ребёнок. Вспоминая случай с Оконником, Макс постарался заметить в его поведении что-то странное – но нет, судя по всему, это был просто десятилетний мальчик, зачем-то играющий во дворе поздним вечером. Немного замешкавшись, Макс решил подойти.

– Привет, – бросил ему, когда подошёл к качели. Тот сразу остановился и с недоверием начал осматривать незнакомца. – Максим, – Макс протянул ему руку. Мальчик посмотрел на неё пару мгновений, но всё-таки пожал.

– Егор.

– Приятно познакомиться, Егор. А ты чего в такое время тут один?

– А я домой не хочу. Мама с папой со мной не разговаривают.

– В смысле?

– Ну вот так. Раньше всё хорошо было, папа меня на машине даже катал, а потом раз – и всё! Они какие-то тихие стали, мама почти не говорит со мной, даже уроки со мной не делает. Хотя раньше за двойки ругала, а сейчас не ругает даже.

– Может, они поссорились?

– Мама с папой никогда не ссорятся. Они теперь просто сидят по вечерам и молчат. И мама готовить стала невкусно, а денег на чипсы у меня нет.

– А учительнице ты об этом говорил? Или бабушке? Есть у тебя бабушка?

– А они все такие. И Ларисванна, и бабуля, и у Гоши, друга моего, тоже. Осенью всё нормально было, а потом стали молчать. А вы кто? Я вас тут не видел раньше.

– Я журналист, с коллегой приехали, репортаж про вас снимать. У вас есть что в городе интересного?

– Не, скукота. Может, поэтому и замолчали все, – Егор призадумался. – Вообще пацаны говорили, что у нас на заводе, который этот, скато…

– Скотобойня?

– Во! На ней коровы болеть стали. Ну не на ней конкретно, у нас там ещё коровник рядом. И там короче молоко будто красным стало а ещё коровёнок странный родился! И что врачей с района ждали, но те так и не приехали. Но пацаны у меня часто врут – Костя говорил, что ему в жевачке наклейка с голой тётей попалась, прикиньте? А ещё что ГТА про наш город вышла. Только ни то ни другое не показал. Врун, короче.

– Точно врун, – улыбнулся Макс. – Слушай, давай я тебя домой провожу? А то холодно уже становится, замёрзнешь тут. А завтра ещё с тобой поговорим, я вот в этом доме живу, – обернулся он и показал на строение.

– Давай! – Егор спрыгнул с качелей и подошёл к нему. – Я, кстати, в соседнем. Тогда я дома лучше в компик поиграю, я сталкера недопрошёл.

Жил Егор на втором этаже серой пятиэтажки, ближайшей к их бараку. Дверь открыла полноватая женщина. Макс было начал объяснять, где познакомился с Егором и кто он такой, но та просто пропустила сына в квартиру, посмотрела на него – даже сквозь него – абсолютно незаинтересованным взглядом, и закрыла дверь.

– Нагулялся? – встретил его дома Саныч за кухонным столом. Перед ним были разложены кнопочные телефоны, которые обычно использовались для связи с бюро. – Прикинь, тут такая глухомань, что связь не ловит совершенно. Вот, ковыряюсь, может что починю.

– Слушай, Саныч. Я тут с пацаном мелким познакомился, Егором звать. Говорит, тут все взрослые недавно будто отрешёнными стали – еле двигаются, ни на что не реагируют. Ещё что-то про коровник сказал, мол у них он на скотобойне есть, и там какая-то хрень произошла по слухам. Может, завтра наведаемся?

– А давай, – согласился Саныч, поджигая очередную сигарету. – Адрес этого коровника есть? А то чую, местный городовой нас пошлёт на три буквы.

– Вот тут не узнал.

– Ну тогда завтра снова встречаемся с пацаном – когда он там со школы, после обеда наверное возвращается? И пусть нас ведёт. Глядишь, найдём в чём причина.

На том и порешили.

Утром продолжили разбираться со связью – но всё зря, ни мобильники, ни специально взятая на крайний случай рация не ловили радиоволны.

– Бюро, ответьте, – говорил Саныч в приёмник. – Отряд зачистителей двенадцать, приём. Как слышно?

Слышно было никак.

О Егоре вспомнили уже ближе к вечеру – сгущались сумерки за окном, на городом мушками вновь роилась метель. Макс выбежал на улицу – мальчик нашёлся на том же месте, что и вчера.

– Привет! – поздоровался с ним, подойдя поближе. Егор сначала присмотрелся, а затем расплылся в улыбке.

– Привет, дядь Максим.

– Слушай, Егор. А ты можешь меня и друга моего провести к этому вашему коровнику? Больно хочется оттуда сюжет снять?

Мальчик призадумался, но уже через мгновение хитро прищурился и протянул руку.

– Тогда с вас три пачки чипсов. И кола ещё. По рукам?

– Замётано, – пожал Макс руку.

Скотобойня находилась на окраине города. Пурга уже разбушевалась, нещадно заметая дороги, автомобили, дома – на расстоянии пяти метров почти ничего не было видно. Егора, казалось, совсем не смущали погодные условия – он вёл их между улиц, петляя по знакомым переулкам и сверяясь со знакомыми только ему домами.

– Как мама? – громко спросил Макс, кутаясь в капюшон от всепроникающего ветра. – Стало лучше?

– Не! – бодро ответил Егор, продолжая идти вперёд. – Ни она, ни папа так и не говорят нормально. Они же станут нормальными? – внезапно обернулся он к Максу и посмотрел на него как-то серьёзно. – Я скучаю. Раньше я думал, что мама пилит, и у себя закрывался в компик играть, но сейчас – лучше бы пилила. Сталкер надоел уже.

– Всё нормально будет, – успокоил Макс. Взглянул на Саныча – тот незаметно кивнул. – Бывает такое, что родители обижаются. Наобижаются и перестанут.

– Ну ладно тогда, – повеселел Егор. – А то одному грустно. И скучно. Даже со Сталкером.

За разговорами дошли до массивного цеха, что возвышался громадиной над остальным городом. Егор уже было повёл к главным воротам, как вдруг остановился.

– Что такое? – спросил Макс, а затем вгляделся вперёд. Там, на фоне разбушевавшейся метели, отчётливо проглядывались силуэты.

Люди. Толпа людей безмолвно стояла перед ними, не двигаясь с места, но и не давая пройти вперёд. Макс попытался рассмотреть лица – все они были какими-то отрешёнными, бледными, будто промёрзшими на морозе.

– Что за херня? – выругался Саныч, но никто не удостоил его ответом.

А затем во вьюгу проник другой звук.

Сначала Максу показалось, что это воет ветер – но звук становился всё громче, пока наконец не перерос в отчётливое мычание.

Толпа расступилась, и из неё вышло оно.

Ростом под три метра, существо, издали напоминающее человека, но с коровьей головой, покоящейся на плечах. Именно оно издавало протяжное мычание, при этом не открывая рта. Существо секунду постояло на месте – а затем подняло свою длинную руку и указало на них пальцем.

Толпа дёрнулась, зашевелилась, и единой волной начала наступать.

– Гадство! Бежим! – Саныч одёрнул Макса, завороженного уродливым великолепием твари. Та, казалось, смотрела своими чёрными бусинками прямо в его душу, продолжая мычать.

Макс очнулся – схватил на руки уже хныкающего Егора, и они побежали назад. В темноту улиц, лабиринты переулков, перекрестия дорог. Туда, где их не найдёт безумная толпа под предводительством чего-то жуткого.

– Стоять! Налево! – крик Саныча раздался вновь. Макс вгляделся – новая толпа наступала уже спереди, стараясь взять в кольцо, окружить. Они махом перемахнули через покосившийся штакетник одного из частных домов и побежали по сугробам. Хозяин дома, очкастый пенсионер, вышел за ними прямо в майке-алкоголичке, невзирая на холод. В руке у того Макс успел заметить кухонный нож.

Егор рыдал у Макса в руках, подвывая, пока они с Санычем бежали по участкам. Снег забился в ботинки, Макс взмок; подумалось, что ещё немного, и он упадёт, не в силах встать.

– Сюда! – крикнул Саныч, стоя рядом с каким-то сараем. Толпа отстала – появилась возможность спрятаться. Макс из последних сил ввалился в постройку, и Саныч закрыл за ними дверь.

Первую минуту тяжело дышали, стараясь успокоиться. Егор тихо всхлипывал.

– Это…

– Коровомор. Ублюдки! Мрази! – Саныч внезапно разозлился, ударил кулаком по деревянной балке. – Летальная степень! Какого хрена они нас сюда заслали? Мы нихера сделать с ним не можем! Ни! Хе! Ра!

– К-коровомор? Летальная степень?

– Да, – Саныч немного успокоился. Сел на охапку сена, снял с головы шапку. – Очень редкая нечисть. Появляется в местах сельскохозяйственных угодий. Сначала коровы себя начинают плохо чувствовать – блюют, мясо гниёт, молоко с кровью появляется. А затем у одной из них рождается эта тварь. Причём растёт максимально быстро, буквально по дням. Небось вчера ещё с метр ростом бегала.

– А люди…

– Он как инфекция. Передаётся на контактирующих. Словно бешенство. Коровье, если удобно, – Саныч зло усмехнулся. – У тех разум затуманивается, они продолжают выполнять механические действия, но едины разумом и подчиняются ему. Он, видимо, говнюк, почуял что мы идём по его душу, и решил нас устранить. А мы ещё думали, чё люди такие вялые – ага, млять. Они ж тут половиной города небось на этой скотобойне трудятся, ещё с половиной и контачат. Вот и похерило всех.

– А почему… Почему мы тогда не заразились? Или вон, Егор? – Макс показал на совсем притихшего мальчика. Тот стоял в стороне и внимательно слушал их разговор, боясь пошевелиться.

– Детей эта хрень не бациллизирует. Не спрашивай, почему – не знаю. А мы тут всего пару дней, банально не успели подцепить эту хрень. Так или иначе, если он пустит свою заразу дальше, у нас полстраны будут поклоняться культу коровьей башки и резать неугодных. А потом сдохнут в один день от истощения. Твою мать! – Саныч ударил рукой об пол, и тут же осёкся.

С улицы послышалось мычание и хруст снега под десятками подошв.

– Его… Не победить? – Макс тяжело сглотнул.

– Тем, что у нас есть – нет, – отрезал Саныч. – Нам либо выбираться, либо…

Раздался хруст. Сарай заходил ходуном. Отовсюду начали раздаваться удары – казалось, ещё немного, и толпа сложит строение пополам, как карточный домик.

– Твою мать! – Саныч встал с земли, начал обеспокоенно ходить по помещению. Бросил взгляд на вновь начавшего плакать Егора – и тут же серьёзно взглянул на Макса. – Вспомнил.

– Ч-что? – от его взгляда Максу стало не по себе.

– Чистое дитя. Непорочное, испившее только молоко матери. Как единая непорочная жертва ради отсрочки мора.

– Ты не…

– Это наш единственный шанс. Мы не изгоним его полностью, скорее всего он вернётся, когда изопьёт все соки, но… Тогда мы уже будем готовы. Ему просто нужна чистая непорочная жертва, причём выданная спокой…

Договорить Саныч не успел – в лицо ему прилетел кулак.

– Ты совсем охренел?! – Макс заорал, по лицу его струились слёзы. – Это ребёнок, Саныч! Ребёнок!

– Я знаю, – припав на одно колено, ответил тот. – Но либо он, либо все мы. Либо весь город, район, а может быть и область.

– Д-дядь Максим? – Егор уставился на Макса полными слёз глазами. – О чём он? Вы же не станете…

Раздался треск дерева – и одна из дверных досок выломалась, обнажив безэмоциональные лица людей, что голыми руками отрывали куски от сарая. Там, среди них, возвышалась фигура, ожидающая, пока путь будет открыт.

– Муууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууу…

– Дядь Максим, я не понимаю… – Егор зарыдал. Толпа уже пролезала в образовавшуюся щель, расширяя её.

– Муууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууу…

– Решай, Макс, – подал блеклый голос Саныч сзади. Сарай трясся.

– Муууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууу…

– Дядь Максим…

– Муууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууу…

– Хватит! Забирай его!

Мычание мгновенно стихло. Остановилась толпа, замерев в тех же позах, но уже не пытаясь проникнуть к ним. Секунда – и люди начали исчезать из щели, втягиваясь наружу.

Макс подошёл к Егору, взял того, в ужасе молчащего, за руку – и открыл дверь.

Коровомор стоял прямо перед ними – молча оценивал их свысока, будто примеряя, стоит ли доверять. Затем изломистыми движениями нагнулся, протянул вперёд кривую руку.

Макс, не смотря Егору в лицо, взял того за плечи – и подтолкнул к существу.

На миг показалось, что ничего не изменилось – но Макс тут же увидел, как Егор беззвучно срастается с телом Коровомора, утопая в том, будто свалился в чан с молоком. Вот исчезла одна рука, затем погрузилась часть лица, закатились глаза – и спустя пару мгновений тот исчез полностью, растворившись в теле твари без остатка.

Коровомор выпрямился, засверлил Макса чёрным, как ночь, взглядом своих мертвецких глаз-бусин – и молча кивнул.

Тут же налетел очередной порыв ветра, застлав снегом всё вокруг. Россыпь хлестала по лицу, залезая в глаза, нос, и уши. А когда порыв ветра стих, Макс увидел, что ни толпы, ни твари больше нет.

Он упал на колени и беззвучно зарыдал.

***

На станции “Мощенск” стояли сорок минут. Саныч чуть ли не силой вытащил Макса на перрон – “проветримся”.

– Пошли, бабок поищем. Жрать охота, может пирожки какие будут, – и зашагал вдоль поезда. Макс, пересилив желание войти обратно, попёрся следом. – Слушай… Я понимаю, что тяжело. Но это нужно было сделать. Пацан, считай, спас целый город, а может и больше. Не бери на себя.

С Землеграда возвращались на поезде – местные будто и не заметили ничего странного, словно лишась памяти на короткий срок. Перед отъездом Макс увидел объявление “Пропал ребёнок” с фотографией Егора – в груди тогда защемило так, словно проткнули рогами.

Он так и не решился зайти к его родителям.

А даже если и зашёл бы – что сказал?

– Иногда мы вынуждены идти на такие жертвы. Работа такая, – флегматично вещал Саныч, куря сигарету и высматривая торгашек. – Да и кто он тебе, если разо…

– Заткнись.

Саныч обернулся – Макс стоял, сжав кулаки до белых костяшек, и смотрел на него исподлобья.

– Он ребёнок, Саныч. Играл в комп, гонял с друзьями, боялся одиночества. Как и многие другие дети. Но заслужил он того, что случилось? Заслужил быть проглоченным этой тварью? Заслужил? Скажи мне? А?

Макс взял Саныча за грудки и выкрикивал ему слова прямо в лицо. Плевать, уволят или что похуже – он не посмеет обесценивать жертву Егора ради него. Ради них.

– Успокойся, – отступил Саныч назад. – Я всё понимаю. Прости. Я не хотел быть резок.

Макс отступил, выдохнул. Саныч достал из пачки ещё одну сигарету и протянул ему.

– На, легче станет, – поджёг. Макс затянулся неумело, закашлялся. – Думаю, ты готов.

– К чему?

– К правде, – Саныч закурил новую уже для себя. – Бюро не изучает нечисть.

– В смысле?

– Ты думаешь, откуда я вспомнил про то, что пацанёнка можно принести в жертву? Архивы? Ага, млять, – затянулся, выдохнул. – Бюро – бывшая лаборатория. Все, кого мы устраняем – объекты, разбежавшиеся по территории страны. И мы…

Макс ударил резко, с силой. Саныч упал на бетон, закашлялся, сигарета укатилась в сторону.

– Да ты охре…

– То есть мы! Вы! Виноваты в его смерти! Мы сейчас просто исправляем ошибки каких-то идиотов, из-за которых мрут дети! И ты говоришь мне это так спокойно?! Знал бы с самого начала, никогда бы к вам не пошёл! Лучше б убили нахер! Сука! Сука! – Макс орал, кричал во всё горло, с надрывом.

– Ты с самого начала должен был, – тихо проговорил Саныч, вставая. – Твой отец…

– Что? – Макс застыл, взглянул на него с яростью. – Что мой отец…

– Тоже изучал нечисть. Был штатным сотрудником. Ставили опыты. И его отец, я уверен, тоже. Нечисть разрабатывалась для защиты – если бы америкосы пришли к нам с бомбами, мы бы ответили таким психотропным оружием, что им бы и не снилось. Но видишь, как вышло. И не думай, что ты один такой в белом пальто! Мы все повязаны в этом по уш…

– Саныч, – тихо прервал его Макс на полуслове, показывая за спину. Саныч развернулся – и оцепенел.

Их пассажирский поезд расщеплялся на части. Буквально исчезал в свете солнечных лучей, редея посреди воздуха.

– Какого…

И тут Макс услышал. Услышал звук, преследовавший его в ночных кошмарах. Услышал то, что надеялся не услышать больше никогда.

Ооооооооооооооооооооооооооооооооооооооммммммммммммммммммммммммм.

Поезд тем временем исчез полностью, растворился в бледном нарастающем свете декабрьского солнца. Свет теперь пробивался везде – из прорех между плотным строем деревьев, из окон крошечного станционного вокзала.

И с конца перрона.

– Это он, – на выдохе сказал Макс, наблюдая как многорукая чёрная многорукая фигура, на которую было тяжело смотреть без рези в глазах, ломано двигается по направлению к ним, а снег вокруг неё испаряется с шипением. – Марев.

Он оцепенел, не в силах сдвинуться с места. Вот он, конец.

Саныч достал из внутреннего кармана куртки какую-то книженцию, вытащил рацию, взглянул на неё, выругался, и откинул в сторону. Затем схватил Макса за плечи.

– Слушай сюда. Сейчас ты спрыгиваешь с перрона и бежишь по направлению, куда мы ехали, понятно? Доберись до бюро – на попутках, ещё как-нибудь, мне плевать. Сообщи, что нечисти стало слишком много, и что эта тварь вернулась.

– А-а т-ты? – Макс дрожал всем телом, с трудом различая силуэт напарника в резком свете, заполонившем всё вокруг.

– А я его задержу, – Саныч усмехнулся, посмотрел на него серьёзно. – Давай, вперёд. Щас испытаем на нём языческий молитвослов, запоёт как миленький. Пошёл!

И столкнул его вниз.

Макс упал, резко поднялся, взглянул ещё раз на Саныча – тот кивнул с грустной полуулыбкой.

И побежал.

– Да не троне меня Даждьбоже, да услышит зов и молитву мою. Да осветится путь мой, да будет всегда…

За спиной раздался крик – раздирающий, безумный. Слёзы скатывались по глазам Макса, развевались по ветру, терялись на змеях рельс. Крик продолжался долго, протяжно.

А Макс продолжал бежать.

Поезд Псков – Ленинград. 18 сентября, воскресенье. 8. 35 утра.

Потапов дважды прочитал дневник Ани, и сейчас сидел, уставившись в окно. На челюстях вздулись желваки. Дима не мешал, он прекрасно понимал чувства приятеля.

Мимо проносились обычные пейзажи: леса, едва сбрызнутые красками осени, поля и деревни.

Мужчины перекусили бутербродами с чаем из термоса и отправились перекурить в тамбур. Там Снежинский спросил:

- А потом что будем делать? Как искать нашего?

- Я так понимаю, что они сильно привязаны к своим местам. Высока вероятность, что Илья этот вернется либо в дом, либо поселится рядом.

- Ну, да, - задумчиво заметил опер, пожевав губами. – Он же не знает, что его подземное хранилище костей обнаружено. Вряд ли знал и о дневнике. Что ж, это вариант.

- Да. Но мог и поехать искать других.

Поезд сделал остановку на станции. Внутрь зашла веселая компания длинноволосых молодых людей - парни и девушки, с гитарой, портвейном и корзинкой с рыжим котом. «Хиппи», - подумал Дима. Вероятно, из деревни, с отдыха едут.

Компания расположилась на соседних местах. Молодежь много смеялась. Пели песни, звенели бутылками с пивом и вином. Снежинский слушал их разговоры и не понимал:

- Сегодня пойдем в Сайгон?.. Надо аскнуть на прайс… Скоро концерт… Слыхал, панки с гопниками снова махались?.. Витя, спой еще!

Неизвестный Витя сыграл песню, аккомпанируя себе на гитаре. Диме песня понравилась. Запомнился припев: «мои друзья всегда идут по жизни маршем, и остановки только у пивных ларьков».

- Пипл, а рассказать анекдот?

- Ну, давай!

- В армию попали хиппи, металлист и панк. Военный им говорит, чтобы бросали гранату. Хиппи: не могу, там же люди! Металлист: я тоже не могу, там же люди! Панк: а, давай, там же люди!

- Ха-ха-ха!

На следующей станции зашла группа спортивного вида молодых людей со злыми глазами. Дмитрий уж было приготовил удостоверение, ибо понял, чем всё закончится, но его остановил Потапов.

- Погоди. Если начнется, я сам. Хочу пар выпустить, настроение плохое.

Снежинский пожал плечами.

Между тем, ожидаемо гопников заинтересовала компания неформалов.

- Ты чё, волос, - спросил один из шпаны, вызвав нездоровый смех у дружков, - забыл дорогу в парикмахерскую?

Второй сунулся в корзинку к коту.

- Эй, Куклачёв, а у кота есть билет? А то выброшу щас в окно.

- Это Райдер (1), не трожь, - ответил твёрдо хозяин животного. – Кошки священные животные!

- Ты чё, чучело, смелой воды обпился? Я тебе…

Началась возня, предшествующая потасовке. Потапов встал и решительно подошел к молодёжи. Он не стал ничего говорить, а взорвался серией хлестких ударов с опущенных рук, одновременно поражая по две цели. Хулиганы падали как озимые один за другим.

Лишь один успел крикнуть, доставая нож:

- Ты чё, борода? Хули надо?

Михаил  перехватил руку с оружием и нанес один удар наотмашь. Аккуратно положил гопника на пол.

- А ну-ка сдриснули отсель, колупаи (2)! – кинул он приходящим в себя «спортсменам».

Когда всё было закончено, и ребята поблагодарили нежданного защитника, Потапов вернулся на своё место, широко улыбаясь.

- Это как их ты так? – спросил опер приятеля. – У меня разряд по боксу, но такого не видел.

- Кулачный бой, отец в детстве учил, - ответил лесник. – Потом покажу, если захочешь.

Вскоре приехали в Ленинград. Вышли на Балтийском вокзале, где их уже ждал пенсионер милиции Тимофей Львович Паль, высокий стройный брюнет с золотыми зубами и едва пробивающейся сединой в шевелюре и усах. Мужчина явно держал себя в форме, занимаясь спортом. Они пожали друг другу руки.

- Ну, что, друзья, на метро или пешком? Погодка хороша!

Выразили желание прогуляться и где-нибудь по дороге перекусить. Вышли на набережную  Обводного канала, свернули на Лиговский проспект и вышли на Невский. Дмитрий с Михаилом с удовольствием осматривались.

- Я узнал, - вещал по дороге Тимофей Львович, - да, за то время пропало несколько детей. Всего пятеро. Один, правда, нашелся: от родителей бегал. Не знаю, случайность это или нет. Что будем делать?

- Вы хорошо помните, где прикопали того мерзавца? – спросил Потапов.

- Да, - уверенно отвечал Паль. – Будто вчера всё было.

- Надо съездить проверить.

- Само собой, дорогие! Но уже давайте завтра с утра. Туда на автомобиле надо ехать. А уж сегодня, не обессудьте, надо встретить дорогих гостей, угостить как следует!

Компания остановилась на Невском, 25, у ресторана «Кавказский». Пустили их туда только как протеже их проводника, вовсю сверкающего зубами и запросто здоровающегося за руку с самыми подозрительными людьми. В те времена существовал там строгий фейсконтроль. Заходили туда иностранцы, расторговавшиеся гости с Кавказа, воры в законе, номенклатура и разная другая публика, очень непонравившаяся молодому оперу, нутром чуявшего криминал. Очевидно было, что Тимофей Львович заправлял какими-то темными делишками, но это сейчас играло их делу только на руку.

А вот кухня и отличный выбор грузинских вин понравились безмерно. Подавали знаменитый шашлык по-карски. Так что застолье и знакомство с разговорами затянулись до самого вечера, продолжившись уже на квартире у Паля.

- Жёнка на даче ночует, заготовки делает, - пояснил гостеприимный хозяин.

Ночевали у него же. А утром, не слушая возражений, он повёл новых знакомых осматривать Ленинград, попутно рассказывая об архитектуре и достопримечательностях так, будто всю жизнь проработал экскурсоводом, а не оперативником. В числе прочего, Снежинский узнал, что за «Сайгон» упоминала молодёжь в поезде. Они прошли мимо знаменитого кафе, рядом с которым прогуливались самые разные представители андеграунда. Посетили буйный бар «Жигули», находившийся чуть дальше в сторону «Владимирской». И закончили день в еще одном известном ресторане, отведав вкуснейших котлет по-киевски.

Лишь на третий день они смогли выехать за город по Рябовскому шоссе, нацелившись на Ковалёвский лес. Где, прилично углубившись, и остановились у нужного места. Оставалось лишь недоуменно переглянуться. В земле чернела пустая яма, заполненная прошлогодней листвой и опавшими сухими веточками.

- Вот те раз! – только и сказал Тимофей Львович.

- Что и требовалось доказать! – Потапов в сердцах сплюнул на землю. – Сука!

- В него несколько пуль же всадили! Не понимаю. Может, выкопал его кто-то?

- Вот это и нужно проверить, - отреагировал  Снежинский. – Нужно съездить на адрес черта этого. Если мы правы, он где-то там.

- Ну-у, - протянул Паль. – По старому адресу уже живут другие люди, я узнавал. Если он там и появлялся, то давно пропал.

- Вот как? Интересно. – Дима закурил «Приму», немного поплевавшись табаком, попавшим на язык. – А как давно пропали дети?

Бывший опер задумался.

- Точно не помню, если прям по дням. Но вскоре после того, как мы тут его прикопали. Да, точно.

- И вас это не смутило?

- Нет. С чего бы? Если людоед лежит в земле, продырявленный в нескольких местах? После таких ран не выживают, уж поверьте.

- Всё понятно, - вмешался Потапов. – Проверим подвал. Они, существа эти, любят делать схроны.

- Существа? – переспросил Тимофей Львович.

- Существа, - подтвердил Михаил. – Подвал проверим, но, сдается мне, он просто залечил раны и исчез. Плохо.

- Ладно, - сказал Паль. – Поехали тогда. По дороге расскажете, что это за существа.

По дороге Снежинский рассеянно смотрел на идущих по улицам людей. Кто шел в заботах, кто прогуливался, радуясь теплым денькам. И никто из них не знал, что где-то скрываются страшные создания, желающие их детей в качестве основного блюда.

По прибытию в нужный двор, Дима подошел к играющим там ребятам.

- Молодёжь, я слыхал, что тут где-то есть подвал с привидением или что-то вроде того?

- Не привидение, а живой мертвец, - ответил один мальчик.

- Да нет же! – встрял другой ребенок. – Людоед там жил. Но его убили.

- Не знаете, а говорите, - поставил точку третий малец. – Фашистский робот там жил после войны. Но его поймали солдаты и заложили подвал кирпичом. Вот как было!

Дима поблагодарил детвору и вернулся к машине, где курили мужчины. Рассказал про заложенный кирпичом подвал.

- Проверим?

Они вошли в нужную парадную и спустились вниз в подвал. Один вход был заделан кирпичом, судя по кладке – в два слоя. Такое и ломом не сразу сломаешь. Рядом металлическая дверь с навесным замком закрывала помещение с коммуникациями. Посовещавшись, решили обратиться в ЖЭК.

Там Снежинский сверкнул удостоверением перед управдомом, не раскрывая его. А Тимофей Львович прибег к своим уловкам, вспомнив общих знакомых и какие-то прошлые дела. Через полчаса были найдены рабочие, аккуратно вскрывшие подвал.

Внутрь заходили они трое, вооружившись фонариком. Беглый осмотр ничего не дал. Мусор, вонь, пару кошачьих трупов. Но охотники знали, что искать. И, потратив минут сорок, тщательно исследуя малейшие неровности стен, нашли потайной вход в святилище людоеда.

Помещение оказалось огромным – целая трехкомнатная квартира по площади как минимум. Стены были завешаны костями. На полу размещались круги с черепами, поставленными вплотную друг к другу. От спертого воздуха и увиденного у всех закружилась голова. Даже не считая, можно было предположить, что тут находятся останки сотен людей. По углам высились целые пирамидки черепов, каждая высотой в рост человека. Очевидно, что во времена блокады и в послевоенные годы твари было чем поживиться.

Само существо лежало в центре кругов, заснув в позе эмбриона. Тимофей Львович достал было пистолет, но Потапов его остановил.

- Он безопасен. Давайте осмотримся.

Мужчины внимательно проверили все закутки. И, не сговариваясь, закурили.

- Трындец, - только и сказал Снежинский.

Найдена также была дополнительная комнатка, служившая людоеду и складом и разделочным цехом. Стояла колода в ржавых потеках давным-давно высохшей крови, вся изрубленная за десятилетия эксплуатации. Торчал топор. Рядом в тазах лежали кости и инструменты для их очистки.

На столе обнаружились стопки книг, в основном, учебников по различным дисциплинам и иностранным языкам. Лежали несколько паспортов, пачки денег. Рядом на вбитых в стену крючках висела разнообразная одежда – от повседневной до формы служащих метрополитена и милиции.

- Однако готовился наш хлопец к подвигам основательно! – сделал вывод Паль.

Потапов бросил окурок под ноги.

- Картина, в общем-то, ясна. Искривленный, похоже, нашел жертву и забрался сюда, чтобы восстанавливаться. А в это время подвал, по случайному совпадению, и заложили намертво. На какое-то время ему хватило питания. А потом он впал в сон. Забавный случай.

- Да уж, забавный! – скривился псковский опер. – И что делать будем?

- Оставим пока тут. Он безопасен. – Михаил задумался. – Сделаю оберег. Отец научил. Если кто-то сюда проникнет, я узнаю.

- Мистика какая-то, - глухо произнес Тимофей Львович. – А работают штуки эти?

- Не знаю. Должны. Позже подумаем, как быть. А ты бы, Тимофей Львович пока приглядывал бы за этим местом. Добро?

- Сделаем.

Потапов резким движением вырвал топор из колоды. Ничего не объясняя, прошел в основной зал и там с размаху вонзил инструмент в голову людоеда. Обмакнул в выступившую глинообразную субстанцию небольшой камушек и что-то над ним прошептал. Подумав, поискал на полу в подвале еще парочку камней под амулеты. Проделав с ними схожие манипуляции, отдал их Диме и Тимофею.

- Вот и всё. Пусть, - он криво усмехнулся, - отдыхает, трудяга. Подумаем после, как его получше спрятать. Пойдемте.

Ленинградец задержался только, чтобы забрать деньги и паспорта.

Они аккуратно закрыли потайной вход, и вышли из подвала. На улице Тимофей Львович выдал рабочим по фиолетовой купюре достоинством 25 рублей и попросил в срочном порядке заложить проём кирпичом обратно. Ещё что-то им шепнул такое, что мужики в спецовках испугались. Понятное дело, вопрос шел о молчании.

Вечером, после бани, отдыхали с размахом в ресторане. Никто не морщился, когда решили разделить найденные в подвале деньги. А на следующий день попрощались, договорившись держать связь.

Потапов решил проверить захоронения. Позвонил сыновьям, попросил их о том же.

В Псков они вернулись только 1 октября. Там, возле вокзала, выпили пива. Снежинский решил еще отдохнуть недельку и побыть с семьёй. Потапов решил устроиться на работу. Поочередно договорились приглядывать за домом Сухомлинских. Пока план был такой. Дальше опер хотел попробовать запросить сводки о пропажах детей по другим ближайшим городам. На том и расстались.

***

В понедельник 10 октября Дима как обычно вышел на работу, где его ждали потрясающие новости: подозреваемый обнаружен.

- Что же вы сразу не сказали? – искренне обиделся молодой сотрудник.

- Ты и так хорошо поработал, Митя, - ответил капитан, будучи в курсе результатов его поездки. – Илья этот под постоянным наблюдением. Никуда он не денется. Да и когда говорить-то было? Мальчишка из детдома позвонил только в субботу ночью.

- Уйдет же опять! – Снежинского кольнула мысль о том, что начальство удумало присвоить все лавры себе. – Надо брать срочно.

- А что ты ему предъявишь? Дневник его приемного отца? Кости под печкой? Слова мальчика?

- А что не так с костями?

- А то, - Лебедев повысил голос, - что убийцей мог быть и Сухомлинский-старший! А если возьмем с поличным, другое дело: сразу всех повесим. Займись пока текучкой. Потом Мука тебя введет в курс дела. И не гони коней, Митя, а то наломаешь дров!

Однако у новоявленного охотника было на этот счёт своё мнение. И оно имело под собой твердую основу. Что толку, если людоеда поймают? Расстреляют его и похоронят? В клинику положат? Всё это очень опасно и непредсказуемо. Поэтому для вида выждав пару дней, он позвонил Потапову и сообщил новости. Оба они имели на этот счёт единое мнение: нужно спешить, и похоронить существо даже в обход закона.

Поэтому охотники самовольно отправились в детдом, где имели разговор с заведующей, естественно разрешившей сотрудникам поговорить с новым кочегаром, совмещавшим должности сторожа и рабочего по зданию. Вот только когда мужчины отправились в котельную, заведующая, предупрежденная Лебедевым, тут же ему и позвонила.

Когда Дима с Михаилом зашли в помещение котельной, их встретил сидящий на стульчике Илья. Он улыбался. Снежинский показал удостоверение, и только открыл рот, как кочегар его перебил:

- Давайте не будем ходить вокруг да около. Я знаю, зачем вы пришли. Так чего конкретно вы от меня хотите?

Друзья переглянулись.

- Чего хотим? – Вперед выступил Потапов. – А чего всегда охотники хотели от вас? Покойся с миром, тварь. Достаточно с тебя. Сестричку твою я успокоил. В Ленинграде твой братец лежит. Твоя очередь.

Сухомлинский усмехнулся, откровенно и издевательски.

- А вот это мы посмотрим. Хотел бы я убежать, убежал бы давно. Будто я не знаю про наблюдение! Но надоело бегать. Раньше люди нам служили как псы, боялись и приносили жертвы. Так будет снова.

- И что теперь? – спросил Дима. – Сам пойдешь с нами, или?..

- Или, - легко ответил людоед, одним плавным движением соскальзывая со стула. – Надо было охотника дождаться, в глаза посмотреть врагу.

Потапов внезапно выстрелил кулаком в лицо этому монстру в человеческом обличии. Но Илья играючи отбил атаку и засмеялся.

- Я новое поколение, решившее взять всё от человечества, чтобы с вами же эффективно этим и бороться. В том числе и методы самозащиты. Вперед, друзья!

Трое мужчин закружились, пытаясь достать друг друга. Михаил работал в стиле кулачного боя, слегка приплясывая и нанося неожиданные удары по разным траекториям. Дима вспомнил школу бокса и пытался достать противника простыми двойками. Но Сухомлинский сбивал все атаки, быстро передвигался, ныряя и уворачиваясь, выстраивая их в одну линию. И в какой-то момент, поймав руку оперативника, произвел бросок через плечо. Мужчина ударился спиной об острый угол печки, в которой сейчас горел уголь. Людоед перевернул стол, создавая препятствие. Нанес милиционеру удар ногой в голову, тот потерял сознание. Сухомлинский успел резко вывернуть милиционеру правую руку.

Эти секунды позволили Потапову сократить дистанцию и нанести серию ударов в голову и живот. Искривленный, брызнув кровью из разбитой губы, опрокинулся навзничь, сломав под собой стул. Быстро вскочил, выбросил вперед ногу, ощутимо попав охотнику по голени. Последовал мощный хук, отбросивший Михаила на кучу угля.

Потапов бросил в лицо людоеду кусок топлива, отвлекая внимание, и обхватил людоеда за пояс. Илья, падая на спину, сумел перекинуть массивного лесника через себя, кувыркнувшись, оказался сверху, и нанес сокрушительный удар в челюсть. И бил еще и еще, пока противник не отключился. Поднялся, размазывая кровь по лицу. Довольный результатом, он рассмеялся, хищно скалясь.

Теперь засунуть этих двоих в печку, и можно уходить. У него давно всё было продумано. В снятой на окраине города комнатушке ждала сумка с вещами, деньгами и новыми документами. В жизни без  необходимости на сон есть свои преимущества: он успевал всё. В том числе и взять уроки актерского мастерства у спившегося пожилого актера. Изменить внешность и незамеченным уйти от наблюдения – плёвое дело, Илья уже так делал. Не предусмотрел он лишь одного: бдительности и чуйки капитана Лебедева.

И пока Илья подволакивал тяжелое тело охотника, намереваясь целиком запихнуть того в огонь, к детскому дому уже спешила усиленная группа задержания. Продуман Лебедевым был и такой вариант, в числе прочих, как покушение на убийство (или даже убийство) сотрудника милиции. То, что молодой сотрудник не сдержится, было понятно. Но не за руку же его было держать? Для капитана Сухомлинский был обычным преступником, хоть и крайне опасным, которого следовало придать суду. Ни в какую мистику опер не верил. Сначала посадим, а остальное дело техники: признается людоед в пропажах детей как миленький. Ну, а если бы те двое и прибили ненароком тварь, тоже хороший вариант. Сопротивление при аресте.

Вот только жизнь внесла свои коррективы. Обладая немалым опытом нокаутов и нокдаунов, Снежинский сумел прийти в себя. И кое-как смог достать левой рукой табельное оружие, произведя четыре выстрела, три из которых попали в цель. Он же и привел в чувство своего товарища.

Разозленный Потапов нашел несколько металлических стержней и вбил их в голову и тело Искривленного…

Когда их увозили сотрудники милиции, охотник сокрушенно произнес:

- Криво всё вышло, Дима. – Напарник усмехнулся невесело. – Теперь надежда вся на сыновей. Они в курсе и уже едут сюда.

Что было потом? Тело людоеда таинственным образом исчезло из морга.

Благодаря протекции Лебедева, представившего дело в нужном свете, охотники легко отделались. Налицо была угроза жизни сотрудника органов. Куски арматуры в теле легко объяснялась падением в груду строительного мусора. Все дела были закрыты.

Поиски пропавшего трупа ничего не дали. Потапов с детьми потратил много лет, разыскивая Илью Сухомлинского, пока не умер от рака в 1997-м году. Его сыновья продолжили его дело, но постепенно и их энтузиазм иссяк, сведясь к простому наблюдению за захоронениями.

Снежинский получил повышение, проработал в органах до начала 90-х, пока не уволился,  полностью  разочарованный возникшей ситуацией в стране и начавшимся брожением в милиции,  и не подался в бандиты. Был застрелен в 95-м во время разборок.

Лебедев, выйдя на пенсию, написал книгу «Дневник людоеда».

Мальчик Федя вырос, отучился и стал известным кинорежиссером, блеснув дебютом «Склеп вампира».

Конец.

Альтернативная концовка.

Подземный объект. 2007 г.

В помещении, по просьбе сидящего там человека, было почти темно. Горела лишь небольшая настольная лампа. Её свет играет на пуговицах кителя, на наградах, на золотой массивной печатке и ободке длинной сигареты. Неизвестный сидит в тени, пряча лицо, курит и неторопливо читает, произвольно переворачивая листки и фотографии в толстенной папке с грифом «совершенно секретно»,  пропуская длинные графики данных и целые абзацы текста.

«Объект Тобольск – 11. 1984 - 1989 гг.

Результаты наблюдений неизвестного лица (формально усыновлен в … году супругами…) нового биологического вида, называющего себя «падший ангел», кодовое имя «Кривой».

Существо было подвергнуто попытке уничтожения следующими лицами: … Способ: пистолетные пули системы Макарова, вбитые в сердце и висок металлические штыри. Извлечение пуль и штырей привело к полному заживлению ран. Когнитивные способности в норме. Рекомендация: изучение тканей для создания препаратов, ускоряющих регенерацию. Выявлено необходимое питание: костный мозг, спинной и – особенно – головной мозг молодых человеческих особей. Из-за особенностей метаболизма поглощенные аксоны нервных клеток, стволовые клетки, нейроглии, а также кроветворные ткани (см. Приложение №1) сильно замедляют старение (деградацию систем организма): по словам наблюдаемого, ему около двух сотен лет, и это далеко не предел.

Анатомически существо полностью идентично человеку. Визуально наблюдается определенная асимметрия плечевых суставов при полном отсутствии искривления позвоночника. Причина не выяснена.

Анализ тканей «Кривого» показал, что обновленные после питания клетки тела находятся в идеальном состоянии, как и их внешний вид, включая структуру тканей и метаболизм. Лишенный питания организм покрывается черной защитной коркой на основе рогового слоя кожи. Среди его усиленных свойств - механический сдвиг, ударопрочность, регулирование потока воды и гидратации, регулирование пролиферации и инвазии микроорганизмов, инициирование воспаления за счет активации цитокинов и активности дендритных клеток, а также избирательная проницаемость для исключения токсинов, раздражителей и аллергенов. Не имеет полных аналогов в природе. (см. Приложение №2).

Период насыщения, во время которого «Кривой» сохраняет привычную человеческую форму: от одного до двух лет. (см. приложение №3). Способны питаться только человеческими тканями каждый день, не испытывая потребности во сне и привычных для нас продуктах.

Рекомендовано: взять пробы всех тканей, в т.ч. семенной жидкости.

Выводы (подробно – см. Приложение №4):

- существо способно к размножению (экспериментальные группы 1, 2 и 3), но потомство от человеческих женщин (заключённые с высшей мерой наказания преступлений) не обладает всеми свойствами биологического отца, наблюдается прогрессирующая редукция выводка, склонного к животному и хищническому образу жизни;

- самообновление, то есть способность сохранять неизменный фенотип после деления и потентность (дифференцирующий потенциал), или способность давать потомство в виде специализированных типов клеток на порядки выше, чем у всех известных организмов.

Рекомендации комиссии: группы 1 и 2 ликвидировать. Группу 3 перевести на объект «НИИ Биохимфарм-2» с целью создания биологического оружия.

Выявлен высокий уровень интеллекта в сравнении с опытной группой (см. Приложение № 5). Способности к регенерации: были ампутированы пальцы руки и ноги. Полное восстановление достигнуто за 11 дней при условии полноценного питания согласно запросам существа.  (см. Приложение № 6).

Активные мутации не обнаружены. Природа существа при данном уровне развития науки исследованию не поддается. Причина ускоренной регенерации не известна.

Переливание крови в ходе эксперимента (две группы по 10 человек + одна контрольная с хроническими заболеваниями различной степени тяжести)  привело к полному излечению и ускорению заживления наносимых ран.

Пересадка костного мозга привела к смерти реципиентов.

Рабочая версия №1: существа представляют собой параллельную ветвь эволюции. Необходимы дальнейшие исследования.

Рабочая версия № 2: вероятность внеземного происхождения в т.ч. инвазивной формы – не подтверждена.

Приводится часть протокола допроса. Полная стенограмма аудио записей – см. приложение № 7.

- Вы, ваш вид, с другой планеты?

- Я не знаю. Отец рассказывал, что дед знал. Но он давно мертв. Эти знания утрачены. Приходилось долго прятаться и выживать. Отец говорил, что мы с неба. И что люди нас раньше называли падшими ангелами. Вероятно, мы могли летать.  И умели больше. Скорее всего, мы потомки кровосмешения. Но человечество славится тем, что любит низвергать старых богов, и ставить на пьедестал новых - будь то идеи, деньги или даже люди.

- То есть, вы смертны?

- Всё имеет начало и конец.

- Вам известен способ убийства подобных вам существ?

- Нет.

- Известно ли вам местонахождение других существ?

(Подопытный медлит с ответом. Применен электрошок)

- Да, известно. Но я не смогу объяснить точно, смогу только провести.

-  Вам известен способ убийства подобных вам существ?

- Он существует, но мне неизвестен.

- В других странах существуют подобные вам?

- Мне точно неизвестно, но должны быть. Думаю, особенно в Европе.

- Как вы размножались? Что происходит, если особь женского вида беременеет от человека?

- Старались только со своими. С людьми у наших женщин получался бракованный выводок, быстро теряющий разум. Вы назвали их вампиры.

- Но вы сами питаетесь людьми.

- Вынуждены были приспособиться, будучи лишенные своих сил. Так сказал отец. Большего я про это не знаю.

В процессе допроса применены спецсредства: испытан электрошок, а также препараты СП-26, СП-36 и СП-108 («сыворотка правды»).

(Неизвестный бегло пролистал документы дальше, лишь фиксируя в памяти даты).

«Кривой», будучи лишен пищи на более чем два года, полностью покрылся черной защитной коркой. Испытуемый впал в состояние близкое к анабиозу,  подобное тому, в который впадают лягушки, змеи и т.п. (см. приложение 8), не реагируя на внешние раздражители…

… проект отложен из-за недостатка финансирования. Поставки питания прекращены. Проект заморожен на год – подписи, даты…».

Внезапно мигнул свет, погас полностью. Заработали резервные генераторы и освещение вернулось. Раздался вой сирены. Сработал сигнал внутренней связи. Неизвестный снял трубку.

- Товарищ генерал-майор, сбой в системе электропитания. Объект очнулся…

Как вовремя! Вот и настало пробуждение. Илья долго спал и набирался сил. Падший ангел улыбнулся: наконец он почувствовал слабость в защите и нашел уязвимое место - любопытство. Он понял своим нечеловеческим чутьем, что мир сильно изменился. Он найдет прочих погребенных. Их снова встретят как богов и будут приносить в жертву лучших юношей и девушек.

Генерал-майор убрал руку с телефона. Первой его мыслью было усыпить существо. Но амбиции и любопытство взяли верх. Уж больно интересные остались наработки, и перспективные возможности сулил проект. Он распорядился, чтобы в камеру Ильи Сухомлинского впустили ребенка-беспризорника, которого он давно уже приказал доставить сюда.

Включилась видеозапись. Неизвестный закурил, с интересом глядя в экран…

1- Raider – другое название шоколадного батончика Twix. Экивок на злобу дня))

2 – Колупаи (презр.):  случайные, незначительные люди.